A lifeless light surrounds us each night. Never could I imagine that something so luminous could feel so dark. It's this glow that reminds us of the dreamless existence we've been sentenced to. Now this city is full of dry eyes caught in a trance of obedience, devoid of any trace of an identity. Such a curious sight, to see bright eyes strangled by the darkness.

luminous beings are we, not this crude matter

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » closed » if I could only press rewind


if I could only press rewind

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

http://funkyimg.com/i/2w9t1.pngIF I COULD GO AND TURN BACK TIME, IF I COULD ONLY PRESS REWIND
Alaister Mackenzie, Merilyn Mackenzie
поместье Маккензи, Чарльстон; 20 апреля 1998 года; R

http://www.pichome.ru/images/2015/08/31/3FqWcfL.png
Прошёл почти год с тех пор как Алистэр покинул родной дом, оставив позади себя последнюю ссору и жирную точку. Но как это бывает, появляется он всегда так же неожиданно, как и исчезает, и Мэрилин Маккензи остаётся только надеяться, что этот бронепоезд не снесёт её с путей.

2

к о н е ц   м а р т а   1 9 9 8   г о д а Зима в Братхэйме длится далеко не три месяца. Март на настенном календаре стремительно подходит к концу, а перепады температур никак не перестанут досаждать гостям замка, кажущегося по-особенному пустым без Остары и сестёр. Приходится спасаться затопленными каминами чуть ли не с середины дня – помещения едва прогреваются и стремительно остывают, стоит огню потухнуть. Алистэр не жалуется. В каком-то смысле, дрожащие тенями стены придают антуража, заставляя чувствовать себя каким-нибудь аристократом семнадцатого века, заскучавшим и ударившимся в писательство.
А писать приходится часто. Получать скомканным пергаментом по лицу, переписывать и снова получать. Но за неполный год юноша научился читать между строк и не принимать всё близко к сердцу; с тех пор как они основались на английском материке, Бартоломью злится всё чаще, и винить его не за что. Маккензи и сам дергается от шорохов ночью, едва высыпаясь, и в следствие реагируя на любой раздражитель, словно оголённый нерв. Особенно с тех пор, как их приняли за беженцев на выходе со Скотланд-плейс на Грейт-Скотланд–ярд. За время их поездки юноше не раз приходилось применять магию, защищаясь. И всё же бороться за свою жизнь не против грабителей или мелких разбойников, а против таких же волшебников, как и он, впервые.
Когда Алистэр не пишет, заняться становится нечем, и он начинает думать. Перебирать воспоминания, как старый семейный альбом, прогонять свою жизнь, словно на киноплёнке, выявляя сюжетные повороты, которым он не придавал никакого значения в то время. Чаще всего он возвращается в июнь 1997 года. И будь у отрывков из памяти физическая оболочка – этот бы оказался протёртым до дыр.
Уже несколько дней, рассматривая ссадины на своём теле, он спрашивает себя: «Оно того стоило?» Годовое молчание, должное поставить жирную дочку в его словах, затерянных далеко в прошлом лете, показать, как глубоко поступок Мэрилин Маккензи задел его. Показал? Поставил? Только в итоге вместо победных лавров он видит заметно повзрослевшее отражение, смотрящее на него из зеркала с оттенком сожаления или жалости – ему не до разборок в оттенках эмоций. Меняются ли люди? Алистэр Маккензи не возьмётся говорить за весь мир, но оборачиваясь на свою версию из прошлого, ему хочется злорадно усмехнуться. Наивный маленький мальчишка, уверенный, что знает лучше всех. Ничего он не знает. И даже сейчас. Ни-че-го.
Не проходит много времени прежде чем юноша широким движением сдвигает стопки исписанной бумаги в один конец стола и кладёт перед собой чистый лист пергамента, тяжело роняя ладони на деревянную поверхность. Алистэр смотрит в желтеющее пятно, вслушиваясь в собственный ритм дыхания. Он сидит почти неподвижно, словно выжидая знака свыше или командного свистка. А затем резко оживляется и берёт в руки перо.

Мэрилин (всё ещё дорогая, если ты сомневалась),
Я смотрю на переполненную черновиками и всё же надеюсь, что именно этот не полетит в неё следом. Я хочу, очень хочу его написать, но, кажется, моё желание действует на процесс прямо противоположно. Мне хочется спросить: «Как у тебя дела?» Только не глупо ли начинать письмо так обыденно, когда мы оба знаем, что если уж и подбирать ему определение, то это прилагательное встанет последним в списке.
Я не знаю, как начать. Я не знаю, как правильно. А ты не рядом, чтобы сказать мне: «Правильней было не допускать этого.» Но, Мэри, вместо маховика времени в моём арсенале чистый лист и перо, а варианты их применения весьма ограничены. Зато я знаю, что не хочу больше молчать. Да и хотел, пожалуй, в первые пару дней. Жаль, что баранья упёртость – негласный перевод с древне-кельтского нашей с тобой общей фамилии. Кому как не тебе это знать лучше всех? (Только не выкидывай письмо на этой фразе. Я больше не буду так шутить, обещаю.) Я слышал ты спрашивала обо мне у Юны, и наверняка знаешь, что я спрашивал о тебе. Думаю, хватит играть в испорченную сову. По крайней мере, с меня точно хватит.
Не сомневаюсь, она уже рассказала, что я остановился в Братхэйме и живу здесь с начала года. Теперь расскажу и я. Всё в порядке. Я в сохранности и не подвергаю себя опасности больше, чем необходимо. Чистокровным волшебникам нечего бояться даже в самом Лондоне, а покидаю территорию замка я крайне редко. И всё же я понимаю, что получение тобой этого письма выглядит крайне неожиданно. Пускай, я и надеюсь, что где-то в глубине души ты знала: я не замолчу навсегда. Хотя кого я обманываю?
Ты права. Я невыносимо упёртый и совсем ещё ребёнок. Я не умею рассчитывать силы, и на неудачный тычок в бок принимаюсь колотить, что есть мочи. Хотелось бы сказать, что я изменился, но чем больше я оборачиваюсь назад, чем больше вспоминаю себя за последние года – ничего не изменилось. Я всё тот же упёртый мальчишка, правда, уже не ограниченный перспективой того, к чему привык. Как бы банально это ни звучало, восприятие мира напрямую зависит от того, насколько большой этот твой мир. Мой был крохотным, и крохотные обиды заполняли всё его пространство, принимали вид вселенских катастроф, когда на самом деле не стоили и йоты внимания. Жаль, что мне в буквальном смысле потребовался конец света, чтобы понять насколько мелочно всё, что я считал важным каких-то несколько месяцев назад.
Совсем недавно я попал в драку. Не сам, честно слово. На меня и Бартоломью напали, обознавшись – мы быстро разобрались, и никто не пострадал, не волнуйся. И всё же я поймал себя на мысли: «А что если это конец?» С тех пор эта мысль не покидала меня. Я думал о семье, о друзьях, обо всех, кого оставил в Америке, и в первую очередь я подумал о тебе. И о нашем разговоре, который мог бы оказаться последним, будь я менее удачливым. Я драматизирую, конечно. Только сути это не меняет.
Смотря на всё, что я сказал в нашу последнюю встречу, сквозь призму прожитых месяцев, я чувствую себя полнейшим идиотом. Я пытался начать письмо с извинений, но так и не подобрал нужных слов. Кто знает, может быть, нет ничего, что помогло бы починить всё то, что я сломал с беззаботностью, присущей детям. Зато я могу попытаться. И не устану пытаться, сколько бы времени на это ни ушло. Сейчас я это понимаю.
Мэри, мы знаем друг друга дольше, чем помним самих себя. Я знаю, куда метиться, чтобы сделать тебе больно. А ты знаешь, что я всегда делаю на зло, если больно мне. Только вот ты не была виновата в том, что мне не хватало храбрости защищать собственный выбор. С храбростью у меня всегда дела обстояли неважно.
Ты вовсе не заносчивая. И твоя вдохновлённость семейным делом – последнее, что я имел право ставить в укор. Тем более, когда и сам восхищался тем, как ты уверенно стремилась стать частью фирмы. Мне уверенности как раз никогда не хватало, и в какой-то мере я завидовал тебе. Хотя чего таить? Я наслышан о твоих успехах от Юны, и завидую до сих пор, потому что от Бартоломью похвал не дождёшься. (А может, я просто потерянный случай, и дело вовсе не в нём.) Горжусь я, правда, куда больше. Уверен, вместе с тобой МАМС обрёл надежду на долгое и светлое будущее, и я счастлив, что смогу быть частью всего этого, пускай только в качестве зрителя.
Я много упустил, и не надеюсь, что смогу исправить это своим письмом и даже намеченным на ближайшие месяцы возвращением. Но сдаваться я не собираюсь. Я скучаю, Мэри. И скучал все эти месяцы, только упрямства во мне оказалось больше, чем здравого смысла. Прислушайся я своим чувствам, и это письмо оказалось бы у тебя куда раньше. Настолько, что обидеться на меня смертельной обидой было бы запрещено законом.
Надеюсь, ты не выкинешь конверт, как только увидишь мой почерк и дойдёшь до конца. Хотел бы я сказать, что не жду ответа, но я буду ждать. А если не получу его, ты так просто от меня не отделаешься. Я не могу позволить себе потерять тебя из-за приступа юношеского максимализма.

P.S. Кажется, я много надеюсь, да?

P.P.S. Если вдруг возьмешься за ответ, расскажи мне всё. Всё, что посчитаешь нужным, потому что как бы я ни ценил нашу младшую сестру, мне бы хотелось узнать как твои дела из первоисточника.

С любовью и очень-очень белым флагом,
твой бумеранг Алистэр (ему говорят катись, а он всё равно возвращается обратно).

Откладывая в сторону перо, юноша с усталостью смотрит на груду бумаги в корзине у стола и спешит запаковать исписанный пергамент в конверт. Прежде чем испугается, что уже слишком поздно, и передумает. В конце концов, опоздает он тогда, когда сыграет в ящик, а до тех пор время ещё есть. И Алистэр надеется, что на этот раз оно будет на его стороне.


2 0   а п р е л я   1 9 9 8   г о д аАлистэр тяжело дышит, подбрасывая сумку в одной руке и поправляя огромный горшок с цветами в другой. Говорят, дети цветов не одобряют убийство растений, и приходится выходить из положения молодым кустом пионов, лезущих в нос и заставляющих чихать. Главное, не спрашивайте какими стараниями он добывал его, оказавшись на американской земле, и пытаясь успеть вовремя. Не успел, но игра стоила свеч. Алистэр Маккензи не простил бы себе появления без подарка, пускай, его главная часть отправилась в Америку ещё неделю назад.
В последний раз он видел эти стены прошлым летом, и нельзя сказать, что эти воспоминания отдают особым теплом в груди юноши, однако после забега на выживание почувствовать холодные мурашки испуга по спине практически невозможно. Да и некогда топтаться на пороге, выжидая готовности организма.
Не обращая внимания на громкий голос Тодо, сообщающий, что он уже спешит открывать дверь, молодой человек дергает ручку локтём и вваливается внутрь. Домовой эльф испуганно отскакивает от вторгшегося, но быстро узнаёт ранее частого гостя. Существо открывает рот, и Алистэру приходится шикнуть, чтобы его не сдали с потрохами.
Но... сэр... там уже... торт! — несчастный эльф пытается донести истину сквозь повторяющееся «ш-ш-ш», и когда из столовой доносится означающая катастрофу песня, Маккензи наконец слышит домовика и подскакивает на месте, кидая сумку в сторону.
Торт?! Юна! Стой! Юна! — он бежит так быстро, как может, стараясь перекричать громогласную семью, — Юнона Брук Маккензи, не смей загадывать желание без меня, кому говорю! — он вваливается в комнату, спотыкается, чуть не отправляет горшок с пионами в полёт на чью-то голову и наконец встаёт ровно на месте. Всё ещё тяжело дыша, Алистэр ставит куст на ближайшую поверхность, громко выдыхает и раздвигает руки в стороны, как на сцене в театре, — Успел, — вдох, — С Днём Рождения, кнопка, — наверное, он никогда не научится не вваливаться в жизнь людей с широкого шага и фейерверками за спиной.
Ну? — резко разводя руками в вопросительной манере, Алистэр изображает полное недоумение, — Свечи задувать кто будет? — на лице юноши тут же появляется самая широкая улыбка, которую он только может подарить своей младшей кузине. Стоит Юноне наконец-то загадать желание, как Маккензи спешит к ней, стискивая девушку в объятиях и стараясь отогнать странное чувство, будто он вовсе и не уезжал. Он повторяет так с каждым, кто здоровается с ним, недоумевая откуда он появился, как долго задержится и что с внешним видом молодого человека. И даже не обижается, когда глаза некоторых присутствующих округляются при виде серёжки в носу и белого пятна на голове. Привыкнут. Смирятся.
Выныривая из очередного затянувшегося приветствия, Маккензи видит искомую светлую макушку и неспешно делает шаг навстречу, смято улыбаясь. На мгновение глаза девушки кажутся ему полными ужаса или радости или... чёрт его знает, что там происходило в голове Мэрилин, и потому Алистэр театрально крутит головой вокруг себя, словно ищет кого-то ещё, кто мог вызвать шторм эмоций на её лице.
Только давай без рукоприкладства, мы же не на свадьбе, — потому что эти двое вполне могли устроить пьяное побоище. По крайней мере, в воображении юноши так точно, — Привет, — ещё один шаг навстречу, — Готовься, сейчас я сделаю что-то очень ужасное, и тебе потребуется вся твоя выдержка, чтобы не засадить мне в солнечное сплетение, — его улыбка, кажется, растёт пропорционально волнению и сбивающемуся сердечному ритму. Оказываясь напротив волшебницы, Маккензи издаёт тихий нервный смешок и в ту же секунду наклоняется, сжимая Мэрилин в коротких объятиях. — Всё-всё, худшее позади, — отшучиваясь, парень отступает назад, опять дёргает уголки губ вверх и спустя мгновение реагирует на своё имя, выкрикнутое с другого конца комнаты. Сокрушаясь, Маккензи морщит нос и идёт на зов. Не то что бы он надеялся поговорить здесь и сейчас. И всё же.

э т и м   ж е   в е ч е р о мОбстановка успокоилась ближе к вечеру, когда даже Алистэру начало казаться, что он исчерпал лимит общения на сегодня. Их можно было понять – не каждый день кто-то возвращается из кругосветного путешествия, отдалённо напоминая человека, который в него отправлялся. Внешне, разумеется, потому что обновлённой личностью Алистэр себе не казался и лишь озадаченно вскидывал бровями, когда кто-нибудь подмечал, что он стал по-другому мыслить и говорить. Людям вечно мерещатся глупости после разлуки, и обновлённый Маккензи был явно одной из этих глупостей.
Сказать по правде, юноша и сам был рад почувствовать себя повидавшим свет стариком, собравшим вокруг зазевавшихся детей. Только вот погрузиться в новый образ полностью у него не вышло. Зудящая в затылке мысль не давала Алистэру покоя, заставляя то и дело оборачиваться в поисках светлой макушки Мэрилин. Девушка так и не ответила на его письмо, а Маккензи всё ещё не умел читать мысли и не имел ни малейшего представления о том, насколько плачевно было его положение. В какой-то момент он потерял её из виду и успокоился лишь тогда, когда сбегающий силуэт мелькнул на крыльцо.
Пс, Тодо! — шикает Маккензи, останавливая домашнего эльфа, крутящегося с посудой на кухне, — А сделаешь две кружки какао? И зефира накидай, — получая быстрое согласие, дожидается заказа и, поблагодарив существо, проползает мимо оставшихся жителей дома на улицу. К его удаче он находит Мэри на крыльце, аккуратно закрывает скрипящую дверь ногой и не спеша подходит к волшебнице сбоку, оставляя вторую кружку на перилах перед ней. Он долго думал о том, как лучше будет разбить тишину, длившуюся почти целый год. Но вопрос вырывается, не посоветовавшись с головой:
Медитируешь? — поднимая глаза на Мэрилин, он улыбается виноватой улыбкой.

3

начало апреля 1998

Мэрилин  была тем человеком, который скрупулезно хранил любую вещь, которая содержала в себе хоть какое-то воспоминания. Это могла бы какая-то игрушка, подаренная отцом или талончик на театральную постановку, на которую они ходили всей семьей, золотые звёздочки. Помнится, тогда Мэрилин не могла никак придумать, что делать с Юной и её характером «если хочу что-то, то получаю или начинаю плакать» и именно тога были придуманы детские звёздочки, которые она аккуратно вырезала из бумаги и покрывала тонким слоем золотой фольги из под шоколадок. Только это помогало ей добиваться от младшей сестры чего-то, и главное, этот план работал даже лучше, чем мог бы. Но сейчас история не об этом.
Одной из самых важных составляющих её воспоминаний и вещей, которые они в себе хранили, были письма. За всё время их накопилось большое количество, многие из них приходили к ней из-за океана, другая часть – от школьных друзей во время каникул или, наоборот, от родни, которая в момент учебы оставалась в Чарльстоне. Тут были и рисунки единорогов от Юноны, которых она высылала ей ещё на первых курсах под чутким руководством матери, и какие-то советы короткими записками, которые Аделайн подсовывала ей под дверь, и там же были написаны пожелания о хорошем дне. Вечере. Чему угодно.
Не самая большая стопка была от Алистэра, и то, это были скорее сохраненные переписки, когда они перекидывались ими, сидя за разными партами. Писем они, как таковых, почти не писали. И сейчас, когда у Юны накопилось их большое количество за прошедший год, у Мэрилин не было ни одного.
До сегодняшнего дня.
Окно в её комнату было открыто – она как раз проветривала помещение после теплого весеннего дня, готовясь ко сну. Неожиданно в её комнату влетает светлый неясыть, отчего Маккензи резко дёргается в сторону. А что? Несколько раз она уже ловила своей головой летучих мышей, и это не было чем-то, что хотелось бы повторить ещё пару раз в своей жизни. Так или иначе, Мэри удивлёно вскидывает брови.
Бубри? — подходя к птице, что уселась на подоконник, протягивая Маккензи свою лапу, она хмурится, — Ты не ошиблась комнатой? Юна ведь.., — но под последние лучи Солнца девушка читает чётко прописанное «Мэрилин Маккензи», и перехваченное дыхание словно мешает осознать реальность. Светловолосая оглядывается по сторонам, в надежде, что у неё будет чем угостить неясытя, но ничего не найдя, лишь виновато пожимает плечами, — Лети к остальным, думаю, они поделятся с тобой вечерней трапезой, — и последний раз погладив птицу, она смотрит, как та громко взбив крылья, поднимается в воздух, и пикирует куда-то в сторону. Сама же волшебница уже совсем успевает забыть о птице, и включив прикроватную лампу, начинает читать, внимательно ведя пальцем по каждой строчке, чувствуя, как ком подкатывает к горлу, когда она видит знакомый почерк кузена. Весь год, когда Юнона получала от него письма, Маккензи ничего не хотела видеть и читать. После первого письма, который она обнаружила в июне прошлого года, Мэри[float=right]http://funkyimg.com/i/2HGTN.gif[/float] закрылась в себе и старалась ни с кем не обсуждать эту тему более. И сейчас это было так странно читать обращение к самой себе, а то, что именно писал Алистэр заставляло её то громко вбирать в себя воздух, то тяжело вздыхать, прижимая рот к руке на строках про драку, хмурится, когда он пишет про упёртость, но чувствовать невероятное чувство спокойствия, когда он сообщает о своём возвращении. Ещё несколько раз она перечитывает письмо. И снова. И снова. Кажется через несколько раз она уже была уверена в том, что сможет произнести каждое слово закрытыми глазами. Она укладывается в кровать, забираясь с ногами под одеяло, и проводит пальцами по пожелтевшему пергаменту. Он хочет всё вернуть. Он хочет всё исправить. Отложив письмо в сторону, она хмурится, морща нос, всё ещё переваривая информацию. Мэрилин обязательно напишет ему ответ. Но ей ещё нужно многое обдумать.
Проходит несколько дней прежде, чем она садится за стол к подготовленному пергаменту на нём и пером, которое лежит аккуратно рядом. Это можно было скинуть на что угодно – работу, навалившуюся несколько внезапно, дела и встречи, о которых она успела забыть, но на которых нужно было присутствовать. Маккензи боялась просто сесть и написать то, что он от неё хотел. То, что она хотела сделать давно уже много раз. В конце концов, в какой-то момент она всё же оказывается на стуле, крепко держа перо в пальцах и окунув его в чернильницу, начинает аккуратно писать:

Эл,

Эти строки даются мне с трудом, но я только надеюсь на то, что это пока. В конце концов, не ты ли мне несколько раз повторял «Главное только начать», прежде, чем кто-либо из нас начинал ныть тебе о проблеме, с которой мы боялись столкнуться в своей жизни. Ты был поддержкой, тем самым мужским плечо и тем, кто всегда был рядом. Действительно тем, кто был достоин большего. Лучшего. И это была не я.
О, начну ли я своё письмо вот так? У меня было много времени обдумать то, что я могла бы сказать тебе, если бы мы ещё общались. Я чувствую свою вину, и на протяжении всего времени твоего отсутствия она поглощала меня с каждым днём, утягивая меня на дно, и Бубри, что принесла мне твоё письмо оказалась спасательным кругом. Или те строки, которые я читала поздним вечером.
О, пожалуйста, останови этот поток. Намного легче говорить и писать обо всем этом тогда, когда ты не смотришь на меня, тыча пальцем в щёку, но на самом деле, будь ты здесь, я бы, наверняка, опять сказала бы какую-нибудь глупость. Сделала бы что-то, что обидело бы тебя. Я всегда так поступала, и мне жаль. И пусть последнее, что произошло было финальной точкой, и я правда хочу извиниться перед тобой за это всё, но также я шепчу «Прости» за всё то, что случилось с нами ранее. Честное слово, Алистэр, как ты терпел меня? Нет, в смысле, я конечно рада, что ты выдерживал меня целых семнадцать лет, но... Приоткрой завесу?
Я... Мне хочется сказать тебе многое, но я не знаю, с какой стороны подойти. Мне кажется, никакие слова не смогут описать моих чувств к тебе, и главное, я сама не могу разобраться с ними уже долгое время. Что это, Эл? Есть ли этому какое-то объяснение? Ты ведь пишешь книги, а не я, и это ещё одна причина, почему я боюсь ударить носом в грязь, после того, что ты написал мне.
Я устроилась в МАМС, ты знаешь? Хотя, как ты уже сам сказал – общение с Юной вряд ли упустило этот момент. Мне даже интересно, что она ещё писала. Я никогда не спрашивала, а она, видимо, решила не давить. Так или иначе, когда-то давно папа водил нас на экскурсию, помнишь? Тогда мы видели много потрепанного вида мужчин, потных и грязных, а из-за отсутствия сил некоторые из них уже были не готовы поднять волшебную палочку к концу рабочего дня. А теперь шутка – этим занимаюсь и я. Конечно, мне с ними не сравнится... Никогда, но я правда стараюсь. Я знаю, что для тебя всё это было не важно. Мне приятно читать твои слова по поводу компании, но я знаю, Эл, знаю, что ты никогда не хотел заниматься этим, и, наверное, интересовался происходящим только из вежливости. Только почему я не смогла додуматься об этом год назад, несколько по-дурацкому попытавшись провести мир вокруг пальца, приглашая тебя через отца в фирму, только бы ты не уезжал. Хм, сложный вопрос, и та самая загадка, которую я до сих пор не могу для себя раскрыть.
Я не хотела, чтобы ты уезжал. Я волновалась, и кажется не зря – несколько раз я прижимала руку ко рту, пока читала о том, что ты и в драку попал, и ещё про происходящее в Англии. И я уверена, что у тебя ещё было много опасных приключений, которые ты просто решил опустить, иначе мои волосы превратились бы в седые в считанные секунды. Я переживала, что ты не вернешься. Я злилась, что ты бросаешь нас здесь, словно тебе всё это было не важно. Мы были не важны.
Я была не важна.
Мне кажется, теперь я только ещё сильнее запуталась. Я просто хочу, чтобы мы разобрались со всем этим по твоему приезду. Я чертовски устала нести всё это в себе, и я просто хочу отпустить эту ситуацию. Я просто хочу, чтобы всё встало на свои места, чтобы было как прежде.
Всё то важное, что я упустила здесь, я обязательно расскажу при встрече. Если не испугаюсь своей собственной правды.
Я рада, что ты возвращаешься. я скучала скучаю Рада, потому что у меня будет шанс извиниться перед тобой лично за всё то дерьмо, которое я сделала.

Спасибо, что написал мне. Это... Я ценю это. Очень сильно.
твоя курица Мэри.
(потому что ей говорят дельные вещи, а она только «кококо» в ответ)

Она тяжело вздыхает, откладывая перо и перечитывая всё то, что написала. Она не привыкла переписывать всё снова и снова, именно поэтому делала всё неторопясь. Поднимаясь с места, ей хватает получала для того, чтобы добраться до птиц, и подхватив на руку свою сову, прикрепить ей на лапу письмо и отправить её в путь. Пусть оно дойдёт. Пусть у неё и правда будет шанс всё исправить.

20 апреля, почти задутые свечи на торте
Стоя сейчас здесь в кругу всех родственников, которые пришли на празднование, Мэрилин подумала только о том, насколько время быстротечно. Ещё совсем недавно маленькая Юнона стояла обоими ногами на высоком стуле, упираясь ладонями в стол и оглядывая всех своих гостей, радостно смеясь. А что теперь? Она стоит перед всеми, сложа руки вместе, пока Аделайн вместе с отцом вносила в комнату торт в затемненной комнате, а все они дружно начинают петь «С днём рождения тебя», и почти никто не замечает, чего не хватает. Или кого.
Или замечают, но просто не подают виду, потому что это бы задело за живое сразу же несколько человек. Мэрилин оглядывает всех с улыбкой, протягивая «С днём рождения, Юна-а», а в голове неопределенно стрельнула о том, что будь здесь их мужская затычка в заднице, то обязательно у них был бы гитарный аккомпанемент. А может быть, он мог заставить сделать это и саму старшую Макккензи, как когда-то давно, когда заставил её взять гитару в руки.
Так или иначе, всё это было неважно. Пусть Эл и обещал вернуться совсем скоро, это ведь не означало, что прямо сейчас. Сегодня. В эту секунду. И когда Юна уже нагибается над тортом, громкие шаги и крик на другой стороне комнаты заставляет всю семью повернуть в ту сторону голову. Некоторые издают непонятный возглас. Другие молча таращатся на молодого человека, словно это был совсем не их Алистэр Маккензи. Мэрилин и сама раскрывает рот, не сразу вспомнив о том, что его нужно держать закрытым.
Когда всё же он заставляет всех опомниться, то свечи на торте великодушно задуваются, а самого родственника каждый по очереди начинает обнимать, расспрашивая о том, как он успел, шутя про автографы, которые каждый из них должен получить. И конечно же, явно удивляясь тому, что произошло с его внешностью. Она успевает перекинуться парой фраз с бабушкой, прежде, чем Эл настигает её достаточно внезапно, делая к ней шаг вперёд. Волшебница испытывает такую палитру эмоций одновременно, что не хочет видеть себя со стороны, поэтому когда Маккензи говорит что-то про свадьбы и битвы титанов, она лишь складывает руки на груди, и хмыкнув, отводит взгляд в сторону:
Думаю, Юна бы расстроилась, если бы мы подрались, — ей приходится повернуть в его сторону голову тогда, когда он говорит «Привет», и прежде, чем ответить ему, добавляет что-то про солнечное сплетение, — Брось, я бы ник.., — не успевает волшебница договорить, как молодой человек быстро наклоняется к ней, обнимая её, заставляя её потеряться где-то в самой себе. Маккензи только успевает положить руку ему на спину, как он отстраняется, а прежде чем сказать ему что-нибудь ещё, успевает и вовсе пропасть из виду. Девушка лишь поднимает руки к лицу, громко выдыхая, и подхватив ближайший стакан с пуншем, быстро ретируется куда-то в толпу, прикусывая губу лишь на том моменте, когда понимает, что у неё нет возможности поговорить сейчас с Ю.

позднее, при попытке остаться наедине со своими мыслями.
У Мэрилин не только не получилось остаться одной, но также и молчать. Перехвативший её отец Алистэра завёл длинный разговор о чем-то, что даже не попыталось осесть в голове Маккензи, но она кивала головой и иногда даже пыталась вставить несколько слов. А когда же диалог сошёл на ней, то быстро извинилась, и выскользнула на улицу, где сейчас было намного прохладнее, чем в доме. А главное – тише.
Было несколько вещей, которые не давали ей покоя. Для начала, получил ли Эл письмо? Когда она писала его, то была уверена в том, что написала всё правильно, но теперь, когда молодой человек ворвался в их жизни так внезапно, хотела поскорее спрятаться под свою кровать, нежели оправдываться перед ним за то, что случилось год назад. Если получил, то будет ли он шутить? О, он всегда любил шутить. Маккензи вздохнула, опускаясь на ступеньки, прижимая руки к лицу. Второе было то, что... Твою мать, что он сделал с собой? И ладно, в меньшей степени её волновало, как выглядел писатель. В конце концов, она и сама успела за этот год сделать татуировку у себя на спине, и пусть это не сравнится с пепельным цветом волос Алистэра и его проколотым носом, тем не менее, это было больше, чем ничего. Но как раз цвет её и беспокоил.
«Зачем она вообще мне об этом рассказала?» — подумала про себя Маккензи, тяжело вздыхая и вспоминая свой разговор с сестрой. Тогда ей показалось, что это смешная шутка, и в общем-то, об этом и было сказано Юне. Ведь она и так встречалась со светловолосым! Вполне реально, что девушке привиделось не предсказание, а просто какой-то дурацкий сон. С другой стороны, тогда сестра уверяла её в том, что это был совсем не молодой человек, с которым Мэрилин провела время в романтических отношениях. Она-то видела разницу! И тогда все посмеялись. И тогда подумали, что Юнона ошиблась.
А что если нет?
Свет проливается на ступеньки, а тихий стук двери оповещает о том, что неё здесь были гости. Волшебница по привычке не думая поворачивает голову, а когда видит перед собой Эла, чувствует, как расширяются её глаза, а сама она быстро разворачивается обратно. Мягко стукнуло дно кружки о перила, а на неё падает тень Маккензи, и тихий голос его спрашивает «Медитируешь?»
Как год назад.
Она тихо хмыкает, пряча улыбку, резко дёрнув головой вперёд, отчего пряди волос укладываются на её лицо.
Сегодня точно грех находится в доме, когда там так шумно, — девушка тянет руку к кружке, мотнув головой и, наконец, подняв взгляд на светловолосого, — С возвращением, Алистэр, — она легко приподнимает в руке напиток, делая небольшой глоток, и вновь поворачивая голову вперёд, стараясь рассмотреть в надвигающейся темноте морской берег, — Мы даже делали ставки, когда ты вернешься. Кажется, придётся отдать все свои деньги Юноне, — она задумчиво прижимает кружку к своей щеке, чувствуя от неё жар, — Думаю, это всё она и её предсказания, — Мэрилин осекается, тихо кашлянув, и вздохнув, она устремляет взгляд в кружку, снова делая глоток. Кто же знал, что слова, которые она будет произносить в первую очередь человеку, с которым не виделась так давно будут про ставки, предсказания, а не то, что она обещала сказать сама себе. Обещала сказать Алистэру в письме по его возвращению.

4

# n p :  J a y m e s   Y o u n g  –  I ' l l   B e   G o o dОн часто представлял своё возвращение. Алистэр Маккензи принадлежал той касте людей, которая существовала одной ногой в реальном мире, а другой в том, где он пытался предсказать будущее, не имея к этому никаких инструментов. Ещё не успев отплыть с материка летом прошлого года, юноша рисовал удивлённые лица родственников, встречающих его после долгих путешествий, придумывал истории, которые могли бы с ним произойти и стать темой обсуждения за праздничным столом в честь его приезда. Это помогало не чувствовать разлуку так очевидно, но, как и всё в этом мире, имело оборотную сторону монеты.
Реальность редко оказывается такой, какой мы её представляли, и реальность Алистэра Маккензи не стала исключением. Казалось бы, он видел и широкие улыбки, и удивлённые взгляды, направленные на него, его сжимали в объятиях и говорили как счастливы, что он наконец-то дома, однако мрачные тучи выделялись на пестрящем полотне дня рождения младшей кузины. Не требовалось смотреть в их направлении, чтобы бороться с холодом, идущим по спине. От короткой встречи с укором в глазах отца, от усталой радости матери, и главное, непривычного ощущения пустоты от объятий с Мэрилин. Кажется, девушка даже не двинулась, очутившись в тюрьме из тисков Маккензи, и как он бы ни хотел не придавать этому значения, списав всё на эффект неожиданности, глупо успокаивать себя. Из всех возможных причин единственная была верной – и винить в этом кого-то, кроме себя, юноша не мог.
Но принимать происходящее, как данность, тоже не собирался.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2wtik.gif[/float] — Кто бы мог подумать. Юнона совершеннолетняя, — он поднимает глаза к небу и тихо хмыкает, прислушиваясь к голосам, оставшимся за входной дверью, — А ведь вроде совсем недавно мы были на её месте, — воспоминание о кустах перед крыльцом родительского поместья всплывает в сознании, и волшебник моментально морщит нос, отгоняя видение, — Но не будем о плохом. Хорошо, что со мной у неё мало общего, — нервный смешок.
Его имя разбавляет тишину на крыльце, и Алистэр вновь чувствует странную пустоту, встретившую его в столовой. Наверняка, он драматизирует, но полное «Алистэр» звучит холоднее, чем «Эл». И даже холоднее, чем «Доркас». Отчего юноша тотчас ухмыляется и делается театрально серьёзным: «Блэйк Маккензи,» — чтобы вышло как можно более официально. По-другому бороться с тяжестью в груди у него не получалось.
И тебе привет, Мэ-ри-лин, — отделяя каждый слог, поёт светловолосый и тянет уголки губ вверх. Складывается впечатление, что потянись он к ней рукой, и пальцы встретятся с незримым разделяющим их барьером сантиметрах в пяти от кожи. И несмотря на это, хватает одного взгляда на лицо девушки, чтобы напряжённое нутро разбавило тёплым родным чувством. Словно его дом далеко не спальня на втором этаже, не пропахшая табаком отца и парфюмом матери гостиная, а быстро гаснущая улыбка Мэрилин Маккензи.
Замечая, что волшебница на него смотрит, парень поворачивается и коротко улыбается, прокручивая горячую чашку в ладонях. Он реагирует моментально. Сначала задирает брови, а затем раскрывает рот то ли в наигранном, то ли в настоящем возмущении.
Я ведь написал, что скоро! — Маккензи умудряется встрепенуться всем телом и не разлить какао на поручни, — Не знаю, чего я боюсь узнать больше: на какую дату ты поставила или во сколько ты оценила ненадёжность моего слова, — смеясь, он гневно качает головой и округляет глаза на кузину. Хотелось бы сказать, что весело ему было в той же мере, что могли наблюдать окружающие. Увы, молоточки чувства вины принимались стучать по вискам, стоило слову, жесту, фразе невзначай затронуть то, что привело к этим ставкам и разделённому на двоих чувству неловкости. Ей же было неловко? Лучше неловко, чем всё равно, и где-то в глубине души Алистэр надеялся, что даже самая смертельная обида не могла склонить стрелки их отношений на нулевую отметку безразличия. Только не такая глупость.
Однако на его счету было куда больше, чем годовое молчание. Сценки из школьного прошлого выстраивались перед ним одна за другой, заставляя беззвучный вопрос повиснуть в воздухе: «Что из всего этого станет последней каплей?» И версия, что отъезд был квинтэссенцией всего, что Алистэр натворил со времён переходного возраста, начинала казаться, если не логичной, то определённо возможной.
На короткое мгновение на крыльце повисает тишина, и Маккензи подтягивает кружку к губам, мозоля горизонт. Юноша делает глоток, и в эту же секунду в другой стороны дома схлопывается фейерверк, заставляя светловолосого подпрыгнуть на месте, чуть не разливая всё на себя.
Мерлин! — наконец поймав баланс, он быстро моргает и резко выдыхает. Опасливо Алистэр поворачивается себе за спину, чтобы убедиться в предположении здравого смысла о взрывающихся салютах, и выдыхает во второй раз. Уже в разы спокойней. Парень аккуратно ставит кружку на поручень в надежде избежать повторения истории с выходящим из берегов какао. — Вот пообщаешься с Бартоломью, и тоже нервы станут ни к чёрту, — отшучивается Маккензи, предупреждая непонимание в свою сторону. Ещё день назад взрывы за спиной должны были побуждать к единственной мысли: бежать. Или погибать героем, потому что в случае Алистэра надеяться на пробуждение берсерка, дремавшего последние восемнадцать лет, – явно поставить не на ту скаковую лошадь.
Даже немного странно, — отвлечённо начинает молодой человек, — То, что сейчас творится в Англии добралось до Европы и пошло дальше на восток. А здесь... здесь так тихо и спокойно, словно ничего в мире не происходит. Надеюсь, — он на момент замолкает, будто взвешивая стоит или нет произносить то, что собирается, а затем всё-таки говорит, — Так и останется, — Маккензи старался верить в победу, видеть светлое в погрязшей во мраке Великобритании, но вот загвоздка. Если бы он верил по-настоящему, то не стоял бы на крыльце поместья Маккензи в Чарльстоне. И не подумайте, что он сбежал, испугавшись. Нет, разумеется, Алистэр боялся, однако вовсе не за собственную жизнь, хотя умирать ему тоже не хотелось. В Америке была его семья, старые друзья, и если миру было суждено рухнуть, то юноша бы предпочёл быть задавленным насмерть в месте, где родился и вырос. И заодно попытаться исправить всё, что сломал, до этого долгожданного мгновения.
Не в его правах было ожидать от Мэрилин первого шага навстречу. Сказать по правде, он был не уверен, что мог надеяться хотя бы на ответный, и как бы ни было страшно сдвинуть их диалог с мёртвой точки, эта задача лежала на плечах Алистэра. И всячески оттягивалась разговорами обо всём, кроме важного. Конечно, можно сказать, что политическая ситуация в Соединённом Королевстве – тоже не повод для шуток, но когда оказываешься за тысячи километров от эпицентра, серьёзность ситуации чувствуется не так остро.
Мэр... — заканчивает он так же быстро, как и начинает, прерванный чьим-то секундным вмешательством в тихое пространство крыльца. Глубокий вздох, сопровождающийся полуоборотом в сторону входа на случай, если кто-то ещё собирается пошатнуть и без того хлипкое спокойствие Маккензи. — Кто-то ещё? Нет? Да? — но дверь остаётся неподвижной, и Алистэр поворачивается к кузине. [float=right]http://funkyimg.com/i/2wtim.gif[/float] — Я знаю, я написал уже всё в письме, – оно ведь дошло, да? – но думаю, что вслух сказать это тоже стоит, — смотреть в глаза Мэрилин оказывается тяжелей, чем юноша ожидал, и всё же он продолжает. — Не хочу, чтобы мы становились этой неловкой картинкой семьи, где некоторые её члены пересекаются только из-за общей фамилии. Я натворил делов, Мэри, — волшебник опускает глаза к поручню и тут же поднимает обратно, — Но я хочу всё исправить. Всё, что могу. Ты... — невнятное движение плечом, нервный кивок головой, — Позволишь мне? Потому что я не представляю как существовать в мире, где я не могу завалиться к вам в дом с утра и получить твоей вафлей по лицу за чрезмерное количество слов в секунду, — на его лице появляется виноватая улыбка, разбавленная негромким смешком. Пожалуй, некоторые вещи не меняются никогда, и перед лицом возможно разбитого сердца, Алистэр Маккензи предпочитает тянуть вверх шире, чем может.

5

#np p!nk - true love

После того громкого хлопка, Маккензи зашла в дом и быстро проскочила и Тодо, попытавшегося узнать, что случилось у юной госпожи, и Аделайн, которая уже спускалась по лестнице для того, чтобы узнать, что случилось у ребят. Она была уверена, что если бы дала себе ещё пару минут, то из комнаты обязательно бы выглянула и голова Юноны, но девушка вовремя успела юркнуть в свою комнату, лишь махнув рукой матери, мол, всё это не важно. Стоило замку на двери повернуться, а самой Маккензи опуститься на кровать, как слёзы хлынули из её глаз, а сама она пыталась затопить свой крик в подушку, чтобы никто из её семьи не подумал о том, что их дочь была слабой. Она таковой не была.
Но очень хотела признаться себе в тот момент в том, что именно такой и являлась.
Мэрилин нужно было время для того, чтобы поделиться об этом хоть с кем-нибудь. Лишь коротко она высказала сёстрам о том, что поссорилась с Алистэром, потому что их мнения разошлись. Ей пришлось извиниться и перед отцом, и она так и не смогла рассказать матери о том, что произошло. Тема про Эла редко поднималась за обеденным столом, а когда это происходило, то Маккензи старалась отвлечься на что-нибудь другое – раскладывала еду в тарелке на равные части или вовсе разбирала по составляющей, качала ложку в своем стакане, или просто перебивая семью, переводила разговор в другое русло. Ей хотелось бы думать, что после того, как Маккензи покинул берега, волшебнице должно было стать лучше. Но не стало.
Она заглушала боль тяжелым трудом, а вечером шла заниматься домашними делами: готовила еду вместе с То, пусть он и был против помощи волшебницы, но тем не менее, с Мэри было сложно поспорить, иногда они вместе с Юной уходили верхом на лошадях, а когда сестра не составляла ей компанию, Маккензи занималась этим в одиночестве. Мэри пыталась отвлечься себя, и было намного удобнее, когда кто-то был рядом. Раньше этим «кем-то» был Алистэр, и теперь... Теперь его не было.
В середине осени Маккензи начала встречаться с молодым человеком. Его звали Хэйвуд, но Мэри называла его Вуди. Они познакомились давно, ещё при первой экскурсии Маккензи на фабрику, а после того, как начала там работать, они часто обедали, иногда он провожал её до дома. На самом деле, спроси об этом саму волшебницу, она вряд ли сможет объяснить, как всё это началось. Наверное, это было просто эгоистично, ведь ей нужно было мужское плечо рядом с собой. Когда рядом не стало Алистэра, видимо, мозг Мэрилин сработал именно так. Так что, получается, эти отношения изначально не были прописаны как «вечные.» Она сама догадывалась, что рано или поздно они закончатся, но усердно делала вид, что это надолго. По крайней мере, Вуди сделал для этих отношений многое, как минимум, не дать девушке загнуться и завять, как цветок на забытой полке.
Правда, всё же это вышло ненадолго и вот уже по весне они расстались. Это не было обоюдным согласием – Мэрилин просто сказала, что больше не может встречаться с ним. А на вопрос «Почему?» так и не смогла себе признаться в том, что слишком громко в её голове кричало подсознание о том, что она всё делает неправильно. О том, что это ничем не поможет. О том, что ей нет смысла бежать в другие отношения для того, чтобы до конца разбить прошлые, пусть их, в общем-то, в том виде, в котором их привыкли видеть нормальные люди, и не было.
А потом Алистэр присылает это письмо, и она пишет ему ответ на эмоциях. Эмоциях, которые чувствовала всё это время не к Вуди, а именно к своему кузену по тысячной и забытой линии дробь Доркасу дробь Элу. И сейчас, сидя рядом с ним на одной ступени, осознавала, что, возможно, это была её самая большая ошибка. Ведь если бы она немного подождала, если бы несколько раз перечитала своё письмо, то могла бы намного лучше обдумать свои слова. Не писать то, что написала.
Хотя, на самом деле, с трудом уже вспомнит, что именно там было. Нет, не потому что это было не важно. О, не представляете насколько. Однако, Мэрилин просто размышляла о том, что если она придумает себе новое содержание письма, то ей будет намного проще воспринимать мысль, что когда Эл его получит, то волшебница не умрёт на месте от того, что в нём на самом деле написано.
Я думаю, что у вас с ней намного больше общего, чем со мной, — тихо произносит Мэрилин, слабо пожимая плечами. Они всегда были на одной волне. Когда Маккензи громко кричала на Алистэра потому, что он что-то сделал Юноне, иногда сестра сама вставала на его сторону, сообщая о том, что здесь была виновата только Мэри. И в этот момент мозг старшей сестры ломался, ведь как это так получается? Она пытается защитить её, а в итоге оказывается злодейкой! Так или иначе, было много моментов, когда светловолосая понимала, что юноша с её сестрой был ближе, чем она сама. Она уже открывает рот, чтобы добавить предложение, но сразу же прикрывает лавочку. Пусть волшебник и писал письма только Юноне из их семьи, она была уверена, что сейчас это явно не поможет их диалогу.
Он почти не изменился. Он, несомненно, поменялся внешне – покрашенные волосы были теперь намного светлее и короче прежних, за проколотый нос хотелось потянуть в сторону, громко смеясь, а сам по себе он вытянулся ещё на пару сантиметров, и если бы ребята стояли по росту, Маккензи бы проигрывала ему уже не на пару миллиметров. Но что такое внешность по сравнению с внутренним миром? По сравнению с тем, что и как он говорил? Она была уверена, что ему много дало это путешествие, но всё ещё могла усомниться в том, что это поможет ему исправить её мнение о нём. Он все ещё Доркас. Доркас, который оставил её на целый год.
И вернулся.
Вернулся к своей семье. Поэтому когда он тянет произносит своё второе имя с фамилией, и тянет её, она не сдерживается [float=left]http://funkyimg.com/i/2HGTY.gif[/float]от короткой улыбки. Потому что когда кто-то лучится счастьем около тебя, сложно не отвечать ему взаимностью. Тем более, когда чувства радости от живого юноши рядом с ней заполняло её тело.
Ну, пусть это останется моим секретом, — она хмыкает, немного поведя плечом и качнувшись в сторону, касается его плеча. На самом деле, ей нечего было стыдится. Юнона была невероятно точна, а Мэрилин лишь надеялась, что он придёт раньше. Радостно выбьет дверь с ноги, вставит руки в боки, и проговорил что-нибудь в стиле «Не ждали?» а затем улыбнется во весь рот. В ней не было сомнения, что он вернется. Всё это время в ней таилась надежда, и с его письмом она только возросла с новой силой.
И ей правда было неловко. Обычно именно голос волшебника застревал во всех углах, не давая ей ни о чём подумать, и сейчас, когда ей хватало лишь сил на то, чтобы отвечать на его фразы, не задавая ничего вперёд паровоза, она лишь зеркально прокрутила кружку в своей руке, выловив языком одну сладкую зефирку и задумчиво её прожевав. Маккензи слышит глухой стук двери и далёкие голоса на другой стороне дома, а затем и громкий взрыв где-то над головой. Она реагирует более спокойно, чем Эл, который чуть не утонул в своём какао, отчего успевает лишь сказать «Аккуратнее», прежде, чем он напоминает о своём путешествии. Маккензи не оборачивается на фейерверк, а лишь вздохнув, продолжает смотреть вперёд. Теперь из-за света, который излучает праздник жизни в небе, она видит берег океана. Вода сегодня была удивительно спокойной, что её не было даже слышно тогда, когда в доме было тихо. Маккензи бы с удовольствием ещё и полезла в воду, но всё же, сейчас весной, океан был совсем не прогрет даже по меркам Юга.
Тогда не стоит брать тебя на охоту – будешь падать с лошади от каждого залпа ружья, — Мэрилин зябко тянет плечами, поставив кружку и скрестив руки между собой, прижимая их к себе. Какао пока не помогал, — Хотя, ты никогда не любил ружья, — ещё тише добавляет волшебница, посмотрев на юношу, слегка поджав губы. Она пытается, правда пытается вести себя нормально, но глупый мозг всё делает наоборот. Она хмурится, а затем тяжело вздыхая, на несколько секунд опуская голову к коленям. Это всегда можно было скинуть на головную боль, на усталость, да на всё, что угодно. Правда, Алистэр наверняка не понял бы такого действия, а ей совсем не хотелось объяснять, в чём было дело.
Тема войны пугала девушку. Она помнит ещё рассказы бабушки и дедушки о том, как мир переживал Первую Магическую войну, и вот теперь вторая наступала им на пятки. Волшебники делали невероятно много глупостей, и находится здесь, в Америке, было чем-то благоразумным. Конечно и местные успели наделать неразумных вещей, с другой стороны, здесь она была патриотом своей страны.
Главное, чтобы нас не посчитали трусами. Хотя, давно ли меня стали раздражать рассказы про янки-предателей? — она вновь хмыкает себе под нос, вновь подбирая в руки какао и делая большой глоток, оставляя в кружке меньше половины жидкости, — Мне... Мне жаль их. Наверное, будь я менее эгоистична и более сумасшедшей, то уже давно бы отправилась туда, на помощь. Жаль, что умерла бы при первой возможности, — Маккензи коротко смеётся, поддерживая его размышления. То, что Алистэр вернулся обратно, не бросившись в пучину войны, невероятно радовало девушку. Вместо геройства он выбрал самый верный путь – возвращение к своей семье. Не смотря на то, что он рвался в приключения ещё год назад, теперь, когда он вместо них выбрал дом, она могла вздохнуть свободно. Правда, если бы он послушал её раньше...
Но он же вернулся. Как она может на него злиться?
Фейерверки стихли на заднем плане. Она слышит вновь стук в дверь, и знает, что это ещё не конец. Поэтому когда Эл зовёт её, а кто-то начинает маячить на заднем плане, Маккензи даже не оборачивается дальше – наверняка их ищут и хотят позвать на то, что происходило по другую сторону дома. Правда, сейчас это было совсем некстати. Её несколько смешит реакция Маккензи, и она не подавляет смешок, в прочем, улыбка довольно быстро тает на её лице. Юноша говорит и про письмо, и про то, что хочет всё исправить. Он говорит про те важные моменты, которые ломают оковы, что уже с год висели на её сердце, а его виноватая улыбка не даёт ей мысли, чтобы не дать ему шанса. Она тянется к молодому человеку, хочет прижать руку к его лицу, но в какой-то момент останавливает сама себя. Резкий подъем чуть не сбивает её с ног, и ей всё равно приходится повторно присесть, чтобы поставить свою кружку на землю, а затем таким же решительным движением руки она тянет на себя Алистэра, произнося:
Пойдём, — она отпускает его рукав, направившись прямо, — Оттуда нам откроется куда лучший вид, чем всем у парадного входа, — добавляет девушка тише, тем самым, объясняя свои действия. Светловолосая идёт молча какое-то время, приподняв свои плечи, чтобы ветер не обдувал её так сильно. В какой-то момент она резко останавливается, круто подгибая ноги под себя, и усаживаясь прямо на землю. Девушка смотрит на него снизу вверх, а затем хлопает ладонью по сухой траве рядом с собой.
Помнишь, мы часто проводили здесь время? Кажется, успели намотать столько кругов, что я даже в темноте вижу их очертания, словно к нам приземлились инопланетяне, — она прыснула себе под нос. Попутно она сворачивала в руке один из пледов, на котором сидела, пока они разговаривали на лестнице, в небольшой, но довольно длинный рулон. Положив его на землю, девушка ложится на спину, складывая руки на животе и смотря в небо. Она ждет.
Я... Эл, это сложно, — наконец, произносит она, — То что произошло год назад, знаешь, оно, — Маккензи чувствует как тяжело ей говорить. Письмо было намного проще написать. А может это давит на неё гравитация и ей стоит сесть?
Нет, тогда она пропустит великолепный вид на небе, — Это пошатнуло меня. Но думаю, и тебя тоже. Поэтому, давай мы... — девушка на секунду прижимает руки к лицу, вздыхая, а затем отняв их, произносит:
Давай мы просто посмотрим, что будет впереди? Возможно, у тебя и получится дождаться своей вафли по лицу, — добавляет девушка, — А пока... Расскажи мне пару историй, что произошли с тобой в путешествии. Я хочу послушать, — Маккензи тянет уголки губ вверх, повернув голову на выдуманной подушке, и посмотрев на его лицо, а развернув его обратно, добавляет, — Я рада, что ты вернулся, — а найдя его руку, лишь сжимает в пальцах его предплечье, в момент, когда в небо взлетает фейерверк.

6

# N P :  N E V E R   S H O U T   N E V E R  –  R E D   B A L L O O NСейчас, стоя на крыльце чарльстонского поместья, к которому возвращался на протяжении всей поездки, он наконец-то смотрел со стороны. Он будто ступил одной ногой в прошлое, пропуская через нынешнего себя все те мысли, эмоции, которые толкнули его прочь летом девяносто седьмого. Только бежать ему больше не хотелось. Алистэр ясно помнил ту злость, то колющее отчаяние, с которым пытался докричаться до окружающих. Он помнил, как обвинял их: непонимающих, слепых, надменных. В подростковой истерии он развешивал на всех ярлыки врагов и друзей, и последних можно было сосчитать на пальцах одной руки. Он был обижен. По-настоящему обижен, но потребовались долгие месяцы, чтобы понять: далеко не на тех, кого обвинял.
Многие привыкли считать: Алистэр Маккензи – открытая книга. Он много говорил, ещё больше мельтешил перед глазами и, действительно, создавал впечатление человека, чью душу не стоило искать в глубинах тихих вечеров и уединённых разговоров. Ведь всё было на поверхности, верно? Не верно. И Алистэр ожидал, что кто-нибудь заметит. Кто-нибудь был обязан посмотреть не в упор, а сквозь. Отыскать скрытый смысл. В проклятиях, адресованных фирме. В скором отъезде. Он ждал, что окружающие поймут его, когда сам толком ничего не понимал. Он злился не на мир. Он злился на самого себя, и это не было свалившейся на плечи неожиданностью. Эти обиды копились куда дольше, чем за неудачный разговор с семьёй и Мэрилин Маккензи. Кирпич за кирпичом Алистэр строил фундамент из разочарований: трусости, мелочности, ложных идеалов.
Он не делился тем, что происходило у него на душе, не жаловался и не хныкал у кого-нибудь на плече. Все знали, что Алистэр Маккензи думает о рабстве, дискриминации магглорождённых и любом другом сюжете, выбранном вышей фантазией, но что Алистэр Маккензи чувствовал? Что происходило в его жизни, помимо событий, предоставленных на всеобщее обозрение? Об этом он не говорил никогда и всё равно верил, что люди догадаются, заметят по глазам или прочитают в кофейной гуще. В конце концов, обратятся к Юне с просьбой немедленно увидеть какой-нибудь вещий сон, в котором на неё снизойдёт озарение, что кузен вовсе не детский бассейн с точки зрения личностной глубины.
Сейчас Алистэр понимал: Мэрилин не могла знать, как тяжело было с отцом, не видящем в нём литературного потенциала. Не могла догадаться, что холодность к бывшей девушке была вызвана далеко не навалившейся скукой от затянувшихся отношений. Что вся эта нервозность и ранимость были не частью характера, а молчаливым криком усталости. Ведь как можно было учитывать что-то, о чём юноша не заикался ни единого раза?
Сейчас, смотря на прошлое сквозь призму пережитых месяцев, он наконец понимал, что ждал от окружающих невозможного. А главное, ждал невозможного от Мэрилин.
Неужели так долго? — умоляющим взглядом он смотрит на кузину, сводя брови на переносице и поджимая губы, —  Ты разбиваешь мне сердце, — тихий смешок. Алистэр наклоняется в сторону под инерцией толчка в плечо и ненадолго замолкает. Ему хотелось ухватиться за это мгновение, задержать его на лишние пару секунд, прежде чем прошлое вновь всплывёт на поверхность уколом под рёбрами от неаккуратного слова. Он знал: Мэрилин не специально, и даже если... это не имело никакого значения. Он сделал больно – она оборонялась. И всё же были короткие просветы, – прямо как сейчас, – когда всё вставало на свои места, и именно они давали ему надежду, что не всё безвозвратно потеряно, и это не навсегда.
Когда девушка говорит про ружья, Алистэр лишь смеётся, устремляя взгляд на стирающуюся в ночи линию горизонта. Мгновение, за которое он так усиленно цеплялся, растворяется, и в воздухе вновь повисает ностальгический запах свинца. Он может повторить ту самую фразу, которая резонировала эхом в том, что Мэрилин сказала секундой раньше. Наверное, Алистэр даже мог вспомнить с какой интонацией, с каким выражением лица сотрясал воздух «нелюбовью к семейному делу». Но это последнее, о чём молодой человек хотел думать.
Ты явно недооцениваешь себя, — хватаясь за другую тему, как за спасительный круг, он поворачивает голову к волшебнице и кривит неодобрительную физиономию, — Знаешь, мне не кажется, что это трусость, — переставая кривляться, он несколько меняется в тоне, — Что бы там ни происходило, тут мы нужней. Не знаю, чем это всё закончится, — поднимая глаза к небу, негромко вздыхает юноша, — Надеюсь, я зря волнуюсь, и до нас эта война не дойдёт. Но если так... кидаться грудью на амбразуру я буду за свою семью, а не за весь мир. Может быть, смогу пролить света на мракобесие, которое творится в американских газетах, — многозначительное движение бровями, сопровождается ехидным смешком, — Моё оружие – слова, а не кулаки, — Маккензи замолкает на миг, а затем добавляет, пожимая губы, — Чем богаты, тем и рады, — сходства с портретом Гарри Поттера юноша не нашёл, и даже не являлся избранным или одарённым (разве что альтернативно). А значит, велика вероятность, первая встреча с тёмным волшебником, от которого содрогалась Англия, стала бы для него последней. И как бы ему ни хотелось, обманываться Алистэру не давал здравый смысл.
Когда Мэрилин пытается встать, сердце волшебника исполняет предсмертный кульбит и даёт о себе знать ударом гонга в ушах. На одно нескончаемое долгое мгновение Маккензи думает, что она уходит. Что он поторопился с извинениями и разбил хрупкий шар понимания, сохранившийся между ними. Однако девушка зовёт его за собой, и Алистэр не стесняется громко выдохнуть, смотря на неё глазами человека, повидавшего смерть и вернувшегося в мир живых.
Как пожелаешь, — и если вы думаете, что он берёт слишком высокую ноту, будто ему придавило жизненно-важные органы, правильно думаете. Следуя за своим рукавом, Маккензи сбегает на траву и вдыхает морской воздух. Он скучал по тёплой части Антлантики. Конечно, в Европе и Англии тоже можно было окунуться в ледяную воду и приблизиться к дому, но там всё было совершенно иначе. Попробуйте встать у берега в районе Бордо во Франции – сдует. В Чарльстоне было куда спокойней и значительно теплей. А может, ему просто казалось. Дома даже та же самая еда по вкусу куда лучше.
Такое забудешь, — останавливаясь, он помогает кузине с пледом и поднимает на неё взгляд, — Я помню каждый куст, под которым навернулась Юна, — смешок. И каждый куст, под которым он потом получал по пятой точке, потому что не взял в расчёт возраст младшей сестры. Сейчас это не вызывало в нём и толики негодования. Скорее, забавляло, потому что мало что изменилось. Разве только Алистэр научился предвидеть подводные камни в общении с Юной и не обижать ранимое сердце девушки своими комментариями. И почему с Мэрилин не могло быть так легко? Впрочем, ответ на этот вопрос он знал в той же мере, пускай, так и не осмелился произнести его хотя бы в собственных мыслях.
Маккензи валится на спину и замолкает. Внимательно он слушает каждое слово, произнесённое девушкой, невольно напрягаясь. Кажется, Алистэр даже перестаёт дышать, боясь, что пропустит важную часть за сопением собственного носа. Он смотрит на небо, но боковым зрением улавливает все движения Мэрилин. Как та вздыхает, прижимает руки к лицу, словно собирается сказать что-то пострашней, чем предложение отправиться к чёрту. Думаете, не было такой фразы? Молодой человек составил бы вам целый том способов довести его до остановки сердца. От «я навсегда разочаровалась в тебе» до «приглашаю тебя на свадьбу, которая будет завтра». Провести каникулы у чертей сразу видится отличной перспективой.
Расскажу! — он поворачивается слишком резко, стоит ей заикнуться об историях и о том, что она рада. Сознание Маккензи отбрасывает прочь все «пошатнуло» и прошедший год, обводя красным фломастером то, что действительно важно. Она не просит его исчезнуть. Не просит оставить её в покое, и Маккензи едва сдерживается, чтобы не встать на ноги для большей убедительности вещания. — Конечно, расскажу! О, ты ещё будешь умолять кого-нибудь заткнуть мне рот и увести отсюда. Чего-чего, а историй у меня столько, что на один вечер не хватит. Даже хочется поскорей состариться и докучать своим внукам, — переворачиваясь на бок, чтобы видеть Мэри, он подставляет ладонь под щёку и корчит лицо, словно у него нет зубов, принимая соответсвующий старческий тон, — А вот знаете! Вот я осенью тысяча девятьсот девяносто седьмого года!.. — юноша давится воздухом и смеётся, кашляя. Находя ладонь Мэрилин, сжимавшую его предплечье, он аккуратно берёт её и широко улыбается, а затем отпускает и возвращается в лежачее положение. — Итак, — секунда, он понимает, что выглядит недостаточно убедительно на спине, спешно поднимается и садится по-турецки, — Вот, так лучше. Итак! Прошло две недели с момента, как мы прибыли в Африку, — его тон делается заговорщическим, и Маккензи начинает. Он делает это в своей лучшей манере: экспрессивно, с жестикуляцией, словно перед ним лежит не только Мэри, но ещё и полный зал зрителей. Впрочем, она и была главным зрителем, оттого обычные рассказы превращались в театральную импровизированную постановку.
Он не обошёлся одним рассказом, однако не стал утомлять волшебницу монологом на час. Кроме смеркута, он вспомнил парочку забавных ситуаций, произошедших на том же материке, и свалился обратно на спину, ненадолго замолчав. С самого крыльца в его голове вертелась мысль, которую он никак не мог набраться смелости озвучить. На самом деле, Маккензи не хотел возвращать всё на отметку «как было». Именно это как было увело его прочь из Америки, и Алистэр боялся повторения истории. Пора было начинать говорить не только о политике Лихтенштейна, потому что ничего увлекательней придумать нельзя было, но и озвучивать что-то менее увлекательное. Например, личные переживания Алистэра Маккензи, которые давались куда проще в письме, нежели вслух.
У меня есть ещё одна история, — переставая сотрясать окружающую действительность сто и одним движением в секунду, молодой человек говорит спокойней, — Она не о путешествии, но ты её не слышала, обещаю. По крайней мере, не настоящую версию, — короткий взгляд на девушку, быстро гаснущая улыбка. Волшебник отворачивается к небу, потому что так было проще. По крайней мере, так ему не придётся высматривать оттенки эмоций, которые могут появиться на лице Мэрилин. — Когда мы поступали в Ильверморни, я молился всем, кому мог молиться, чтобы мы попали с тобой в один дом, — тихий смешок, — Но когда услышал рёв вампуса, сразу понял – дело шляпа. Ну, какой из меня воин? —  ещё один смешок, — Я знал – ты обязательно найдёшь себе приятелей в первый же день. С тобой бы у меня точно были шансы. А я? — многозначительный кашель, — В общем, я не ошибся. Мало кого интересовала моя бурная фантазия и истории. Своим соседям по комнате я показался странным, и пришлось думать, что сделать, чтобы им понравиться. И я придумал. Стоило мне заикнуться о том, что я стрелял из ружья, и мой родственник сам Рой Маккензи – владелец оружейной монополии, как из неинтересного странного мальчика, я превратился в самую настоящую достопримечательность комнаты, — Алистэр вновь смеётся, но на этот раз скорее разочарованно, [float=left]http://funkyimg.com/i/2wLZc.gif[/float] — Конечно, я знал, что это поможет. Кто в здравом уме скажет, что МАМС – бесполезное предприятие? И я знал это, потому что сам гордился тем, чем занималась твоя семья, и что моя фамилия напрямую с этим связана, — Маккензи тяжело вздыхает и рывком поднимается в сидячее положение, подтягивая колени и обнимая их, — Гордился, а затем понял, что рядом с великими достижениями МАМС, имя Алистэр Маккензи читается как кто-то там Маккензи, — он дёргает бровью, но не останавливается, — Я не считаю, что оружие – это плохо. Чёрт, Мэри, я горжусь тем, что я Маккензи, но мне потребовалось много времени, чтобы понять, что мне не надо принижать значимость компании, чтобы не потеряться на её фоне. Я знаю, я создаю впечатление самоуверенной выскочки, но нет, Мэри. И то дерьмо, которое я сказал тогда, оно было далеко не из уверенности в своих силах, — он начинает широко улыбаться, добавляя, — И с твоего позволения я буду гордиться тем, что я Маккензи. А заодно докажу миру, что я не кто-то там, а Алистэр, который пишет чертовски интересные статьи, да ещё и может прострелить вам глаз, если вы не согласны. И начну доказывать с того, что получу стажировку в «Нью-Йоркском Призраке», — он всегда рассказывал ей важные планы первой. Так что изменять традиции?

n o w   t h a t   I   c a n   f i n a l l y   s e e
t h e   b i g g e r   p i c t u r e   s t a r i n g   b a c k  a t   m e

7

Было несколько ситуаций, которые подвели Маккензи к тому, чтобы не придумывать то, что возможно, может происходить в голове людей. Когда твой друг страдает, но не говорит о том, что у него произошло, то Мэри пыталась помочь. Говорила «Ты ведь понимаешь, что то, что тебя бросил парень – это глупости?», в то время как слёзы были совсем по другому поводу, и иногда даже более худшему. Иногда волшебница, наоборот, ввязывалась в проблемы с головой. На честный вопрос «Тебе нравился мой парень? Мы с ним расстались», она могла спокойно сказать, что он совсем не подходил нашей особе, и уж лучше будет, если она никогда с ним не столкнется. А если была в хорошем расположении духа, то вполне все эти мысли могла сказать и юноше, что решил оставить подругу в покое. И что получала в итоге? Ребят, которые вновь держались рука об руку и виноватую Мэри, которая своими словами испортила их отношения. И как после такого вообще пытаться лезть к людям, и тем более, когда они молчат?
Это нельзя считать аргументом, почему в своё время, она поступила так, как поступила и даже нельзя думать, что это сойдёт за оправдание. То, что Мэрилин в своё время не смогла разделить обычных друзей от своей семьи, было плохим началом. С другой стороны, даже если сейчас никто вслух ей не скажет своих мыслей, то вряд ли она догадается сделать шаг вперёд, попытавшись прочитать человека, как книгу. Просто потому, что боится, что может напридумать совсем несуществующих фактов. То, что она сама хочет увидеть.
С другой стороны, также, как и она не смогла разделить друзей и не друзей, она не умела делить то, в чём могла скрываться шутка и то, что звучит правдой. Поэтому когда он шутит про разбитое сердце, она лишь молчаливо тянет уголки губ вверх, уже точно обозначив границы, за которые не заходит и не рассказывает ему правду. Ему не надо знать об их споре, о времени, потому что это может что-то значить. Это будет значить многое для Мэри, а что это будет для Алистэра? Просто цифра. Просто факт, что сестра ждала его здесь.
Ей становится спокойнее от того, что юноша определяет её мысли и действия как большую любовь к семье, чем трусость. Маккензи кивает головой, соглашаясь с тем, что Маккензи должны поддерживать друг друга здесь, нежели где-то ещё. Можно было подумать, что они оба поступают эгоистично – ведь часть семьи находится и в Шотландии, с другой стороны, их старшая сестра не сошла с ума, и собрав все свои вещи, рванула в Чарльстон. И пусть они не видели Остару какое-то время, потому что та отправилась в путешествие по штатам, тем не менее, можно было снять один колокольчик волнения, что вечно трезвонил на душе, потому что проблемы, на которые она могла наткнутся здесь, совсем были не такими, которые были в Англии.
Она несколько удивлено вскидывает бровь, но молчит. Американские газеты? Они всё ещё не обсудили, что именно он смог добиться своим путешествием по миру. В конце концов, уезжая писать книгу с мистером Хочу-убить-вашего-кузена, Алистэр вернулся, и теперь рассуждает совсем не о том, зачем уезжал. Маккензи задумалась, но лишь подумала о том, что он мог бы совмещать работу. Кажется, сил в молодом человеке было столько, что он готов был делать миллион дел одновременно. По крайней мере, иногда, когда он то появлялся в поле зрения, то исчезал, при этом переделывая сто и одно дело, у неё складывалось именно такое впечатление.
Ну, цветочные ребята были бы тебе за это благодарны, — усмехаясь, произносит Мэрилин. В конце концов, те так вообще не воспринимают войну как... Да никак, втыкая свои цветы во все щели. Культура хиппи в Америке, конечно, была совсем не такая, как в шестидесятые, с другой стороны, их отголоски громко скандировали «all you need is love», и если война магглов уже давно прошла, и кажется, не пыталась набрать новых оборотов, но волшебникам было бы хорошо поучиться у не моющегося народа жизни.
Под громкие хлопки фейерверков, активировался и сам молодой человек, и его резкий скачек заставил Маккензи вжаться головой в плед. Она не знала, чего было ожидать от Эла после её слов. Очень сложно было рассуждать о чем-то, с чем никогда не сталкивался, и вот сейчас Иннис была первый раз в ситуации, когда кто-то просил дать ему шанс на их общение, как в прежние времена. Он болтает, пародируя старика с палочкой, рассказывающего истории из далеких девяностых, отчего Маккензи закидывает голову и смеётся. Небо освещается ещё какое-то время, отчего она улавливает словно между ними ломаются стены.
Ей всегда было сложно противиться настроению Маккензи. Она помнит, как тяжело ей было в день, когда Юна сверкала от счастья, а у Мэри, наоборот, была пятая точка вместо лица, и даже прекрасное настроение младшей сестры не помогло ей засиять в ответ. А сейчас, стоит Алистэру заговорить, сказать хоть что-либо при этом широко улыбаясь, и ей в ответ хочется шутить и самой тянуть уголки губ вверх.
Ничего, думаю, что если мне придётся тебя заткнуть, я буду делать это самостоятельно, — она усмехается, делая паузу, добавляет, — Ну, может даже хорошо, что историй много – у тебя будет повод приходить к нам в гости, — «Будет повод увидеться со мной.»
Его холодные пальцы на секунду сжимают её ладонь, и Маккензи сдерживает себя от того, чтобы одёрнуть руку. Ей не противно, на деле, хотелось бы сжать его пальцы чуть подольше, но ей кажется – рано. Ей кажется, что это несет за собой какой-то совсем другой смысл, который видит только она. Поэтому когда он усаживается перед ней, Маккензи тихо и облегченно вздыхает, поворачиваясь со спины на бок, и подтягивая руку в согнутом состоянии к своему лицу, опираясь на ладонь. Она слушает с предыханием, иногда поднимаясь и садясь на против него, поправляя юбку, а затем ложиться обратно. Маккензи пальцем закручивает волосы, а иногда начинает выдёргивать травинки, что были перед ней. Его истории словно рассказы из неведомой ей книги, и ей совсем не верится, что кузен прошёл через всё это самостоятельно. Иногда его предложения встречаются «Не может быть!», «Надо же» или «И не страшно было?», но в целом, она старалась не перебивать экспрессивного юношу. Она скучала. Мерлин, как она скучала по его рассказам, историям и мыслям, озвученным вслух.
Как она скучала по нему.
Он останавливается, переводя дух, позволяя тем самым Мэри снова перевернутся на спину. Она зябко тянет плечами, посмотрев на дом – сколько прошло времени? После фейерверков гости должны были начать расходиться, и она была уверена, что сейчас в доме остались только те, кому Маккензи решили предоставить ночлег. В какой-то комнате гаснет свет, а где-то, наоборот, видны тени проходящих мимо окон людей.
Решил разбавить смеркутов чем-нибудь другим? — спрашивает она его в шутку, но видит, как медленно гаснет улыбка на лице волшебника, отчего и сама становится несколько серьезнее. Кажется, каждый раз, когда менялась эмоция на его лице, Мэрилин хотела подстроиться под него. Если Эл катается на земле, ей хочется заниматься тем же самым, если он пытается влезть на дерево, то и она пойдёт по его стопам, но если улыбка гаснет... Она привстаёт на локтях, а затем и вовсе усаживается перед волшебником, опираясь на выпрямленную руку.
Его рассказ, как он и обещал, правда был совсем не про путешествие. Вместе с ним она возвращается обратно в школьную жизнь, где стоя в круглом помещении перед студентами, она делает шаг в сторону центра. Мэрилин боялась – что если ни один дом не захочет её принять? Или, наоборот, ей придется выбирать между каким-то из двух? Рев вампуса разбил её переживания, и прежде, чем она успела задуматься о том, что ей не пришлось долго страдать, вторая мысль пришла к ней мгновенно – Эл был совсем на другом факультете от неё. Он был далеко.
Иннис понимала, о чём он говорил. Дочь самого Роя Маккензи – кто не захочет с такой дружить? И на самом деле, почти сразу же она обрела себе знакомых, а позже и друзей. В прочем, в первую очередь, она старалась не забывать о самом главном друге во всей школе. Алистэр Маккензи был на другом факультете, но и что с того? Им никто не запрещать встречаться вместе на уроках или сидеть за одной партой. Никто и не запретил, но со временем они отдалились.
Ребятам с их школы не приходилось выбирать – каждый выбрал своего Маккензи на своём факультете, хвастаясь тем, что именно у них учиться тот, кто умеет и из ружья стрелять, и по фабрике, как по собственному дому, расхаживать. Мэрилин никогда не придавала этому значение. А зря.
Она не перебивает его, пальцами, на которые опиралась, лишь дёргала травинки. Она готова качать головой там, где он говорит про неинтересного мальчишку, также, как и про место, где он просто какой-то Маккензи. Она коротко улыбается, когда он говорит про гордость, и пытается поймать его взгляд, понимающе хлопнув глазами, когда он говорит про то, что допустил ошибку, говоря то, что сказал про МАМС.
Мэрилин удивлено вскидывает брови.
«Нью-Йорский Признак»? Эл, это... Это невероятно здорово! — произносит она, усаживаясь на колени и неосознанно перехватив его ладонь пальцами, — Я верю, что ты сможешь. Правда верю, — она искренне улыбается,  [float=right]http://funkyimg.com/i/2HGU6.gif[/float]— Я... Ты знаешь, я перечитывала твои статьи, — волшебница отпускает его руку, немного встряхивая волосы на затылке и отведя от него взгляд, — Те, что ты писал ещё в школе, — никто не знал. Мэрилин не была тем человеком, кто вёл дневники, но была той, кто хранил всё, что могло помочь ей однажды вспомнить что-либо. Статьи Эла ещё в школе задерживали её взгляд, и она вырезала их, оставляя себе, на всякий случай. Этот «случай» наступил совсем недавно, когда она наткнулась на школьную папку со всеми заметками, — Ты чудесно пишешь, твои истории захватывают всё внимание. Только посмотри, у меня даже не хватило времени, чтобы отказать тебе в очередной истории, — она смеётся, несколько хмуря нос от удовольствия и гордости за кузена, — У тебя всё получится! — внезапно до неё доходит, а изо рта выбивается скомканное, — Но...
Она переводит взгляд с лица Алистэра куда-то вниз, на свою юбку, вновь распрямив складки двумя руками, а затем застревает взглядом на месте, откуда совсем недавно вырывала зелёную траву, обнаружив там почти её полное отсутствие. Улыбка пропадает с её лица, а сама Маккензи несколько хмурит брови, борясь со словами, с выбором, озвучивать ей свои мысли или нет.
Волшебница поднимает взгляд только тогда, когда договаривает предложение:
Это значит, что ты снова уедешь? — он только вернулся. Конечно, это не другой край света, это даже не Южная Америка, а просто на несколько штатов выше. Она также осознает, что для волшебников это было ничего – он делает [float=left]http://funkyimg.com/i/2DKhf.gif[/float]несколько трансгрессий, возможно, останавливаясь просто где-то на чашку чая для отдыха, но в целом, пересекая расстояния невероятно быстро. Это не старомодный отец, которые увлекается поездками на кораблях и поездах, не важно, что всё можно сократить. Поэтому прежде, чем он успевает ответить, Мэрилин вновь тянет уголки губ вверх, произнося:
Ладно, знаешь? Это не так уж... — её язык не поворачивается, и поэтому «важно» пропадает где-то в её мыслях, — Всё же, это не другой континент, это всего-лишь другой штат, — она тянет руку к пледу, отталкиваясь от земли, и поднимаясь с места. Её слова не звучат убедительно, а мысли путаются, поэтому Мэри вновь несколько хмурится, переведя взгляд на Эла, и старается выглядеть менее сметенной, — Может, пойдём в дом? Кажется, гости уже начинают разъезжаться, а я успела замерзнуть, — она зябко тянет плечами, неловко улыбаясь, комкая в руках плед и прикусывая губу.
Ей страшно. Этот день только что ознаменовался для неё не только днем рождением сестры, но ещё и возвращением Алистэра. А теперь он говорит, что в скором времени вновь покинет их семью. И пусть в этот раз они не ссорятся, в этот раз никто не проклинает друг друга, компании семьи, да что угодно на свете, и уж тем более, никто не планировал пойти и растрепать об этом всем подряд, не подумав о чувствах других. В этот раз у неё нет обиды на него. В этот раз она не думает о том, что ей больно от его слов и действий, потому что они были уже совсем другими. Они выросли, и делали куда более обдуманные решения.
Тогда почему так сильно сдавливаются лёгкие, и она ловит ртом воздух?

#np joel adams – please don't go

8

Признаться в этот раз было куда проще, чем год назад. Он не строил воздушных замков, не ожидал оваций и восхищений смелостью, он просто... сказал. И наверное, за подобное отношение к жизни стоит благодарить нелюбимого Мэрилин Бартоломью, который на каждое уверенное: «Вы будете в восторге от того, что я разузнал!» — без энтузиазма пожимал плечами и лениво изучал исписанный пергамент, протянутый в ознакомление. А иногда Алистэр вовсе получал этим пергаментом по лбу, выслушивая, как найденная информация устарела, и лучше бы ему не появляться до тех пор, пока не отыщет что-то поактуальней второго века до нашей эры.
Ничего не ждать – философия куда более выигрышная, чем продумывание идеальных сценариев. Таковыми они оказывались очень редко, и всё заканчивалось чьими-нибудь слезами и гордыми выходами в дверь. Знаем. Проходили. На этот раз юноша решил попробовать другую тактику, ведь сути это не меняло: Мэрилин была и оставалось той, чьё мнение интересовало Алистэра в первую очередь. Посторонние могли подумать: почему? Ведь они едва понимали друг друга и, кажется, могли поссориться на ровном месте, стоит кому-нибудь оступиться и сказать лишнее слово. Прошёл целый год. Сколько событий и перемен может произойти за такое время! То, о чём Юнона не писала в письмах и не делилась по секрету со старшей сестрой. Однако даже сейчас странное ощущение молчаливого понимания, какого-то неподдающегося логике единства сознаний не покидало Маккензи. Ему не нужно было знать, что Мэрилин пережила, чтобы удостовериться – что бы девушка ни сказала, она поймёт. Может, опять скажет, что он идиот и пошлёт на каникулы к Вельзевулу, но в глубине души обязательно поймёт.
От неожиданного всплеска эмоций Маккензи таращит глаза на светловолосую и сжимает её ладонь в ответ. Зря, Мэри, очень зря потому что каждое движение навстречу лишь укладывают фундамент его убеждений: ничто не потеряно. Каким бы холодным ни был тон Мэрилин, через него то и дело пробиваются знакомые порывы. К которым он привык, по которым бесконечно скучал.
Серьёзно? — стоит ей заикнуться про статьи, и Алистэр аж перекатывается на колени, чтобы не дать взгляду волшебницы покинуть зону поражения, из которой он может за ним наблюдать. — Ты сохранила их? — он правда удивлён. Даже он выкинул половину, решив, оставить только то, что могло помочь ему в поступлении на стажировку. Большинство из них никуда не годились, разве что, растапливать камины. И если поначалу в его мыслях зреет ехидное замечание по поводу хранения хлама, то, что Мэрилин говорит следом, сбивает Маккензи с толку. Потерянно он смотрит перед собой, неуверенно дёргая уголки губ в улыбку. Когда его хвалят другие, ему не составляет труда расплыться в ухмылке и, выставив грудь вперёд, показать всем своим видом, что он этого достоин. Когда это делает Мэри... по ощущениям напоминает удар под дых. Кислород заканчивается моментально.
Спасибо, правда, спасибо, Мэр, — принимается тараторить молодой человек, — Не знаю, как родители это воспримут. Блэйк всё надеялся, что у меня такая «фаза», — изображая кавычки, кривляется Маккензи, — Попутешествую и успокоюсь. Ставлю десятку – быть очередному скандалу, — лицо юноши мрачнеет, пускай он и хмыкает, продолжая улыбаться. Воспринимать отца в шутку было проще, потому что альтернатива, где парень был сплошным разочарованием для собственного родителя, прельщала его намного меньше.
Настроение Мэри меняется на сто восемьдесят градусов за секунду, заставляя Маккензи мгновенно забыть о мрачной фигуре, ждущей своих пяти минут славы за чашкой чая.
Но? — где-то здесь затерялись нотки испуга, потому что тухнущая улыбка волшебницы идёт в разрез с эмоциональными возгласами пару мгновений назад. Он упирается глазами в её профиль, всем своим видом повторяя «скажи-скажи-скажи», только вот, когда Мэри вымучивает правду наружу, легче не становится. Маккензи не успевает толком отреагировать, как кузина принимается собираться, бормотать, что всё в порядке, и убежать, – кого она, кстати, пыталась убедить? Его или себя? – что всё в этом мире идёт, как надо. Хочется спросить: точно? А то что-то не похоже.
Да, пойдём, конечно, — сбивчиво отзываясь, парень подскакивает с места и забирает покрывало с земли. Чуть отставая от ринувшейся к дому Мэри, он ускоряет шаг, чтобы поравняться, прикусывает губу, хмурится, а затем всё же говорит:
Эй, — всё ещё не разрывая зрительного контакта с девушкой, — Ты ведь помнишь, что мы живём в разных штатах последние восемнадцать лет? — многозначительное движение бровями, явно намекающее на то, что ответ здесь не нужен. — Меня это особо не останавливало раньше, — прекращая мучать Мэри мозолящим взглядом, он смотрит вниз под ноги и аккуратно задевает её плечом, — С чего ты вдруг решила, что теперь что-нибудь поменяется? — всё ещё вопрос, который не вопрос. Он хочет пошутить, что может поселиться в качестве постоянного гостя у них в Чарльстоне, если Мэри так соскучилась. Или если Мэрилин неожиданно начала бояться темноты, и ей нужна моральная поддержка в спальне. Но всё же оставляет привычный юмор на потом, когда заслужит летящей в голову вафли. Что-то подсказывает, сегодня ему бы досталась не вафля, а хлопок двери прямо по пирсингу в носу. Даже смеющиеся в лицо опасности знают, когда надо заткнуть фонтан пробкой, да покрепче.
Я вернулся, Мэри, правда, — он останавливается на крыльце, прежде чем остаточное скопление родственников сделает любой разговор тет-а-тет реалити шоу, — А теперь пойдём в дом. Что обо мне станут говорить? Только приехал, и уже превратил Мэрилин в дрожащий лист, — впрочем, если дрожать она будет от трепета в душе, никто возражать не станет.
Хорошо, что Маккензи не умела читать мысли. Иначе вафля на потом превратилась бы в когда-никогда.


При всём своём энтузиазме и больших надеждах довольно скоро Алистэр убедился в двух вещах: скандал его, действительно, ждал. В лучших традициях Маккензи. С ударами кулаков по столам, отправлениями куда подальше и сухим уточнением, что никто не собирался проталкивать молодой талант в газету. Пришлось расстроить Блэйка. Ведь помощь юноше была не нужна, да и в противном случае он бы её не принял. Это была его мечта. Его ответственность. И ему больше не требовалась похлопывание по плечу, чтобы переть напролом, не оборачиваясь в сомнениях на альтернативы. И уж тем более на то, что отцу было сказать по этому поводу.
Вторая аксиома: Мэрилин была обижена. Или хотела быть обиженной, по правде, Алистэра мало интересовало, что из происходящего являлось настоящими чувствами девушки, а что было защитным фасадом. И нет, ему было не наплевать на её душевное состояние, но наплевать на то, что ему придётся принимать любую эмоцию за чистую монету, иначе есть шанс что-нибудь упустить, не отнестись к этому с должным вниманием и быть заклеймённым оленем. В принципе, он им и был, однако в напоминаниях не нуждался.
Обида кузины стала очевидной довольно скоро. Или Мэрилин Маккензи правда считала, что закапываясь в работе на выходных, не заставляла его думать, что причины лежат далеко не в беспроглядной загруженности? Другое дело, он хотел верить, что где-то в глубинах своего сердца, волшебница не собиралась отказывать ему в своей компании до скончания веков. Иначе бы день рождения Юноны прошёл не на пледе перед океаном, а в туалете с разбитым носом. Метафорично или буквально, решать не ему.
Был и третий постулат, только вот переубеждаться в нём Маккензи не требовалось. Сдаваться Алистэр как не собирался, так и не начал. С упорством туполобого барана он предлагал кузине букет увлекательных занятий, в дополнение к которым шёл молодой человек, и получал невнятное «не могу», «не получается», «беда». Остаётся поблагодарить, что не «я рыба», иначе диалог бы у них не задался.
Победа наступила тогда, когда её уже не ждали. Конечно, он предвидел, что найти оправдание на искреннюю просьбу отпраздновать серьёзный шаг во взрослый мир было непросто, однако недооценивать Мэри – случайно оказаться в Африке, обиженным на всю Вселенную. Повторять смертельный номер явно не хотелось. Поэтому получив твёрдое: «Споёшь, тогда пойду,» — Алистэр был готов спеть, сплясать и сделать всё это параллельно жонглируя теми самыми африканскими бананами, которыми заедал горе далёкой осенью прошлого года. В общем, команда была воспринята буквально, обсуждениям не подлежала, и в ровно назначенный час юноша стоял у порога главного поместья семьи Маккензи. Правда, вместо букета в его руках был маленький пакетик клубники в шоколаде – говорят, дикие звери куда покладистей, когда сыты.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2wYLa.gif[/float] — Ну, что? Готова лицезреть зарождение новой звезды «Голоса» Америки? — сказано громко, но сцены молодой человек не боялся. Правильно Мэри говорила: ему бы в театр. На глазах у всех парень чувствовал себя куда уверенней, чем наедине. И пускай он встаёт в боевую позицию и смеётся, Алистэр волновался за предстоящий вечер. С его приезда они впервые избавились от лишних зрителей, а те урывки, где он пытался добиться согласия, едва можно было назвать полноценным общением. — Это тебе, — довольно ухмыляясь, юноша протягивает бумажный рожок, — Представляешь, совсем недалеко от главного офиса есть твоя любимая шоколадная лавка, — или далеко. Но расстояние – понятие субъективное, так что обвинить во лжи его будет тяжеловато. — Не смог не заскочить, — несколько раз пожимая плечами, он поворачивается на ноге вокруг своей оси и подставляет руку, — Мисс Маккензи? — пусть ещё скажет, что лучше навернётся, чем обопрётся на него. К счастью, Мэрилин не бежит прочь, и с души Алистэра падает увесистый булыжник. По крайней мере, в её глазах он не болен драконьей оспой. Уже половина победы.
Они трансгрессируют в один из переулков, который Маккензи высмотрел, когда искал караоке бар достойный их посещения. Последний находился достаточно отдалённо от точек скопления немагов и достаточно близко, чтобы ноги Мэри не пожалели о решении хозяйки. Ко всему прочему, таким образом у него оставался с десяток минут, чтобы расспросить девушку о работе и похвастаться раздобытым местечком. А находкой он гордился.
Кстати, у них огромная карта с лимонадами, — продолжая тараторить, он смотрит на девушку и широко улыбается, — Мохито я протестировал самолично ещё в начале недели. Это ты ведь у нас занятая карьеристка, а я прожигатель молодости, — смешок, — К слову о карьере, — Маккензи делает глубокий вдох, будто собираясь прыгнуть с семиметровой высоты в озеро, — Судя по их лицам, я был не так ужасен, — он тянул так долго вовсе не потому что не хотел поделиться. Во-первых, заставлять Мэри вариться в собственном соку было и оставалось любимым занятием волшебника, во-вторых, Алистэр боялся, что предположи он успех, и его шансы на последний канут в Обливион. Однако на зло суевериям сделал с точностью наоборот. — Как это говорится у немагов? Ваш звонок очень важен для нас, обязательно перезвоним. Выглядели честно. Хотя, наверное, они все выглядят честно, пока не узнаешь, что твой звонок назначен на никогда. Но ничего, если что свет не сошелся клином на этой газете, — в каком-то смысле, сошёлся. Только признаваться в этом Маккензи хотелось меньше всего, как и устраивать кризис неуверенности в себе на глазах Мэрилин. Он мог сколько угодно говорить, что плевал на мнение Блэйка, если тот окажется прав, Маккензи почувствует себя, как минимум, глупо. Надо было слушать эту тираду покорителя Нью-Йоркских журналистов, чтобы понять, какую глубокую могилу юноша приготовил самому себе. Для сведения: беспроглядно глубокую.
Мы пришли, — останавливаясь перед неоновой вывеской, Алистэр приоткрывает дверь, пропуская девушку внутрь, и заходит следом, тут же обращаясь к менеджеру, — У нас забронировано. На имя Маккензи.
Следуйте за мной, — приветливая женщина кивает в нужном направлении, быстро виляя между столами.
Надеюсь, ты уже придумала, что хочешь услышать в моём исполнении, — оборачиваясь через плечо, хитро интересуется молодой человек. На самом деле, далеко не факт скорого публичного унижения – он готов поспорить, что вместо песни стоит ждать подставы – вселял в Маккензи столько энтузиазма. Нет, петь парень, конечно, любил (как и унижаться, судя по всему), но в компании Мэри можно было заняться, чем угодно. Менее воодушевлённым он от этого бы не оказался.
Потому что этот вечер был первым шагом в бесконечной череде шагов навстречу, которые он был готов делать в надежде вернуть в свою жизнь светловолосую волшебницу. Наверное, это было утомительно, находиться с человеком, похожим на прорванный пожарный кран, но Алистэр не мог ничего с собой поделать. Ему хотелось говорить без умолку, слушать Мэрилин, пока той было что рассказать, и хоть на мгновение позволить себе забыть о месяцах молчания, висевших между ними негласной пропастью. Он не видел свою жизнь без этой дурной девчонки, что с него возьмешь?
i   w a n t   s o m e t h i n g   m o r e ,  t h a t   i n t e r g a l a c t i c   m o m e n t   i ' v e   w a i t e d   f o r

9

Эла и правда не стало меньше, как он и пообещал. Нахождение в разных штатах никогда не мешало юному Маккензи громко стучать в дверь поместья в Чарльстоне, если не просто врываться, сбивая Тодо с ног. Поэтому, на деле, после того непонятного «ты-будешь-далеко-я-вновь-расстроена», Мэрилин успокоилась. Понятное дело, что они всё равно будут видеться меньше, но тут дело не в том, что юноша будет жить в Нью-Йорке – это, как раз, была меньшая забота. Но он будет работать, и вот это уже была проблема.
Мэри помнит, как катастрофически перестало хватать времени на себя, когда она устроилась в МАМС год назад. Конечно, у неё была фиксированная смена, и вечер почти всегда был свободным, с другой стороны, она чертовски уставала от всего происходящего за день, поэтому вечером амёбно двигалась в сторону своей комнаты. Через несколько месяцев дышать стало легче, но тем не менее, как и другой нормальный человек, она стала не так часто делать какие-то легкомысленные встречи с друзьями, выбирая ту дату, в которой будет уверена, что ей не придется умирать в ночи.
С другой стороны, сравнивать Маккензи с собой – грешок ещё тот. Он мог сделать тысячу и одно дело одновременно, невзирая на скромное количество часов в сутках, увеличивая их в трое тогда, когда это было ему необходимо. Может, Эл научил бы и Мэри этому заклинанию? Было бы удобно.
Была, правда, другая проблема. Неизвестно чего боялась Маккензи, но сама себе ставила палки в колёсах. Она говорит «Давай посмотрим, что будет дальше», но при этом не предоставляет молодому человеку и шанса на кусок еды на своём лбу из-за какой-нибудь фразы с утра пораньше. Мэри зарывается в работы, утверждая, что делает это ради себя и фирмы. Сейчас, по её словам, был очень сложный период, заказы не поспевали, многие ушли в отпуска – ведь конец весны уже был на носу, пора было отправляться на море! Так или иначе, она заменяла людей на выходных, оставалась и после работы, обедала на рабочем месте, при этом продолжая исправлять какие-то чертежи, держа бутерброд во рту. И это несколько мешало совмещению её досуга и досуга Алистэра, который усердно хотел проводить время вместе с ней. Делала ли она это специально? Нет, конечно нет, она очень хотела встретиться с Элом и провести с ним время! Но, видимо, подсознание само строило и придумывало себе причины, почему не надо встретиться с Маккензи сегодня, сейчас, в эту секунду. На деле, она и сама не могла себе объяснить, почему не должна делать то, что должна. Страшно? Блондинистый парень из снов Юны?
В прочем, бегать слишком долго у неё не получилось.
Прошло несколько недель с момента приезда волшебника и их разговора. Пару раз ему удавалось пересечься с ней до работы, ещё столько же прежде, чем она отмахиваясь рукой, шла в свою спальню, жалуясь на слишком большое количество работы. И каждый раз она слышала невероятно большое количество мест, куда они могут пойти вдвоем. Погулять. Поесть. Выпить. Поговорить. И всё это было прекрасно, если бы не Маккензи, которая каждый раз говорила, что не может. И если всё это время она могла свалить на отсутствие повода для встречи (мы ведь знаем, занятая, попить кофе можно только по поводу окончания войны), то один раз она всё же промахнулась. Она ведь поддержала волшебника, когда он сказал про стажировку в американской газете, и теперь, когда он говорит, что отправил туда своё портфолио и в скором времени отправляется на собеседование, ей очень сложно сказать «Нет», идя против своих же принципов. Поэтому она сдалась, при этом, понадеявшись, что Эл не сможет выполнить её просьбу, которую она выдала ему на вопрос «Куда ты хочешь сходить?»
Спеть? Правда? Господи, неужели нельзя было придумать что-то менее болезненное? Она не могла и представить, как долго нужно было бить себя по лицу, чтобы больше никогда не предлагать такой идеи. Потому что как только она сказала Маккензи о том, что лучше они посидят на берегу океана, то как бы, первое слово вышло дороже второго, и Алистэр исчез, сообщая о том, что выберет самый лучший караоке-бар в городе для такого случая.
Ей приходилось петь, тем более, что она и сама хотела научиться, и было намного проще ориентироваться в пространстве, беря в руки гитару, когда ты мог не только играть аккорды, но и подпевать сам себе. Знаете, в чём загвоздка? Сам себе. «Сам себе» это не при толпе людей количеством в двадцать и больше, тем более, что они были абсолютно незнакомы ей. И можно было бы сказать, что вряд ли Алистэр заставит её петь, даже если она не хочет, но если вы так считаете – то можете даже не пытаться играть в игру, отвечая на вопросы про любимую еду светловолосого или год его рождения. Не угадаете никогда.
Она надевает туфли на танкетке, вверив взгляд вверх, смотря на часы. Стоило стрелке убедительно напомнить ей о том, что пора выходить, как громкий стук в дверь оповестил о госте, стоящем на пороге.
Это меня! — как-то не очень весело произносит Маккензи, заслышав шуршание где-то со стороны – Тодо шёл открывать дверь, — Буду поздно, — если вообще доберется обратно до дома, не умерев от стыда где-нибудь в подворотне. Она широко распахивает дверь, приподнимая волосы после надевания пальто и сталкиваясь взглядом с юношей.
Я могу сказать тебе, на что я точно не готова, но кажется, тебе этот ответ не понравится, — выразительно произносит она, слегка наклонив голову и улыбнувшись. Он протягивает ей пакетик, начиная тараторить про то, что откуда он его взял и она аккуратно сцепляет на нем пальцы, проведя одним по названию, а при помощи второй заглядывая вовнутрь, — Кажется, Нью-Йорк начинает нравиться мне всё больше, — благодарно посмотрев на молодого человека, она аккуратно, чтобы не передавить ягоды, укладывает пакетик к себе в сумку – перед трансгрессией было несколько странно пытаться убить в себе всё желание поесть.
Он протягивает ей локоть, и она на секунду зависает, неуверенная в том, что должна это делать. В конце концов, она поддаётся вперёд, укладывая свою руку, и добавляя «Сегодня можно просто Мэрилин», резко жмурится, зная, что её сейчас ждёт.
Она пошатнувшись, одной рукой поправляет ворот своего пальто, оглянувшись на Алистэра, который сразу же начинает говорить. Много, спрашивая, и кажется, если бы она столкнулся с ним на улице, как с абсолютно неизвестным человеком, вряд ли успевала бы отвечать на поток его слов. В конце концов, благодаря только годам тренировок, у неё была возможность поддерживать с ним разговор. А так бы говорил только Эл.
Мэрилин крутанула головой – в своё время они успели обойти весь Чарльстон, но здесь бывали довольно редко. Неужели юноша и правда залезал в такие углы города только ради караоке бара? Она секундно хмурится, попутно слушая про лимонады и мохито, чем парень ударяет ей поддых.
Меня иногда пугает, насколько много ты обо мне помнишь, — она смеётся, но слышны несколько нервные нотки в её голосе.
Новость о том, что скорее всего, волшебник прошёл собеседование не остаётся в темном углу. Она удивлено вскидывает брови, а потом радостно улыбается, чуть сильнее сжав его локоть пальцами:
Я уверена, что ты и не был ужасен, — если его действительно возьмут на работу, это будет значить очень многое, как минимум то, что его школьные статьи не были плохой идеей изначально, а кругосветное путешествие лишь позволили ему набить себе руку. И он так просто говорит о том, что если его не возьмут, то мир не покроется пеплом, отчего она лишь вздыхает – для неё бы сошёлся. Она не могла представить себя нигде, кроме как компании семьи, и если бы отец внезапно решил бы, что Маккензи не подходит ему ни на одну должность, то неизвестно сколько времени ей пришлось бы находиться в своей комнате, заедая горе мороженым, чтобы вспомнить о том, что мир на этом не заканчивается.
Ну, один из трудных шагов уже позади, пока что можешь расслабиться, — в этом плане она считала, что главное ему было засветиться. По её мнению, должность журналиста была одной из самых сложных. Тебе нужно быть везде и нигде одновременно, и если Эл даже и не пройдёт собеседование в Нью-Йорке, может быть, тогда он зайдёт их конкурентам. И она была уверена, что тогда столица Америки потеряет очень многое.
Он останавливается и она сразу поднимает голову к вывеске, вчитываясь в её название. Здесь она, как в прочем, и в любом караоке-баре, не была никогда.
«Может всё же не надо?» хочется спросить ей, но она лишь поджимает губы и улыбается женщине, которая ведёт их в сторону столика, протягивая им обоим меню.
Здесь уютно, — произносит она, снимая с себя пальто и откладывая его в сторону. Она поджимает коленки и хлопает по ним ладонями, оглядываясь по сторонам. Людей было не очень много, но хватало для того, чтобы Мэрилин умерла на месте. Оставалось надеется, что «Спой мне» было только в одну сторону, и ей придется только слушать. Хотя на деле, довольно быстро Мэрилин делает оборот вокруг своей оси, представляя перед собой совсем другого человека. В конце концов, разве не она иногда сбегала по вечерам вместе с подругами, раскидывая туалетную бумагу по пути из комнаты в гостиную, обвешивая ей занавески или делая несколько глотков огневиски, которые кто-нибудь из однокурсниц стаскивал из бара своего отца? Маккензи было стыдно почти за всё, что она делала, но тем не менее, это не мешало ей довольно быстро превращать себя из серьезной Мэрилин, которая работает в МАМС в [float=left]http://funkyimg.com/i/2DKhk.gif[/float]человека, который забывает обо всём этом хотя бы на один вечер.
О-о, у меня довольно длинный список! Я знаю, я знаю что ты его ждал также, как этой встречи, — говорит она, смеясь, — Но я позволю тебе выбрать! Wannabe от Spice Girls или Barbie Girl от Aqua? — девушка сцепляет руки замком, с любопытством смотря на Алистэра. Это ведь были хиты! Хиты в тот год, когда он покинул родные американские земли, так почему бы не наверстать упущенное? Попутно она успевает всё же взять себе мохито, потому что смотреть на такое шоу, не пытаясь поднять себе градус хоть на чуть-чуть это плохая затея.
Но если тебе будет сло-ожно, — протягивает она, вскинув брови и поднимая обе ладони вверх, при этом, отводя взгляд в сторону, — То можешь выбрать сам, так и быть, — и в какой момент из «Эл, я не хочу здесь находиться» она превратилась в «Я тебя не подтруниваю, нет (да), нет!», потому что это происходит настолько мгновенно, даже прежде, чем перед ней появляется высокий стакан.
Ещё неизвестно, кто тут копает могилу для себя. И самое печальное, что она совсем не учится на своих ошибках.

10

Вероятно, если бы Мэрилин Маккензи предложила ему провести досуг бегая без штанов на главной городской площади – с уточнением, что бегал бы Алистэр в одиночестве, а она бы посмотрела, – он бы не стал отказываться, заодно добавив, что, пожалуй, это лучшая идея, которая приходила волшебнице в голову. И не соврал бы. Потому что бегать без штанов в компании Мэри было занятием куда привлекательней, чем делать всё остальное без неё.
Последние несколько недель оказались ощутимым испытанием для того, кто не умел выдерживать обиженную дистанцию, когда обе стороны махнули белым флагом. И чем дольше соглашалась Мэрилин, тем больше в Маккензи скапливалось энергии, должной, по его мнению, восстановить испорченные отношения. Стоит ли говорить, что поиски караоке бара, словно это самое важное решение в жизни молодого человека, были меньшее, на что был способен Алистэр в состоянии запущенных шестерёнок? Хорошо, что порой Мэри недооценивала своего кузена. Иначе бы уже бежала к мексиканской границе от человеческого сосуда, заключившего в себе цунами из добрых намерений и законсервированных месяцев скучаний.
Он действительно скучал. И вопреки всякой логике чувство недостающей центральной детали продолжало преследовать, пускай английский материк был оставлен на другой стороне земного шара, и все важные слова оказались выложены на бумагу, найдя своего адресата. Алистэр мог сколько угодно прикидываться, что не обращал внимания на многочисленные «нет, не сегодня», к концу дня пугающее ощущение, что так будет всегда, наступало на пятки. А теперь она согласилась, и больше всего Маккензи боялся облажаться, поспешив со словами или действиями. Знакомые с юношей поймут: сочувствовать здесь надо было Мэрилин, потому что количество мельтешащей активности возрастало прямо пропорционально волнению молодого человека. Волновался он примерно в той же мере, как и скучал.
О, поверь, это не самое интересное, что я помню, ⏤ изображая сакральный прищур, светловолосый хихикает себе под нос, — Хотя, думаю, если мы начнём соревноваться в количестве компромата друг на друга, у меня нет шансов, — о промахах собственного исполнения Алистэр помнил не хуже. Тем более о тех, в которых его уличала Мэри, не стесняясь изредка о них напоминать. По крайней мере, так было раньше. Кто знает, стала бы она с ним разговаривать, повтори Маккензи трюк с пьяным нырком в кусты сейчас. Наверняка, решила бы, что изменился Алистэр Маккензи только на словах, и стоит подпустить его к себе поближе, не далёк тот час, когда он вновь уколет её в приступе обиды.
Если быть откровенным до конца, Алистэр и сам сомневался в искренности выложенных на бумагу строк. Нет, разумеется, он верил в то, что говорил. Он был готов доказывать каждое слово, сколько бы на это ни потребовалось. Однако стоило обернуться назад; на человека, которым Маккензи уезжал из Америки, и доверие к самому себе пошатывалось под натиском многолетнего повторения одних и тех же схем. От извинений до очередной осечки.
Я рад, что тебе нравится, — он приподнимает уголки губ выше, быстро выдыхает и оглядывается по сторонам, будто остановись Алистэр хоть на мгновение, и Земля перестанет двигаться вместе с ним. Впрочем, «рад» весьма скупое определение. Светловолосый светится, нет, его буквально распирает. Пускай молодой человек сдерживал это всеми силами, настроение юноши прослеживалось во всех его скомканных миллисекундных порывах. Дернуть меню к себе. Пролистать барную карту, и не важно, что он запомнил её ещё с прошлого визита. Отложить в сторону. Вновь открыть, словно что-то могло измениться. Снова отложить, и на этот раз не притрагиваться к ламинированной бумажке, подставляя кулак под подбородок и уставляясь на Мэрилин.
Удиви меня, — он подаётся вперед и зеркалит хитрый взгляд девушки. Алистэр был готов к чему угодно. Предвкушая встречу, юноша умудрился перебрать весь возможный список издевательств, на которые бы Мэри хватило совести. Точнее, её отсутствия. И стоит отдать должное бессовестности кузины, некоторые произведения человеческой фантазии заставляли спину Маккензи покрываться холодным потом нервозности. Что если она захочет рэп-партию в его исполнении? Что если вспомнит какую-нибудь нелепую оперу, которую им доводилось слушать в далёком подростковом возрасте из-за рабочих обязательств родителей? Конечно, ответ на всё это был довольно прост. Он... споёт. И всё же где-то в глубине души Алистэр надеялся на что-то осуществимое с его ограниченными вокальными данными. Не зря надеялся.
Ты! — резкий прищур. Спустя мгновение из Маккензи вылетает звонкий смешок. Парень откидывается на спину стула, хлопает ладонями по столу и расплывается в улыбке, пытаясь высмотреть дырку во лбу Мэри. Быть может, если мозолить одну точку в нём достаточно долго, ему станет известно что происходило по ту сторону светлой головы.
Пф, в смысле? — эмоции на его лице меняются так же молниеносно, как и душевное состояние волшебницы. — Мне? Сложно? — [float=right]http://funkyimg.com/i/2xsP6.gif[/float] да он смеётся в лицо опасности! Вот если бы она заказала ему оперное выступление... Хорошо, что не заказала. — Готовься, — многозначительное движение бровями, — Это тебе потом сидеть со мной за одним столом, — или стоит ему закончить, и Маккензи убежит обратно домой, чтобы никто не подумал, что они пришли вместе? Хотя всегда можно было заставить Алистэра пересесть в другой конец бара. Жаль, что ему бы это не помешало кричать об их совместном времяпрепровождении. Так что лучше спасаться бегством.
Выбрала? — приподнимаясь, спрашивает парень, — Пойду заодно забронирую нам места в караоке, — сказав «нам», молодой человек не оговорился. Или она думала, что обойдётся односторонним унижением? Другое дело, Маккензи не преследовал злостных мотивов увидеть краснеющую Мэрилин на сцене, заставив девушку исполнить что-нибудь из репертуара блондинки с таким же именем. На это Алистэр не надеялся, несмотря на то, что считал: ей бы пошли её песни. В своё время юноше довелось видеть Мэри с гитарой и слышать её голос, но убедить кузину в своей правде – лучше попробовать проломить стену этого заведения лбом. С последней у него было куда больше шансов.
Остановившись у барной стойки, Маккензи обернулся на девушку, скорчил лицом нечто, что должно было её напугать, и окинул большой зал беглым взглядом. Следом за ними заполнилась ещё парочка столов, позволив парню утвердиться в собственных глазах. Поиски были не напрасны, и он нашёл правильное место, где сможет опозориться перед широкой аудиторией. Иначе было бы обидно.
Ваш напиток, — примеряя на себя роль официанта, он ставит стакан перед носом волшебницы, и спешит на своё место. — Я заказал нам картошки и... Через пятнадцать минут ты узнаешь, что же я выбрал! — за хитрой ухмылкой следует короткий глоток сидра – пожил бы в Шотландии ещё немного, и вовсе бы забыл старое доброе американское пиво. Ничего не изменилось. Он не перестал любить удерживать интригу там, где мог. — А пока, — второй глоток, потому что его театральных навыков недостаточно, чтобы вжиться в одну из предложенных ролей так быстро, — Расскажи мне... каково работать с твоим отцом? В смысле, я в страшном сне не смог бы представить, что работаю вместе с Блэйком. Я знаю – у вас другие отношения, но всё же. И вообще, расскажи мне про МАМС! Всё, что я слышал от Юны: «Она там работает», ⏤ корча язык и сморщив нос, негодует молодой человек, ⏤ Спасибо, Ю. Полы что ли моет? Бумажки перекладывает со стола на стол? ⏤ на самом деле, он вспоминал о компании не случайно. Год назад именно она стала конечным камнем преткновения, и Маккензи отчаянно пытался снять с этой темы неприятный налёт. Его интерес всегда был искренним, и меньше всего ему хотелось, чтобы результат подростковых комплексов лишил его важной части жизни Мэрилин.
Три ли глотка сидра или заметная оттепель в их разговоре, он перестал волноваться так активно. Теперь вместо десяти движений в секунду волшебник совершал пять, и это был ощутимый прогресс в случае Алистэра. Можно сказать, что когда мужчина за барной стойкой махнул ему, приглашая к сцене, Маккензи был готов сражать публику наповал. Предположительно: от смеха и слёз.
А вот и моя минута славы, — нервный хохот сопровождается не менее нервной улыбкой, — Готовьте помидоры, дамы и господа, — он отстукивает странный ритм по столу, спешно подскакивает на ноги и широким шагом несёт себя под свет прожекторов. Всё-таки исполнять Aqua – не ламповые вечера перед костром. Такому выступлению требовалась вся душа, и Алистэр был готов её отдать.
Добрый вечер, — прокашливаясь, Маккензи старается разглядеть свой стол среди немногочисленной аудитории, — Надеюсь, он у вас отлично проходит, — проглатывая улыбку, он прикидывается наигранно серьёзным, — Знаете, я тут... решил пройти кастинг в «Голос». Мой вдохновитель, – она, кстати, вот там сидит, — тыкая в Мэри, Алистэр давится смешком, но продолжает, — Она говорит, что у меня талант. Хватит прятаться! Покажи миру на что ты способен! — задирая кулак в воздух, сообщает парень, — Так что эта песня для тебя, Мэрилин. Спасибо, что веришь в меня, — и подмигивая, Алистэр слышит, как на заднем фоне начинает играть знакомая мелодия, от которой по половине зала прокатывается смех, понявших шутку, а по второй смех тех, кто, вероятно, её совсем не понял.
Стоило ожидать, что волшебник не обошёлся бубнёжем в микрофон. Он что... не кандидат в самую популярную музыкальную программу Америки? Маккензи вжился в роль, скача по сцене, драматично кривляясь на каждую строчку, и воодушевил парочку столов, активно подпевавших к концу выступления и уже готовых выскочить за ним следом, доказывая кто здесь настоящая восходящая звезда. И откланявшись, собрал несколько возгласов и аплодисментов.
Ну? Как я справился? Ты гордишься мной? — оказываясь перед столиком, юноша встаёт в позу победителя, а затем плюхается обратно на стул. Он тянется к корзинке с картошкой, закидывая кусок в рот, — Ты ведь понимаешь, что сегодня тебе не избежать своей минуты славы? — Алистэр щурится, откидываясь на спинку стула. — Могу составить компанию, если ты не боишься тягаться со звездой местного масштаба, — у него, между прочим, уже собралась своя публика.

11

Алистэр действительно изменился и Мэрилин видела это очень хорошо. Знакомая с ним ещё со школы, было так много ситуаций, заставляющих кузину удивлено вскидывать брови и не понимать, зачем Эл делает то, что делает, и пусть теперь она предполагает, что это было для приобретения популярности в Ильверморни, на тот момент волшебница лишь хмыкала под нос и пыталась поскорее найти Юнону. Несколько раз за эти пару недель она слышала замечательные новости. Чарльстон – город не большого размера, и если магглы исчислялись тысячами, то волшебники... Именно поэтому они знали друг про друга очень многое. А если это те, кто учился с Алистэром и Мэрилин в одном классе или более-менее близко к этому? «Ты знаешь, недавно ко мне заходил Алистэр, звал сходить в игровые автоматы. Я звал его так ещё в школе, но тогда он отказался!» слышит она от старого приятеля удивлено вскидывая брови. «Алистэр пришёл ко мне и извинился. Я даже сам не понял за что» говорит девушке волшебник, с которым она пересеклась на улице. И таких случаев было ещё несколько, что несколько раз, словно клик, вбило ей в голову мысль – он правда изменился.
От этого начало меняться и само отношение к нему и с каждым днем оставаться холодной ледышкой было всё тяжелее – в конце концов, какой повод? В школе она могла злиться на него, что он общается с теми ещё придурками, что он не так много времени проводит с кузинами, что несколько раз девушка видела, как он с ребятами явно не по-дружески гогочет над каким-нибудь бедным заикающимся студентом, пусть и стоял относительно в стороне от всех. Ей это не нравился и он об этом знал; помнится, у них была даже ссора на базе этого. Маккензи смотрит на его старания, они ей приятны; и от этого она шире улыбается, движения её становятся менее скованными, а слова – более открытыми.
Ты так говоришь, чтобы я почувствовала своё превосходство, но с тобой я соревноваться здесь не буду, — произносит светловолосая, засмеявшись и качнув головой. В детстве до школы у них почти не было секретов друг перед другом, в школе они могли только наблюдать за действиями друг друга или слышать слухи, что расползались по школе муравьями, поэтому Маккензи не знала, чья копилка всё же будет переполнена и кто кинет последнюю монету прежде, чем она не влезет в розовую свинку. А главное – чьи проколы были хуже? Хотя, конечно, Мэрилин в силу своего «Я ведь всегда была хорошей девочкой» ставит скорее на Алистэра, но где-то в глубине души понимает, что и её проделки, особенно которые происходили благодаря Скай, были заметны.
Его реакция смешит, и Мэрилин хитро смотрит на него, на секунду чувствуя себя победителем. Конечно он не выберет что-то другое иначе Эл не был бы Элом – именно поэтому она сказала о смене песни, в случае, если он окажется курицей. Победно она смотрит на Маккензи, но он довольно быстро стирает из её глаз уверенность. И правда ведь сидеть.
Они ведь будут смотреть не на меня, а на тебя, — пожав плечами, говорит Мэри, хотя как аргумент это звучит ну очень слабо.
Конечно она знала, что ей придется петь, но предполагала, что это произойдет не так быстро, поэтому когда Эл спешно поднимается, говоря о брони не одного, а двух мест подряд, ей становится дурно и она смотрит в спину юноше несколько секунд, а затем отводит взгляд. В прочем, довольно быстро реагирует, когда он корчит непонятно что у барной стойки, а Мэрилин, в свою очередь, зеркалит его действия. Вот так они и встретились.
Ну Эл! Не будь Доркасом! — говорит она, ткнув его пальцем в бок. Смазливые взгляды, кажется, никогда ей не помогали, и сколько бы вошебница не пыталась выбить из него ребра, то юноша был крепким орешком, и разбить так просто ей уж точно его не получится. Девушка хмурится, вздыхает и подставляет руки под подбородок, потянув с помощью соломинки мохито, — Ненавижу когда ты так делаешь, — бубнит она себе под нос, и теперь принимается делать несколько тысяч движений в секунду. Подтянуть стакан. Отодвинуть его обратно. Потыкать соломинкой по льдинкам. Вытащить мяту, засунуть обратно.
Мне кажется, Юна сама до конца не поняла, чем я занимаюсь, — она смеётся, оставляя в покое стакан, но принимаясь за его бумажную подставку, — Работать с папой мне нравилось бы больше, но мы видимся только когда идём на работу, и когда идём обратно с неё, — она хмурит нос, вздохнув, и отодрав несколько полосок от подставки, — Иногда в обед, — девушка переводит взгляд на юношу, — И то, если повезет и мы работаем в одном и том же филиале, — у отца не часто получалось находиться в одном месте. Встречи, собрания, поездки – всё это было частью его жизни, и в общем-то, он с самого начала сказал девушке, что они будут видеться реже, чем она могла бы спланировать себе в своей голове. А она и не планировала.
Я.., — «Он все ещё не получил моё письмо.» — Инженер. Сборка оружия – это теперь по моей части. Изучаю чертежи, достаю всё необходимое и вуаля – у меня в руках собранная моими руками старая добрая «Защитница», — она неловко улыбается, заправив волосы за ухо, вновь ткнувшись пальцами в подставку. Она нервничала. Конечно, Алистэр уже много раз повторил ей, что всё, что делала Мэрилин и то, что делает МАМС – это важно, и ему вовсе не наплевать на компанию семьи, как он сказал об этом прежде. И у неё честно не было никаких сомнений! С другой стороны, это совсем не то, чем занимался молодой человек, а мысль, что фирма может приносить смертельную опасность, по его словам, до сих пор где-то очень глубоко засела в её голове. И он был прав, а она ничего не могла с этим поделать.
Но кажется, меня скоро переведут, — задумчиво произносит она, сделав ещё один глоток, — Я не уверена, но папа несколько раз намекал мне, что я больше подойду на работу с людьми, нежели на работу со сталью, — Мэрилин вновь тянет уголки вверх, но улыбка получается несколько грустной, — С другой стороны, я ведь не знаю! Так что, пока что занимаюсь тем, что мне нравится, — ей не хочется думать о грустном. Инженер это было именно то, о чем Мэри мечтала на протяжении долгого времени. Пусть она не могла изобретать, как делала это старая сестра и придумать что-то своё казалось ей скорее непостижимой мечтой, чем реальностью, но делая что-то своими руками она чувствовала куда большую принадлежность к чему-то огромному, нежели если будет работать коммуникационным специалистом, пусть и в стенах любимой фирмы.
Хотя, — внезапно говорит она, засмеявшись, — Иногда куда проще идти мыть полы! На бумажки я просто не потяну, — самокритика наше всё, и Мэрилин часто шутила в такой манере, говоря про толстые ляжки, на которые можно было бы прокормить целый остров, про то, что каннибалы явно могли бы полакомиться её щеками или вот, что уборщицей она смогла стать куда лучшей, нежели секретарем.
Уже? — время летит слишком быстро, и девушка удивлено вскидывает брови, мотнув головой. Мужчина у стойки действительно смотрит на Маккензи, и Мэри улыбаясь, откидывается на спинку стула, — Помидоров не будет! Только громкие аплодисменты, — громко кричит она ему в спину.
Каждый человек может слышать то, что ему хочется услышать, когда контекст вовсе не подразумевает этого. Тебе могут сказать наотмашь, что ты невероятно хорош в гольфе, лишь бы ты отстал с этими разговорами о клюшках и белых мячиках, но это вдохновит тебя на что-то большее. Мэрилин слушала Алистэра, который вдохновленно говорил про громкие заявления о таланте и её вере в него. И она правда верила, а слава благодарности, пусть они сейчас вполне могли отображать лишь шутку, заставили её сердце пропустить один удар. И это был бы поистине чувственный момент, но потом ты слышишь «Hi Barbie, hi Ken» и начинаешь смеяться с первых минут. Маккензи и сама подпевала, она смеялась, улыбалась и кажется, хлопала громче всех, после того, как выступление закончилось до красноты её ладошек. Эл и правда мог бы выступать на сцене – и она была готова сказать ему об этом ещё тысячу раз!
Я думаю, что «Голос» должен сделать тебя судьей, — смеясь, произносит девушка и аккуратно снимая пальцем слезу с уголка глаз, — Очень эмоционально и чувственно, Эл, ты меня задел, — и в каждой шутке была доля правды.
Окончание его выступления обозначало то, что это было начало чего-то нового, и молодой человек не пытаясь скрыть [float=right]http://68.media.tumblr.com/763b0e516cab5742b4d795977a68a468/tumblr_oju06sJ0Ql1rkrwdvo1_250.gif[/float]этого факта, сообщает, что и ей пора показать класс.
Знаешь что? — Мэрилин делает большой глоток мохито, поднимаясь с места и задирая руки перед собой, — Ну ты понял, — смеясь, девушка разворачивается к нему спиной, и идёт в сторону сцены.
Впрочем, позориться, в отличие от Эла, она не мечтала. В конце концов, пела она намного хуже, чем волшебник, и не могла так активно скакать по сцене, потому что была менее открытой на публике. Мэрилин, как уже было сказано ранее, пела для себя в душе или в о-очень редком случае перед своей семьей, и то, так можно было говорить из-за того, что кто-нибудь из них беспардонно мог влезть в неё комнату в момент, когда она держала гитару на коленках.
У меня точно не получится переплюнуть того белобрысого молодого юношу, — говорит она в микрофон, прикладывая руку козырьком, чтобы разглядеть волшебника сквозь свет софитов, — И уж тем более, дорога в «Голос» для меня закрыта, — смеясь, добавляет девушка, — Но если я сейчас спою, у него точно не будет другого варианта, кроме как подать своё досье в эту чертову программу и надрать там всем задницу, — её слова поддерживают, некоторые хлопают, а она всё же найдя голову Алистэра в толпе, добавляет, — Наслаждайся, Эл.
Маккензи была одной из тех девушек, которым нравились типичный попсовый женский вокал. У неё был собственный плеер, потому что осознание, что не всем на работе может понравится то, что она слушает (напоминаю, мужики под сорок), девушка могла сколько угодно переслушивать «The Cardigans», «Dido» или, как в нашем случае сегодня «Sixpence None The Richer».
Kiss me out of the bearded barley, nightly, beside the green, green grass.., — её голос по началу звучит тише необходимого, а сама Маккензи ведет себя скованно. Но чем дальше идёт песня, тем намного проще ей проговаривать слова, смотреть в зал, выискивать взглядом знакомую фигуру юноши. В отличие от Алистэра ей не хлопали громко во время выступления или поддерживали её словами, но она не сдерживает улыбки, видя, как несколько немагов поднимают вверх зажигалки. Заканчивая, девушка неловко говорит слова благодарности, идя в сторону их столика.
Только ничего не говори, — смеясь, говорит светловолосая, усаживаясь обратно на своё место и засунув в рот себе картошки. Много картошки. Запивая это мохито. Нервно отдёргивая его от себя и вновь принимаясь за бедную подставку.

12

Как просто оказалось забыть. Снять налёт прошлого, почувствовав себя вновь семнадцатилетним мальчишкой. Ещё не видевшим мира, не видевшим его мрачной, оборотной стороны, и не наделавшим кучи ошибок. Они не сидели здесь, как Алистэр и Мэрилин, две независимые точки, ступившие во взрослую жизнь. Им будто удалось мотнуть стрелку часов назад, не прибегая к маховикам времени, не делая толком ничего. И здравый смысл мог попытаться поспорить с ним, напомнить о замолчанных темах и кратковременности ностальгического чувства – споры с Алистэром Маккензи за редким исключением венчались успехом.
Постепенно волнение рассасывалось, позволяя лёгким раскрыться, а дыханию вернуться в привычную норму. Мэри смеялась, улыбалась и куксила нос, как раньше, закидывая удочку безмолвного вопроса: «Как думаешь, я сейчас серьёзно или нет? Или да?» И Маккензи охотно вёлся. Его забавляла эта игра в горячую картошку, не меньше самой девушки, даже если Мэрилин могла не отдавать себе отчёта в собственных действиях. У неё был Алистэр, который всё замечал. И постепенно отпускал ощущение бесконечного хождения по краю лезвия, всё больше и больше напоминая того-самого-Доркаса, к которому все привыкли. Разве только без тенденций главной задницы на деревне. [float=left]http://funkyimg.com/i/2y3ZB.gif[/float]
Он уверен, что ни с кем тебя не перепутал? — юноша подается вперед и сводит брови на переносице, — В смысле, я не сомневаюсь в твоих социальных навыках и в том, что ты и там справишься лучше остальных, — он смеётся, спеша объяснить реакцию до того, как Мэри сделает неверные выводы и, не дай Бог, ещё обидится на него, — Но если тебе нравится инженерное дело, ты должна им заниматься. Не жить же всю жизнь делая то, что тебе не подходит. Пусть коммуникациями занимается тот, кому это интересно, — дергая плечом, Маккензи ставит жирную точку. Конечно, всё было не так просто. Конечно, он понимал, что кроме Мэри в компании работала и Остара, таланты которой были довольно очевидны с самого начала. Но с каких пор количество инженеров с фамилией Маккензи было лимитировано до одного? А если Рою нужен был свой человек в другом отделе, ещё немного и Юнона станет отличным пополнением семейного бизнеса. Кто-кто, а младшая из сестёр всегда отличалась способностью найти общий язык даже с самыми странными представителями человеческой расы.
Но вообще, — Алистэр хмурится, падая обратно в стул, — Ты знаешь, я на твоей стороне, — невзрачное движение плечами, — Решишь, что ты создана для мытья полов, я изучу названия всех моющих средств, чтобы быть в теме, — это может звучать, как полнейшая глупость, но он говорил серьёзно. Пожалуй, если что-то Маккензи и уяснил за всю свою недолгую жизнь: ты либо принимаешь человека таким, какой он есть, либо отпускаешь его. Все попытки переубедить друг друга заканчивались одним и тем же. Хлопком входной двери, и многозначительным молчанием. В последний раз оно затянулось на год, и к повторению волшебник был не готов. И никогда не будет.
То, что Мэрилин захотела пойти в караоке, на самом деле, искренне удивило юношу. На мгновение ему подумалось притормозить её и поинтересоваться: «Точно помнишь с кем ты идешь?» Но спасение утопающих – дело рук самих утопающих, и он не стал давать девушке билет на обратный рейс с тонущего корабля. Ему искренне нравилось то, как Мэри пела, и искренне не нравилось то, что она по неясным его мужскому мозгу причинам стеснялась это делать. Можно сказать, что рвался на сцену Алистэр лишь затем, чтобы приблизить куда более важное событие этого вечера. И совсем не важно, что о восходящей звезде был осведомлён только Маккензи. Если понадобится, его криков хватит на весь зал. Но не понадобится – не спорьте, не стоит.
О, вы мне льстите, мэм, — он театрально прикладывает руку к груди и широко улыбается,  — Я польщён, правда. Успехом я обязан маэстро и его выборам композиций, — смеясь, парень наконец перестаёт кривлять сценку получения «Грэмми» и опять тянется к корзинке с картошкой, готовый к представлению поинтересней. — Не могу избавиться от ощущения, что я предал Spice Girls своим выбором, — Алистэр поджимает губы и с каким-то трагичным видом закидывает еду в рот, — Надо будет обязательно это исправить, — времени у них в любом случае много. Раз уж Мэрилин согласилась на встречу, то отставать от неё слишком быстро Маккензи не собирался. И оправдание в виде необходимости раннего подъема не сработает. Целые выходные впереди! Отоспится.
Волшебница поднимается, забирая эстафету кандидата в «Голос», и Маккензи не сдерживает улыбки, когда его отправляют куда подальше говорящим жестом. [float=right]http://funkyimg.com/i/2y3ZN.gif[/float] У него явно что-то не в порядке, раз «Доркас» и средний палец в небо вызывали у юноши забытое стягивающее чувство в солнечном сплетении. Честное слово, чем чаще Мэрилин изображала недовольство, тем сильней он в неё влюблялся. Ой, он что... только что подумал об этом? К счастью, девушка появляется под ярким светом, позволяя спасти ситуацию мгновенной сменой центра внимания.
Она не обходится без вступительной сцены, вызывая моментальный смешок. Алистэр опирается на стол, не сводя глаз с точки в лучах софитов, и замирает в этом положении до конца песни. Наверное, для таких вот моментов и нужны омуты памяти, чтобы снова и снова проигрывать их, не упуская ни единой детали. Потому что то, что могло показаться кому-то попсовым женским вокалом, в сознании Маккензи было идеальным исполнением, куда более идеальным, чем запись из студии, крутившаяся на немагических радиостанциях. И Мэрилин могла сколько угодно сетовать на свой голос и недостаточную живость на сцене, так думала только сама волшебница. Или светящиеся огоньки зажигалок – недостаточное доказательство?
Маккензи расплывается в улыбке, стоит женской фигурке протолкнуться обратно. Она жмётся, стесняется, отчего юноша по-доброму смеётся себе в кулак и качает головой. Ну, не чудная ли?
Нет, думаю, что некоторые потеряли дар речи после тебя, — подаваясь вперед, с непробиваемой экспрессией серьёзности сообщает молодой человек, — Но ты же знаешь, что меня ничем не заткнёшь. Предупреждаю: закрой уши, сейчас ты услышишь то, что не хочешь слышать, — намеренно, он повышает голос, складывая ладони вместе у рта, — Мэрилин Иннис Маккензи, вы были прекрасны! — и это не риторический вопрос, и даже не тема для обсуждения. — И хватит насиловать бедную подставку, она не виновата в вашем таланте! — он перегибается через стол, чтобы схватить руку волшебницы, прижав её двумя ладонями к поверхности стола. Недовольный взгляд, следом за которым Алистэр отпускает кузину и возвращается на спинку стула. На мгновение юноша хмурится, сбитый с толку собственными мыслями, но тут же приходит в себя.
В обычном порядке он не замечал, когда без спросу врывался в чужое пространство. Быть затыканным до смерти Алистэром Маккензи – знакомая ситуация любому, кому довелось взрослеть и дружить со сгустком неиссякаемой энергии. Только любое прикосновение к Мэрилин, пускай, самое невзрачное, заканчивалось электрическим разрядом от пальцев к сердцу – и это начинало пугать. А может, всё дело в дурацкой песне, и праздничной атмосфере караоке-бара. Как знать. Алистэр точно не знал.
Он больше не возвращался к мысли, отчётливо стукнувшей по вискам, когда Мэри поднималась на сцену. Как и не пытался ответить на, казалось бы, важные вопросы к самому себе. В разрезе этого вечера они не имели никакого значения. Впервые за долгие недели пребывания на родной земле, Маккензи чувствовал как внутренний шторм утих. Они, действительно, вернулись в казавшееся недосягаемым прошлое, став наигранно цапающимися Элом и Мэри, к которым привыкли их семьи и они сами. У него вышло вытащить девушку на сцену вместе с собой во второй раз – разве это не показатель постепенной реабилитации? Все страхи, все накопленные за год сценарии растворялись, уступая место вспыхнувшей с новой силой надежде. Они смогут это пережить.
Выходя навстречу ночному Чарльстону и подавая локоть своей спутнице, Алистэр Маккензи давно не ощущал себя абсолютно неуязвимым.


[ д в е   с   п о л о в и н о й   н е д е л и   с п у с т я ]А затем он очнулся. И к сожалению, этот вечер, это твёрдое ощущение почвы под ногами, всё не оказалось плодом прыткого воображения. Оно случилось так неожиданно и также неожиданно растворилось с лучами солнца следующего дня, заставив растерянно раскладывать выходной по секундам в поисках тревожных звоночков.
Алистэр понял не сразу. Скажу больше, он понял не с первого и не с третьего раза. Застав Мэри вечером воскресенья дома, он предположил, что девушка, действительно, не могла уделить ему ни секунды времени, будучи абсолютно заваленной работой. В конце концов, он мог представить себе каково работать под началом Роя Маккензи. Однако когда сценарий повторился и повторялся снова и снова, знакомый узор отказов стал куда более очевидным. И не то что бы парень не ожидал, что всё вернётся на привычные орбиты за один вечер, но наивно доверившись осадку с проведённого вместе времени, обманул сам себя.
Конечно, всё было не так драматично, как воспринимала светлая голова волшебника. Им довелось встретиться пару раз за обедом и на короткую чашку кофе, однако там, где большинство бы выдохнуло и порадовалось наладившемуся контакту, Алистэр увидел нечто куда более пугающее. Он не хотел, чтобы они превращались в приятных друг другу родственников. Не хотел спрашивать о делах раз в месяц, получая короткий пересказ событий, и забывать о существовании Мэри до следующей встречи, напоминавшей скорее рабочий отчёт. Хочется спросить: а чего он вообще хотел? Не стоит. Задав себе этот вопрос единожды, молодой человек почувствовал себя ещё более потерянным и бесполезным.
Поездка в Нью-Йорк позволила переключить внимание. Ненадолго, но Алистэр отвлёкся на собеседования, тестирования и написание пробных статей, из-за которых юноше пришлось поселиться в самом городе, чтобы не тратить силы на трансгрессию на далёкие расстояния и не добираться до дома дольше, чем пару секунд. Вернувшись под родительскую крышу, Маккензи отправил весточку кузине, спрашивая о возможности увидеться в ближайшее время, и получив зелёный свет на выходные, не задышал спокойно.
Он обещал не сдаваться. Он не собирался сдаваться, но сидя в тишине своей комнаты, он чувствовал, как что-то тяжело давило на плечи. Алистэр старался не думать об этом, однако назойливый немой вопрос то и дело колол под ребро: «Теперь так будет всегда?» И стоило ему прозвучать ещё раз, как удар клюва в окно заставил подскочить на место.
Бубри? — спешно поднимаясь с кровати, юноша пересекает комнату к окну и открывает его нараспашку, видя перед собой чумазого филина, совсем не похожего на знакомых ему сов, — Ну, здравствуй, приятель. И откуда ты такой потрёпанный? — хмурясь, он тянется к конверту в лапах животного и застывает. Изрядно пожелтевшая бумага, следы вскрытия и почерк, который Алистэр узнает среди сотни схожих. — Эй, давай, лети в совятню, — отгоняя птицу от подоконника, он слегка прикрывает форточку и падает на стул, медленно раскрывая письмо. Не обращая внимания на нервный ком, подкативший к горлу, он вытаскивает пергамент и расправляет его перед собой. Что Мэрилин Маккензи решила написать, а не сказать, зная, что они увидятся через несколько дней? Взгляд парня падает на дату, и сердце замирает во второй раз.
Прочитывая залпом, он встаёт, складывает бумагу обратно в конверт и быстрым шагом сбегает по лестнице вниз.
Я ненадолго, — запихивая по пути письмо в задний карман джинс, Маккензи опережает вопрос матери и выскакивает на улицу. Закрывая глаза, он как можно ясней представляет поместье в Чарльстоне и открывает их, когда впереди юношу встречают желтые стены. Забегая на крыльцо, он настойчиво стучит, отходит на шаг назад и ждёт.
Сэр? Проходите в дом, — домашний эльф выглядит слегка озабоченным поздним визитом, которыми парень не жаловал их даже пару лет назад.
О, не стоит. Я совсем ненадолго. Тодо, будь другом, позови мне Мэрилин? — его голос звучит взволнованно, что замечает домовик, повинующийся просьбе. Существо пропадает в недрах помещения, оставляя Алистэра в одиночестве. Нервно расчесывая предплечье и одергивая майку, Маккензи отходит от распахнутой двери и прислушивается к происходящему внутри. Спустя пару минут слух улавливает шаги, отчего волшебник роняет руки по швам, нервно шлепает себя по бедрам и находит спасение, цепляясь за карманы.
Привет, — на выдохе. Короткая улыбка. Вдох. — Ты не подумай, я бы не стал вас тревожить, — не договорив фразу, он резко хмурит брови, прикусывает губу и пробует снова, — Я вернулся сегодня утром, — пауза, — Но вообще я не об этом, — Алистэр принимается стучать ногой о дощечки, уставляясь глазами в пол. Он не готовил речи, он толком не знает, что именно здесь делает, но точно уверен, что не ошибся. — Прости, — глаза в глаза, едва слышной интонацией, — Прости меня, Мэри, — шаг навстречу, — Я знаю, как странно это выглядит, — нервный смешок, — Мерлин, — ещё один смешок, потому что, кажется, к глазам подступают слёзы, на которые Маккензи явно не рассчитывал. Блондин задирает голову в небо. Он вообще не помнит, когда в последний раз реагировал подобной эмоцией хоть на что-то. Алистэр Маккензи не плачет. Кричит, топает ногами, слишком много разговаривает, но явно не шмыгает носом. Только он ничего не может с этим сделать. Все эмоции, что он держал в себе, в одну секунду обрушиваются шквалом и пытаются выйти наружу. — Ну, и медленные же эти английские совы. А эти американки... ужасные конспираторы, — усталая улыбка, и в следующую секунду Алистэр сокращает расстояние между ними, стискивая Мэрилин в объятья, — Прости меня, пожалуйста, Мэри, — полушёпотом. Утыкаясь лбом в висок, он обнимает её крепче, продолжая бормотать, — Не только за прошлый год. Вообще за всё. За школу, за назойливость, за... — неровный вздох, — За что тебе достался такой идиот? В семье не без урода, да? — Маккензи смеётся, шмыгая носом. — Ты самая важная, слышишь? Даже не думай в этом сомневаться. То, что я – последний придурок, этого не меняет, и никогда не поменяет, — и если она считает, что найдёт способ сбежать от него теперь, у Алистэра Маккензи для неё очень плохие новости.

13

«Ты знаешь, я на твоей стороне.»
Мэрилин переводит на него взгляд, задерживаясь на лице Маккензи. Он говорит какие-то, на первый взгляд, глупости про мытье туалетов и чистящие средства, но Мэрилин словно пропускает всё мимо ушей. Он, действительно, всегда был на её стороне. Конечно, если мы не говорим про глупые споры, где у кого-то мычат коровы, но если брать конкретные ситуации, влияющие на жизни волшебников – Алистэр ни разу не сказал ей «нет», пусть она падала из крайности в крайность, которая никому бы не подошла. Пусть проблемы светловолосой не были такими глобальными, а её выборы куда менее затрагивающие жизни многих, но какой бы не была её проблема, он был рядом. Мэри улыбнулась, говоря тихое «А кто же ещё?»
И, конечно, были люди. В первую очередь семья, где Юнона всегда крепко сжимала её плеча, шепча, что всё будет хорошо. Остара, всё же, не принижающая твои идеи, аккуратно подталкивающая тебя вперёд, где считала нужным. Её однокурсница со школы, уехавшая в Англию на зов Магической войны – та тоже чаще была рядом с Мэрилин, нежели стоящая напротив неё. И можно продолжать перечислять, но сама Маккензи давно определила для себя, кто был важен.
Мы можем повторно записать твой голос на пластику и послать им сову, — можно так-то и обычной почтой, но чёрт ногу сломишь в маггловских адресах, тем более, звёзд. А сова всех найдет, хочешь ты этого или нет, — А повторно, потому что тебе ведь придётся проходить во второй тур «Голоса», верно? — волшебница подмигивает ему, улыбаясь. В конце концов, победа не достаётся людям только с одной песней. Хотя, Алистэр мог бы побеждать только своим присутствием на сцене. В её мире он уже победил.
Это было странное чувство. Она сидела здесь, словно всё, что было год назад являлось обычным плохим кошмаром, пусть и длинным – сны ведь могут казаться бесконечными, а потом ты просыпаешься, как ни в чём не бывало, и на деле прошло только три часа. А ты уже и жизнь свою прожил. Маккензи не покидало ощущение недействительности, ей казалось, что она видела происходящее со стороны. Она не могла поверить, что после тысяча девятьсот девяносто седьмого года, их криков, хлопающих дверей и молчаливых бойкотов, они поют песни, шутят и смеются, стараясь делать это быстро, словно отбери у них это мгновение и повторно оно не произойдет. И она понимала, почему Эл тараторил, делал миллион и одно телодвижение в секунду, вливая в неё потоками информацию. Потому что он шёл к ней на встречу, Маккензи хотел, чтобы эта ситуация была не последней. Так почему боялась она?
Конечно по её возвращению, волшебник не мог смолчать, да и, наверное, её просьба не воспроизвести ни звука подтолкнула его к абсолютно обратной реакции. Он предупреждает, и она закрывает руками уши как раз в тот момент, когда волшебник прикладывает свои ладони ко рту. Маккензи недовольно дёргает головой в сторону, и пусть у неё было совсем короткое мгновение для того, чтобы ещё помучить подставку, сама Мэри осознает, что ей приятны его комплименты. Абсолютно наплевательски ей было по отношению к тем, кто сидел в зале – зачем здесь вообще все эти люди? Выбери Эл караоке-бар с уединенными комнатами, где поёшь ты только друг для друга, волновалась бы она ничуть не меньше, потому что пела, так или иначе, но для Алистэра. Он кладёт руку ей на ладони, пытаясь тем самым, угомонить волшебницу, и она дёргает бровями вверх, утыкаясь взглядом в пальцы юноши. Она привыкла. Привыкла, что это происходило, потому что Доркасу было не сложно украсть тост прямо из вашего рта, сообщая, что тот решил капитулировать из-за несносного отношения к нему, он с лёгкостью мог налететь на вас со спины, даже не подумав, что может получить палочкой в одной места от испуга. Не думал о том, что кладя ладони на руки Маккензи он заставляет её сердце делать кульбит впервые со времен школьной скамьи. Она поднимает взгляд, останавливаясь.
Закажешь.., — волшебница на секунду хмурится, поднимая пальцы и убирая ими прядь волос за ухо, — Закажешь мне ещё мохито? Как раз и встанешь в очередь на Spice Girls? — Мэрилин издаёт непонятный смешок сродни неловкому, но тянет уголки губ вверх.
Больше ни он, ни она не вели себя странно. На сцену она выходила только один раз – когда им пришлось петь дуэтом. Явно уже разгоряченная толпа встретила их бурными аплодисментами, потому что заслужившие своего внимания, в итоге Маккензи превратились в маленьких звезд этого вечера в этом баре. Она разгорячено рассказывала ему про какие-то моменты из своей жизни за прошедший год, о том, что куда бы хотела съездить, и что открыла для себя, пока ездила по филиалам Америки, а от этого, и забредала в такие места в штатах, что оставить их только в своей голове и иметь возможность осязать их в одиночестве было бы самой плохой идеей в мире. И прежде, чем Алистэр отходит от родового поместья Маккензи, она говорит «Спасибо, мне правда этого не хватало.»


Так почему же, почему ты продолжаешь делать глупые вещи? Алистэр напрашивался на завтраки, обеды и ужины, а между ними обязательно пытался прописаться в каждом ланче Мэри. Она понимала, что скоро он уедет в Нью-Йорк и, наверное, подсознательно не встречалась с ним. Логика подсказывала, что это была плохая идея вновь привыкать к Элу, потому что каждая секунда без него будет даваться ещё сильнее. И когда она стала настолько... Зависимой? А главное, почему?
Поэтому она говорила нет. Не могу. Не сегодня. Сейчас занята, планета горит, а Мэрилин Маккензи была её единственным спасителем. Частично волшебник и правда попадал в дни, когда она не могла физически найти для него время для встречи, частично проблема была в самой светловолосой. Я бы даже сказала, что большая часть проблем зависела именно от неё.
В конце концов, даже с попытками избегать дальнего по крови кузена, она не могла делать это вечно. И на очередное письмо согласилась встретиться, потому что иначе это было бы смешно. Видели бы вы лицо Юноны, когда волшебница хмурилась и придумывала очередную «Ну никак, потому что дикообраз», и всё, что могла делать Мэри, это стыдливо смотреть на младшую сестру. Она старалась не обсуждать это ни с кем, но трудно не замечать то, что происходило, тем более, когда все вы живете в одном доме. Хорошо, что Эл ещё не поселился в Чарльстоне?
Зато много времени проводил в Нью-Йорке. Она поддерживала его добрым словом, писала короткие «Ты справишься, удачи!» и правда верила всем существующим и несуществующим богам о том, чтобы у него всё получилось. Потому что однажды волшебница вставила палку ему в колесо, и не готова повторять свои попытки сделать для волшебника что-то хорошее, что сама считала таковым. Нет. Он лучше знает, что он делает и от тебя, Мэри, явно не требуется ничего, кроме поддержки.
Она и поддерживала.
— ...Джордан сказал, что нам нужно будет расширять отделение ювелирного отдела, потому что всё больше и больше людей покупают коллекционное оружие, — она не очень слушала, о чем говорили родители. Держа одной рукой на уровне глаз книгу, Мэрилин сидела на любимом кресле, поджав под себя ноги, грызя губу. Её глаза переходили от одной строчки к другой, пока Аделайн и Рой обсуждали работу.
— Ничего удивительного, — пожав плечами, Ада посмотрела краем глаза на дочь, но потом перевела взгляд на мужа, — В конце концов, что лучше — висящая бесполезная над камином картина или ружье с украшением из которого, если что, можно выстрелить, — она осекается, добавляя короткое «Солью», дабы не заставлять младшую дочь напоминать о мире во всем мире. В какой-то момент женщина всё же обращается к волшебнице, говоря, — Милая, пожалуйста, оставь губу в покое, — и пусть она улыбается, Мэри повернув к ней голову, всё равно видит лёгкие морщины у неё на лбу.
Извини, — махнув рукой, отчего страницы зашелестели, она и сама коротко улыбнулась, — Интересная книга, — но ответить на вопрос, что именно читала светловолосая, она не успела.
— Мэрилин, прибыл мистер Маккензи, — волшебница переводит взгляд на домового эльфа, удивлено вскинув брови, — Он просит вас ко входу.
Надеюсь, мы про Эла? Потому что увидеть здесь дядю Блэйка будет.., — Тодо кивает головой в знак того, что это и правда был кузен. Девушка не договаривает, ставя ноги на пол, и оставляя книгу на кресле, произносит, — Спасибо, Тодо, я подойду, — проходя мимо родителей, она лишь пожимает плечами. Но шаг ускоряет.
Волшебник приходил так поздно... Никогда. Не смотря на то, что они были готовы принять Алистэра в любое время суток, [float=left]http://funkyimg.com/i/2HGUe.gif[/float]он никогда не наведывался к ним позднее приличного времени, только если не приходил раньше, задерживаясь у них допоздна: играя в карты, делясь историями или просто допивая чай с пирожными, которые сделал То.
Эл? — тихо говорит она, появляясь в дверях дома, дёргая бровями. Ей не стоит говорить, что он был поздно – он и сам об этом сообщает. Маккензи складывает руки на груди от зябкого холода, тянущегося с улицы. Пусть сейчас и было лето, но с океана всегда тянуло ветром, и если днём это почти не чувствовалась, то под вечер ей всегда приходилось натягивать на ноги носки, — Всё в пор.., — но нет, всё не «в порядке», судя по тому, что он извиняется перед ней, а на глазах у Алистэра Маккензи накорачиваются... Слёзы?
Алистэр, я.., — она успевает сделать шаг вперёд, попутно закрывая за собой дверь. Если он не зашёл до того, пока у него был шанс, значит, он и вовсе не планировал перешагивать порог поместья Маккензи. Становится темнее, но это не мешает ей видеть то, что она видит.
И тем более слышать, что слышит.
Её словно ударяет током. Шутки про английских сов были бы смешными за ужином, когда кто-нибудь из них долго бы ждал открытку, а шутить над своей же нацией было у них в крови. Но он не просто так говорит об этом сейчас, и в её голове звучит чёткое «Он получил письмо.»
Он получил треклятое письмо. Письмо, которое казалось, никак не могло помешать Мэрилин жить – что в нём было такого, что не было правдой? Но проблема была в том, что она хотела сообщить об этом всем сама. О том, что запуталась, о том, что боялась его отъезда, обо всем на свете. Вслух. Не сейчас. Чуть позже, когда придёт время. И не важно, что спустя его приезда прошёл уже месяц или больше, а время всё не приходило, а Маккензи не делала никаких шагов вперёд. Более того, мысль о полученном письме ушла на задний план, потому что перед ней была куда более большая проблема – часто ли вы видите, как ваш близкий человек плачет, тем более, который никогда этого не делает?
Волшебник крепко сжимает её в объятиях, и ей приходится убрать руки от самой себя, дабы не было этого сдавливающего чувства в груди. А, подождите-ка?
Брось, что ты.., — Маккензи ударяет в нос запах несменяемого одеколона Эла, и она замолкает, пусть это вовсе и не то, что заставило её дать ему договорить фразу. Мэрилин словно застывает на месте, боясь спугнуть то ли его, то ли себя, но с учетом того, что она чувствует дыхание где-то над своим ухом, а разжимать руки юноша, в общем-то, не планировал, то видимо все же себя.
Не говори глупостей, ты вовсе не идиот и точно никакой не.., — но вновь замолкает.
«Ты самая важная» звучит как самый значимый ответ на её письмо, которое она никогда не планировала услышать. Мэрилин тянет руки к Элу, сжимая пальцы на его спине, приподнимая голову от плеч, давая самой себе возможность дышать. Потому что уже, кажется, двух лёгких совсем не хватало для того, чтобы вообще не умереть.
Ты получил его, — тихо шепчет она, констатируя факт, — Извини, что я.., — она делает паузу, чувствуя, как застревает ком в горле. Но на секунду она жмурится, вновь начиная говорить, — Я должна была тебя поддержать, Эл. И я должна была написать тебе. Должна была приехать, объясниться, сделать всё, что угодно, чтобы всего этого не было, — волшебница говорила медленно, — Перестань, — внезапно произносит она, слегка оттолкнувшись от него, но только для возможности протянуть руку к его щеке, — Если ты будешь плакать, то и я буду, — она хмурится, недовольно подумав о том, что не иметь сейчас у себя длинные рукава это не самая прекрасная возможность, стараясь смахнуть слёзы пальцами, — Это могло подождать до выходных, Эл, — она тянет уголки губ вверх, потому что представляя импульсивность волшебника, теперь было понятно, по какой причине он трансгрессировал к ним так поздно – потому что раньше птица счастья ему просто не могла доставить письма. Мэрилин убирает руку, возвращая подбородок на его плечо и еле слышно произнося:
Ты... Ты хочешь поговорить об этом? — и она страшилась ответа, потому что в письме было многое, что они могли бы обсудить.

14

Ему бы только совладать со своей импульсивностью. Отсортировать весь хлам в голове, мешающий думать ясно. Только бы научиться справляться с эмоциями так, как положенно взрослым людям. Дозировано. Хладнокровно. Не выливая их порциями контрастного душа на окружающих, когда держать в себе уже не получается. Как говорится: редко, но метко.
Сколько бы времени ни проходило, сколько бы Маккензи ни перекраивал себя в надежде приблизиться к человеку, которым хотел быть; к человеку, которого его близкие заслуживали, он продвигался лишь на полшага, если вовсе ни стоял на месте. Казалось бы, прошёл целый год – настоящая вечность для того, кто решил переправить себя на новый лад, – а юноша только начинал открывать то многое, что было непонятно его подростковому сознанию. Он только начинал разбираться себе, раскладывать по полкам беспроглядный бардак в чертогах, сокрытых черепной коробкой.
Разве он имел права просить подождать ещё немного? Разве честно было требовать от окружения дать ему ещё год-два, чтобы мир перестал представать в чёрно-белых крайностях, игнорируя серую палитру; чтобы важное не перекликалось с второстепенным?
Мэрилин Маккензи была важной. Точнее: самой важной, и он не застопорился ни на мгновение, произнося выверенную головой и сердцем истину. Иначе он бы не стоял здесь. Иначе письмо бы, действительно, подождало до выходных, а в случае занятости, ждало бы до следующего пришествия. Всё же, в его импульсивности было и что-то положительное. Срываясь с места раньше собственных мыслей, Алистэр поступал непритворно. Он мог говорить глупости, мог творить сущую хиромантию, но правда оставалась правдой: он делал так, как чувствовал. А чувства, в отличие от головы, никогда не лгали.
Она не оттолкнула его, и постепенно тугой узел в солнечном сплетении стал ослабевать. На глаза все ещё накатывалась солёная жидкость, легким было непросто протолкнуть очередную порцию кислорода, однако шум в ушах принялся утихать, сердце замедляться, прогоняя панику от штурвала.
Даже не начинай, — Алистэр улыбается, надеясь, что это слышно в его голосе. Конечно, она его не слушает и принимается извиняться за сущие пустяки. Сейчас, когда он наконец знал, когда все страхи были развеяны засевшими в голове строчками, всё это виделось ему совершенно не стоящим обид. Даже его молчаливый диалог с потолком часом раньше казался непомерно далёким. Всё было в порядке. Всё было больше, чем в порядке, и впервые за долгое время Маккензи остановил себя на мысли, что не хотел крутить стрелки часов в противоположном будущему направлении. Как раньше уже никогда не будет. Но ненавязчивое ощущение, будто «как раньше» было хуже настоящего не оставляло его.
Ничего ты не должна, — на выдохе бормочет волшебник. Он хочет продолжить, но Мэрилин отстраняется, сбивая его и заставляя растерянно проморгаться. Не заставляющий себя ждать смешок, — Будет забавно, если кто-нибудь выйдет на улицу и увидит картину маслом рыдающих нас, — Маккензи шмыгает носом, морща нос, когда девушка пытается вытереть ему слёзы. — К такому их жизнь точно не готовила, — можно догадаться, что Алистэр не был большим поклонником выставления подобных эмоций на всеобщее обозрение, тем более, на обозрение Мэрилин. И дело было не в недоверии или подозрениях, что кузине будет всё равно. Разумеется, нет. Однако парень считал, что это он должен успокаивать девочек, и несмотря на своё далеко не устрашающее телосложение, должен был быть их каменной стеной. Тяжеловато чувствовать себя под защитой слезливого фонтана, не думаете?
Нет, не могло, — его голос звучит мягко и уверенно одновременно. Было бы чудом, если бы Маккензи смог дождаться завтрашнего утра. Или хотя бы обеденного перерыва волшебницы. — Это и так ждало, — юноша дергает плечом, хмыкая, — Я даже не хочу знать сколько эта несчастная сова блуждала с моим письмом, — потому что ещё немного, и молодой человек бы закончил невротиком с дергающимся глазом. Или бы придумал какой-нибудь конец света местного разлива, и завял как фиалка без солнца. А ушедший в марианскую впадину Маккензи был представлением куда более пугающим, нежели рыдающий Алистэр.
Он успевает сжать её ладонь на своей щеке, высвобождая её, когда Мэрилин кладёт голову ему на плечо. Сердце пропускает удар, стоит тихому вопросу прозвучать среди отдалённого шума волн.
Он хотел поговорить об этом?
Возвращаясь к вопросу об импульсивности, положительные стороны подобного поведения заканчивались там, где начиналась ответная реакция. Маккензи делал, не думая, и в результате сталкивался с реальностью, к которой не был готов. Да и как подготовиться к чему-то, если на размышления у тебя остаётся полсекундный отрезок пути Мэри из дома наружу? Он не планировал речей, он не ждал от своего визита никаких результатов. Единственное, что Алистэр Маккензи хотел – это увидеть её без тени опасений, что может сделать всё неправильно. Он хотел пробить эту стену безопасного расстояния, на котором его держали. И теперь, когда последняя преграда была снесена запоздалым ответом, юноша чувствовал себя абсолютно растерянным.
Он хотел поговорить об этом. Наверное, куда дольше, чем с момента, когда смог себе в этом признаться. И если бы всё упиралось лишь в желание волшебника, он бы давным давно завёл этот разговор без письма. Но одно дело хотеть, другое – быть уверенным, что справишься с последствиями.
Алистэр боялся ошибиться. Ведь важность Мэрилин была очевидной ещё прошлым летом. И позапрошлым. Не отдавая себе в этом отсчёта, светловолосый всегда держал её негласным ориентиром. Однако это не помешало ему раз за разом выбирать неверно, самостоятельно заливая фундамент, подкладывая кирпич за кирпичом в ту самую стену, в которую врезался лбом, вернувшись в Америку. Он мог сколько угодно измениться. Он мог осознать любые тайны Вселенной. В конечном итоге, Алистэр Маккензи не доверял себе и не был готов поставить отношения с Мэри в противовес собственной ненадежности.
Да, — продирая голос, слишком тихо говорит Маккензи, — Да, я хочу поговорить об этом, — на этот раз отстраняется Алистэр. Он дергает уголками вверх и смотрит ей в глаза, замечая тёплое ощущение в грудной клетке. — Только это разговор не на сегодня, — он коротко смеётся, трясет головой и хмурит брови, — Не пойми меня неправильно. Я знаю; я сам прибежал сюда позже приличного времени, да ещё и залил крыльцо соплями. Но мне просто, — парень запинается, невнятно дергая плечом и вздыхая, — Надо было увидеть тебя. Я знаю, как ты любишь подобные сюрпризы и эмоциональные встряски на ровном месте, — делая виноватое щенячье лицо, сжимает губы Маккензи. Он отступает на полшага назад и берёт её ладони в свои руки. Глубокий вдох, — Мэрилин, я, — смотреть в глаза девушке становится тяжело, отчего он отводит взгляд вниз на её ладони, — Я не хочу заставлять тебя говорить о чём-либо, если ты не готова. И если быть до конца откровенным, я и сам боюсь побежать впереди паровоза, – как я обычно это делаю, – и всё испортить, — собираясь с остатками смелости, он смотрит на лицо волшебницы и расплывается в широкой улыбке, — Я никуда, слышишь, никуда не денусь? И не устану тебе это повторять, пока твоя светлая голова наконец это не усвоит, — палец в щеку. О, кажется, он скучал по этому занятию больше всего на свете. — Мы обязательно со всем разберёмся. Ты ведь вообще здесь не одна, — юноша резко дергает бровью. Никаких намёков. — С трудно описываемыми... чувствами, — она же не надеялась, что Алистэр не станет превращать их драматичную переписку в повод для многозначительных шуток с долей правды? — Мы ведь вроде никуда не опаздываем? Чего нельзя сказать о тех, кому завтра на работу. Это я у нас прожигатель жизни. Всё ещё. А тебе надо высыпаться. Так что, если ты не против, я пожелаю тебе спокойной ночи и оставлю этот дом в покое, — смешок, — Хотя бы на сегодня, — пусть попробуют остановить его теперь, когда у Маккензи есть письменное приглашение на все закрытые вечеринки.

15

Семья и правда бы удивилась, выгляни из них кто-нибудь в окно и заприметив разговорчивых Эла и Мэри у двери. Пусть слёзы и были частым гостем в доме Маккензи, особенно, в детстве, но ожидать такого от Алистэра можно было с трудом. Мальчик никогда не показывал свою слабость, гордо неся за спиной флаг лучшего брата в мире, который и сопли подотрет, и, пусть не специально (он ведь не мазохист?), но подставит своё плечо для убийства и отмщения. Конечно же, с проходящим детством, и сама Мэри стала реже показываться со слезами на глазах, но стало ли их меньше – это сложный вопрос. В отличие от Юны, готовой разрыдаться где угодно и когда угодно, Мэрилин перестала выкатываться на своих отрицательных эмоциях, словно дворянка в своём личном экипаже, предпочитая оставаться в стенах своей комнаты в приступах агрессии или горечи. С другой стороны, если по какой-то причине вы всё же оказались в пределах её комнаты – пеняйте на себя. Вы были предупреждены. Нет? Вам никто не поверит.
В прочем, мысль, что кто-нибудь из Маккензи, действительно, решит убедиться, что волшебник не планирует убийства на крыльце, о котором можно было бы написать в книгах, не особо посещала её голову. Редко кто из них лез в проблемы друг друга, если они не были такими уж очевидными, и тем более, подслушивать? В этой семье ни детям, ни взрослым, уже не было пять лет, а воспитанный Тодо был слишком воспитанным, и тем более, ценил то, какое доверие ему оказывает семейство. Возможно, можно лишь ожидать вопросительных взглядов, но это только при необходимости Мэрилин вернуться в гостиную. А, простите, зачем? Забрать книжку она сможет... Никогда, видимо, оставляя её в пучине кресла, а скрыться на втором этаже ей не помешают, даже схватив за ногу. Странсгрессирует, уж не сломается.
Она коротко хмыкает под нос.
Тогда тебе следует передать мне письмо, чтобы я поправила в нём пару моментов, — включая дату. Или не только дату. С другой стороны, стоит одного взгляда в честные глаза Маккензи, как ты тут же понимаешь, что даже будь в его руках письмо, верти он им перед носом, получить его обратно у тебя бы уже точно не получилось. Мэрилин вздыхает.
В ней всегда было слишком много сомнений. Отношения с Элом были шаткими с момента, когда их возраст перешагнул за тринадцать, а сами они нашли свои собственные компании для общения. В итоге, с того времени, они словно вечно находились на аттракционе, который нёс их то вверх, то вниз, сильно качаясь на поворотах, не давая волшебникам подумать. И если Алистэр ещё мог уместить в свои двадцать четыре часа всего себя, да ещё успеть подумать о чём-то, что его волнует, то Мэри приходилось выбирать, жертвуя чем-то. И зачастую, после вот таких встреч, будь то кофе-пауза, встреча в караоке или вечерний разговор на крыльце, откладывать свои идеи и дела ей приходилось куда чаще, потому что обдумать ситуацию ей хотелось сильнее. Поэтому она предложила поговорить.
Мэрилин в какой-то момент смогла даже выдохнуть, чувствуя, как клетка, в которой заперто её сердце, начинает ослабевать. Он хочет поговорить! Неужели ей станет легче дышать, потому, что сегодня всё решится? Пусть она не была готова, не ждала его прихода, но это было намного лучше, чем пытаться с каждым днём опускаться на дно всё сильнее и сильнее, до того момента, пока ты не стукнешься головой о пески затопленной Атлантиды.
Вот только Алистэр довольно быстро возвращает её на землю, добавляя, что разговор всё же придётся отложить на потом. И его слова звучат логично – он не готов, она не готова, и вообще, разве можно говорить о чём-то, когда ты можешь сделать шаг и подскользнуться на слезах молодого человека? Тень улыбки трогает лицо Маккензи, пока волшебник смотрит на неё, и она коротко кивает головой.
Придётся повторить это ещё пару раз, — она улыбается, поправляя волосы и убирает их за ухо. Его палец врезается ей в щёку, заставляя её засмеяться, — Ну вот опять! Я думала, что ты сможешь избавиться от этой пагубной привычки, — волшебница качает головой, делая небольшой шаг назад от него. Маккензи так и не поняла, что только что произошло. Конечно, вряд ли должны были произойти горящие фейерверки, жизнь стать проще, но по [float=left]http://funkyimg.com/i/2HGUg.gif[/float]крайней мере, она хотела, чтобы ей стало понятно хоть... Что-нибудь. А стало ещё хуже.
Что? — светловолосая удивлено поднимает на него взгляд, но сразу щурясь, отводит его от волшебника, качая головой, — Не понимаю, о чём ты, — хмыкнув, произносит она, складывая руки на груди, но всё же краем глаза проследив за его эмоциями. Какой же он Доркас! Неужели это её участь теперь и волшебник зазубрит наизусть её письмо? Текста было много, и цитаты смогут быть бесконечной чередой её жизни. Ох, она точно не выдержит этого, и залезет к нему в комнату. Найдёт письмо и сожжет его.
С другой стороны, проблема всё равно останется, до тех пор, пока голова Алистэра Маккензи будет сидеть на его плечах.
Разговор закончился слишком быстро. Он говорит о том, что ей нужно на работу, спать, и вообще, что она здесь до сих пор делает, смея тратить время на такого безалаберного человека, как Маккензи. Ей приходится вновь с удивлением дёрнуться в его сторону, но затем лишь пожать плечами – попробуй пойди против Эла, когда в его голове засел какой-то жучок. Он, вообще-то, свою цель исполнил. Засветился в Чарльстоне? Засветился. Пощекотал её нервы? Ох, не поверите насколько.
Хорошо, мам, — она тихо смеется, — Не забудь тогда про выходные. Я уже отменила все свои планы, так что, — волшебница пожимает плечами, делая шаг к волшебнику, и быстро обнимает его. Хмурится. Неловко делает шаг в сторону, Маккензи поднимает руку, и добавляет:
Спокойной ночи, Эл, — и дёрнув на себя ручку двери, заходит в дом. Стоит ей аккуратно прикрыть её, как из комнаты выглядывает голова Аделайн, что с волнением смотрит на свою дочь. Маккензи застывает, успевая лишь сделать шаг в сторону, и словно пойманная с поличным, не двигается с места. Ведь так её обязательно не заметят. Пройдут мимо. И вообще не ради неё ведь мать выглянула в коридор?
— Всё хорошо? — спрашивает женщина, не двигаясь с места. Мэри кивает головой, что кажется звучит вполне удовлетворительно для старшей Маккензи, — Ну и хорошо, — и сразу же пропадает в дверном проеме. Мэрилин тяжело выдыхает, делая быстрые шаги в сторону лестницы, пока кто-нибудь ещё не решит спросить её о том, всё ли было у неё хорошо, о чём они поговорили, как дела у Алистэра и почему его визит был таким поздним. Пожалуй, ей нужно было самой переварить то, что сейчас произошло, а не пытаться объяснить семье, что Эл просто сошёл с ума и решил, что ему было просто необходимо прийти в десятом часу к поместью. Погулять. Проветриться. Поболтать.
Мэрилин не задерживается у двери своей комнаты, проходя через порог и закрывая её за собой. На секунду остановившись, она поворачивает в темноте голову, пытаясь наскрести пальцами выключатель. Не задумываясь она подходит к своему шкафу, и усевшись на пол, волшебница выуживает с самой нижней полки небольшого размера коробку из толстого картона. Таких в шкафу было несколько, но кажется, за эту она бралась чаще всего – уж слишком сильно были потрепаны её края, а на самой поверхности виднелись царапины, словно её часто вытаскивали и ставили на место.
Маккензи аккуратно отщёлкивает верхнюю крышку, пальцами выудив оттуда письмо Алистэра, датированное мартом. Она перечитывает каждое слово, вновь и вновь фиксируя это в своей голове, хотя и делала это весной так часто, что уже могла пересказать его, словно сочинение. Взгляд на секунду застревает на «Прислушайся я к своим чувствам», заставляя её закатить глаза, и вздыхая, сложить письмо пополам, в прочем, не убирая его далеко. Волшебница знала, что в следующий раз, когда они будут готовы поговорить – ей точно найдется, что сказать Алистэру Маккензи.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » closed » if I could only press rewind