luminous beings are we, not this crude matter

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » closed » and no one dared disturb the sound of silence


and no one dared disturb the sound of silence

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

and no one dared disturb the sound of silence
http://funkyimg.com/i/2zfat.png

› Участники: Elijah Graham, Tracy MacMillan.
› Место: дом Грэмов.

› Время: конец лета 1996 года.
› Погода: роли не играет.

2

Никто не просыпается с ощущением неизбежного. Не тогда, когда это необходимо; когда оно стоит на пороге, выжидая. Карауля нужный момент, чтобы свалиться сметающей всё на своём пути лавиной. Вы можете быть самым большим паникёром, вы можете выстраивать сюжеты конца света чуть ли не каждый день: готовиться, строить бункер, впитывать в себя знания из справочника по выживанию. Вы можете делать, что угодно. В конечном итоге, это не будет иметь никакого значения. Потому что когда неизбежное перешагнёт порог, когда конец света наконец покажет свою личину, вы придёте к единственной истине: вы не готовы.
Потому что никто не просыпается с ощущением неизбежного. Как никто и не знает, каким будет настоящий конец света. Неизбежное всегда начинается, как самый обычный день. И только к концу вы замираете в ужасе, понимая: нет, не обычный. Но уже слишком поздно.

На часах одиннадцать тридцать, и Элайджа Грэм громко сокрушается внизу лестницы. За всё лето они так и не нашли времени купить необходимое к возвращению в школу.
...и если тебе всё равно, то мне нет. У меня последний год, между прочим! Тео! Давай, шевели булками, — мальчишка сбегает вниз по лестнице, получая порцию гневного сопения в спину. — Поешь в городе, — громко вздыхая, он закидывает голову в страдальческом приступе. Спустя несколько секунд макушка младшего брата появляется в дверном проёме, громко сообщая, что он готов, сквозь тост во рту. Не без сожаления Илай провожает картину маслом к выходу, крича в сторону кухни: «Мам, пап, мы на пару-тройку часов!» — и на этой ноте Элайджа проверяет кошелёк и ключи от пикапа, пропадая на улице.

Могло показаться, что они не ладили с Теодором, но это было большой ошибкой. Он любил своего брата, а тот любил Илая, в чём волшебник не сомневался. Однако как и положено братьям, мальчишки показывали это любыми способами, кроме общепринятых. Тео навязывался в компанию к Элайдже, и тот, следуя законам старшего в семье, сопел, закатывал глаза и всё же соглашался, пряча улыбку от переливающего за край счастья младшего брата. Илай отлынивал от домашних дел, скидывая всё на Теодора, и тот вопил, что это несправедливо, что он не станет, и всё же шёл мыть посуду, оставляя Грэма готовиться к экзаменам. Оказываясь наедине в отцовском пикапе, они включали радио и кричали песни, заливаясь смехом. Летом, не реже, чем раз в две недели они собирали пикник, прощались с родителями и уходили к озеру на полдня, прячась от родственников и друзей. Когда Теодор рассказывал ему о симпатичной девочке с курса, Элайджа отодвигал издевательства и насмешки в сторону, выслушивая мальчишку до конца. Когда Элайджа ссорился с отцом, Теодор приходил в их общую комнату с украденными из десертного шкафа сладостями. Они могли срываться друг на друге, но никогда бы не позволили сделать это посторонним.
И всё же их отношения не были идеальными. Они могли бы быть куда лучше. Элайджа мог бы быть куда лучше. Но никто не думает об этом здесь и сейчас. Поддаваясь привычному течению, никто не старается измениться, никто не останавливается, задумываясь: правильно ли я поступаю? Достаточно ли я ценю то, что у меня есть? Оценивают, подводя итог. А зачем подводить итог в том, что, как ошибочно кажется, всегда будет с тобой?

Выскакивая из машины, торопясь в ближайший переулок, ведущий в магическую часть Лондона, Элайджа ни о чём не беспокоится. Он оборачивается на Теодора, широко улыбаясь.
Как на счёт пирога и сливочного пива в таверне? Сразу как закончим с покупками? — громкое «да» не заставляет себя ждать, вызывая короткий приступ смеха у волшебника. Когда речь заходила о еде, Илай не мог отличить Трэйси от Теодора, словно на их факультет набирали по принципу любви набить себе желудок. И совсем не важно, что в голову той же МакМиллан клешнями впилась идея о фигуре, за которой надо было следить, а Тео дрессировал отец. Еда затмевала всё.
Элайджа вручает деньги в ладонь брата, и оглядываясь по сторонам, предлагает приблизить час обеда разделившись.
Тогда встретимся в конце аллеи, хорошо? — получая согласие, Элайджа взмахивает рукой и уходит, не оборачиваясь.

Говоря последние слова, никто не знает, что говорит их. Никто не знает где финальная сцена. Короткое мгновение, которое вы будете прокручивать в голове снова и снова. Подобно безумцу. Ища смысл, но не находя. Разбирая её на мельчайшие детали в надежде увидеть предупредительный знак, упущенный по собственной безалаберности. Находя его, обвиняя себя. Переигрывая всё заново, исправляя на свой лад, кидаясь со всеми важными словами. Потому что именно их вы должны были сказать. Потому что тогда бы всё было по-другому.
Но жизнь не предоставляет черновиков. В главе поставлена точка, и нет дополнительных страниц, чтобы дописать альтернативную концовку. Как бы сильно ни хотелось. Как бы отчаянно вы ни кричали в небо, что это несправедливо, нечестно, неправильно. Последние слова на то и последние. Никто о них не предупреждает. И они редко бывают тем, что мы от них ожидали.

Элайджа кладет монеты на деревянную поверхность, забирая книгу из рук продавца, когда издалека поочередно слышатся звуки взрыва, битого стекла и едва уловимого затишья. Секунда, за которую юноша успевает выронить учебник на прилавок. Секунда, разделяющая мысль, что какой-то идиот взорвал хлопушку, и охватывающий следом ужас. Всего лишь секунда, следом за которой по улице прокатывается волна громкой паники, оставляя с ясной мыслью: что-то случилось.
Поддаваясь первому инстинкту волшебник дергается к окну, выискивая эпицентр катастрофы. Очередное мгновение делящее события на до и после. Элайджа видит знакомую лавку, точнее, то, что от неё осталось. Словно в замедленной съёмке он смотрит на хаотично бегущие ноги, на тёмную фигуру, растворяющуюся в воздухе. С замиранием сердца молодой человек улавливает клубы дыма, поднимающиеся к небу. Однако следующая мысль заставляет Грэма сорваться с места, забывая о прилавке, учебниках, сдаче.
Наверное, нечто подобное испытывают родители, когда время за полночь, а телефон их ребёнка не отвечает. Только паника множится в сто крат, растёт с каждым ударом ботинок по каменным плитам. Илай врезается людей, несущихся ему навстречу. Со стороны его траектория кажется абсурдной. Как и то, что движет волшебником в сторону разрушенного помещения. Здраво решить, что Теодор уже купил чернила. Здраво предположить, что он в конце аллеи, побежал с остальными, и ждёт его там, как они и договорились. Но поговорите о здравости забивающемуся в горле сердцу.
Тео! — вырывается в истерике в нескольких метрах от входа. Это глупо, это необъяснимо, это беспочвенный страх, основанный на догадках. И всё это истинная правда до тех пор, пока Элайджа не перешагивает порог. Но стоит перешагнуть порог, и понятия логики превращаются в злую шутку Вселенной.

Элайджа Грэм всегда запоминал детали. Неважные мелочи, которые остальные предпочитали опускать. Например, цвет ногтей Трэйси МакМиллан на Святочном балу. Узор пледа, в который девушка куталась на кухне зимой. Запачканный алыми пятнами край джинс, в которых Теодор выходил сегодня из дома. Он всегда считал это своим талантом. Единственным даром, которым юноша мог гордиться. И кто бы мог подумать, что когда-нибудь это станет настоящим проклятьем?
Большинство людей проживают травмы в тумане. Из чувства самосохранения опускают пугающие пассажи, оставаясь с сухими фактами. Чьей-то болезнью. Расставанием. Смертью. Элайджа же помнит каждую секунду. Попросите, и он нарисует детальное полотно, завесит всю картинную галерею кадрами из сознания. С интерактивными остановками на живое представление того, что не положишь на бумагу. Но вряд ли его затея поимеет успех.
Элайджа всегда думал, что сильнее разваливающихся на части героев в книгах, пытающихся вернуть к жизни криком. В пьяном бреду повторяющих, что всё будет в порядке, что никто не умрет, только бы дождаться помощи. Элайджа никогда бы не поверил, что способен согнуться пополам, цепляясь за края майки брата, что просидит так до тех пор, пока колдомедики не оттянут его силой, как обезумевшее животное. Рыдать истошно, взахлёб, едва позволяя лёгким выхватить порцию кислорода. Но то были только догадки. Наверняка Элайджа Грэм мог узнать, лишь пережив это. И он бы отдал всё, чтобы оставаться в неведении. Жаль, никто не предлагал обмена.

На часах около десяти, когда Элайджа выходит из здания Больницы Святого Мунго. Он больше не бьётся в истерике, не сгибается и не причитает имя брата. Он не чувствует ничего, бредя по улицам Лондона в сторону припаркованного пикапа. Пустой безжизненный сосуд, запрограммированный выполнять необходимые функции. Найти машину. Доехать до дома. Зайти внутрь, встречая измученные волнением лица родителей и ледяным тоном сказать короткую фразу из трех слов. Теодора больше нет. Слушать всхлипы, оры, требования отвести туда, куда нет прохода чёртовым магглам. Не обращать внимания, как становится тошно от их страданий. От их безграничной боли, которую они разливают по всему дому, заставляя сердце реагировать, ныть, словно ему не хватило. И в какой-то момент сесть кухонный пол и замолчать.


http://funkyimg.com/i/2ziUt.gif http://funkyimg.com/i/2ziUu.gif


Потому что они не могут увидеть его сегодня. Потому что не могут зайти в волшебную больницу. Потому что Элайджа не может рассказать как это произошло и остаться в здравом уме. Потому что он виноват. Ничего не исправить.
Теодора больше нет. И они могут орать, трясти его, словно набитый потрохами мешок, его ответы от этого не поменяются. Завтра. Нет, нельзя. Его убили. Я не знаю. Его перевезут завтра. Нет, не сегодня. Я не могу ничего сделать. Нет.
Теодора больше нет.

When did I become so numb?
When did I lose myself?
All the words that leave my tongue
Feel like they came from someone else

Элайджа так и не поднялся на второй этаж, проспав на диване. Никто не поднялся. Но об этом они предпочитали не говорить. Утром больница прислала сову с извещением, что тело было благополучно перемещено в маггловский морг. Никто из Грэмов не сомкнул глаз ночью, отправившись по указанному в письме адресу по первому зову. К извещению прилагалась подробная история несчастного случая, должна стать новой правдой. Которую они расскажут всем на похоронах. Которая будет отзываться в шепоте соседей еще долгие месяцы. Удачное стечение обстоятельств с утечкой газа в забегаловке, неподалёку от их коммуны. Никаких пострадавших. За исключением одного единственного. Элайджа бы зычно посмеялся, если бы не боролся с приступами тошноты большинство времени.
Дальше – лучше. По традиции жанра, следом за встречей с телом последовало осознание. Элайджа не стал заходить туда ещё раз, с каким бы отторжением ни смотрел на него отец. Ему не пришлось чувствовать, как под пальцами остывает детская кожа. Ему не пришлось переживать всё это в одиночестве, ощущая себя маленькой ничтожной песчинкой, раздавленной весом мира. Он не мог понять почему, но, сказать по правде, Элайдже было наплевать. Рыдания больше не трогали молодого человека. Чужой гнев тоже. И когда фигура Джеймса скрылась в неизвестном направлении, он не дернулся на его поиски, прогибаясь под мольбы Анны. Каждый справлялся по своему. Джеймс не справлялся никак – его проблемы. Задачей Илая было довезти мать до дома и заняться тем, чем остальные были не в состоянии заниматься. Обзванивать похоронные в шестнадцать лет – предел мечтаний любого подростка. Впрочем, он не злился. Рубильник эмоциональности всё ещё стоял в выключенном положении. Весьма удобно, когда у тебя уточняют размеры гроба и ваш бюджет.
Ближе к обеду бледный силуэт матери появился на кухне, молчаливо сев напротив Элайджи. И через десяток минут раздался звонок в дверь.
Сиди, я открою, — наверное, в голове Анны она улыбалась. Или хотя бы пыталась улыбнуться, но лицо женщины не изменилось ни на йоту.
У папы были ключи, — он говорит это скорее себе, добавляя уже для матери, — Кто бы это ни был, пусть катится к чертям. Пожалуйста, мам, — Грэм задерживает взгляд в глаза, — Не надо никого впускать, — последнее, к чему готов юноша, так это к аттракциону пересказов для любопытных сочувствующих. И получая короткий кивок, Илай откидывается на спинку стула. Проходит меньше минуты, как волшебник слышит ломающийся голос матери и громкие всхлипы. Раздражённый выдох. Рывком он поднимается с места, не обращая внимания на валящийся на пол стул. Неужели нельзя оставить их в покое?  Грэм начинает говорить, практически кричать, ещё из гостиной, — Прошу прощения, не могли бы вы зайти в друго... — но осекается. Уверенный шаг прерывается. Илай замирает, чувствуя, как не может ничего сказать. Он уставляется на стоящую в коридоре девушку, не двигаясь. Словно он не уверен в том, кто перед ним стоит. Словно они вовсе не знакомы. Однако затихшее сердце подаёт признаки жизни, резью под ребрами, и Элайджа меняется в лице.
Здравствуй, Трэйси, — говорит он полушёпотом. Шаг навстречу. Он останавливается перед ней и коротко вздыхает, делая невнятное движение плечами. Он не знает, что сказать. А что тут скажешь? Газеты наверняка написали лучше, чем сделает это Илай, захлебнувшись слезами на полпути. И если честно, у него даже нет желания пытаться.

I'm paralyzed, where are my feelings?
i   n o    l o n g e r   f e e l   t h i n g s ,  i   k n o w   i   s h o u l d

3

Трэйси словно родилась под счастливой звездой или в тайне от всех носила на шее подкову от лошади, на которой отец учил кататься маленькую девочку в детстве. Как и многим, ей не везло, но как говорится, всё познаётся в сравнении. И если сегодня ты жалуешься на то, что день тебе испортила неправильно завитый локон, то завтра ты понимаешь, что лучше бы у тебя вообще не было возможности иметь волосы, чем случись то, что случилось.
Этот день не должен был отличаться ни от какого другого. МакМиллан поняла, что в последние годы делила лето на два – время, проводимое с Элайджей в гостях у его семьи и то, где она доживала месяцы до встречи с друзьями в Хогвартсе. В отличие от большинства студентов, которые на лето искали подработку по будущим профессиям или даже просто для того, чтобы не напрягать родителей по поводу карманных расходов, Трэй вовсе не планировала убирать помёт за совами в одном из магазинов Косой аллеи. Ей не было свойственно думать о том, что всё могло бы быть по-другому – окажись она рядом. Окажись рядом кто угодно, и в дальнейшем, постарается не только понять боль своего молодого человека, но и частично забрать её себе. Потому что он не был виноват.
Никто не был.
Мам, куда это? — она зажимает нос двумя пальцами, аккуратно ведя в воздухе мешок с драконьим навозом. Ещё было неизвестно, что хуже – помёт или это. В конце концов, и то и то воняло так, отчего иногда у тебя могло спереть дыхание, и хуже, чем тот момент, когда ты режешь лук. Женщина, правда, словно и не заметила разницы, лишь махнула рукой в сторону одной из клумб, которую решила переделать – пора было снимать плоды с одних растений, и сажать на сезон новые.
Элайджа не писал тебе? Понравился ему твой подарок? — Эйлин поворачивает голову к дочери, смотря на неё снизу вверх, ковыряя лопаткой землю. Ей было не понять эту женщину, ведь иногда МакМиллан старшая громче всех кричала, что не использовать волшебную палочку грех, но стоило ей опустить руки наполовину в грязь – и мы тут как тут, а палочку оставили на прикроватной тумбочке.
Трэй кривит лицом, качая головой.
Мне не пришлось бы ждать ответа, если бы вы отпустили меня в Лондон, — волшебница выдыхает, оглянув их сад, — Ещё не ответил, хотя даже не удивительно – Джеру, кажется, больше нравится находиться у Илая, чем у нас, и он вечно задерживается. Надо будет спросить, может, нам стоит поменяться совами? — она смеётся, опираясь рукой на рукоять лопаты, поднятую с земли.
Милая, вы увидитесь меньше, чем через неделю. Я понимаю, что день рождение Элайджи – важная дата для вас обоих, но.., — она даже не поднимает головы, не видя, как рыжеволосая закатывает глаза, — И не делай такое лицо, — в свою очередь, добавляет она, отчего МакМиллан даже удивлено вскидывает брови. Не успевая ответить, она слышит громкий голос Финли с кухни, зазывающего их на завтрак. Встать им пришлось и правда рано, и было бы хорошо, если бы от хорошей жизни. Хотя, она припоминает, что однажды ей приходилось шататься посреди ночи в школе, ведь это было лучшее время суток для высотки визгоперки в землю. Она качнула головой, с силой вдавливая острую часть лопаты в землю, и с меняя шаг на бег и обратно, двинулась в сторону дома.
Английский завтрак, — он подаёт ей тарелку с некой гордостью, широко улыбаясь, — Как ты любишь, — и подмигивая рыжеволосой, он отворачивается обратно, чтобы подать такую же порцию своей жене.
О, Пророк? — её руки тянутся к газете сегодняшнего выпуска. Ей не нужно перелистывать страницы никуда дальше, зависшая рука с проколотым беконом на ней так и зависает в воздухе. МакМиллан смотрит на фотографию с неподдельным ужасном, — Вы видели? Магазинчик с... — правда, закончить предложение она так и не смогла, остановив своё внимание на одном знакомом имени.
Не может быть.
Это совпадение.
Это невозможно.
Трэйси? — наконец, подаёт голос Фин, который с удивлением и нотами волнения обращает внимание на дочь. Вилка со звоном выпадает из руки, а сама она дёргается с места, откидывая в сторону газету, — Да что такое? Умер что ли кто-то? — это можно было бы посчитать как шутку, но слишком сильно врезается ей в голову.
Мне нужно в Лондон, — шепотом произносит девушка, смотря вперёд. Её взгляд стекленеет, и она продолжает говорить сама себе одну и ту же мысль «Этого не может быть.»
Поэтому и можно было считать, что она родилась в рубашке. МакМилланы считались долгожителями – возраст некоторых уже перевалил за сотню, а они продолжали иногда, словно малые дети, прятаться от своих внуков за шторами для того, чтобы напугать их. Поэтому она не привыкла провожать кого-то в дальний путь, в прочем, и не планировала в ближайшем будущем. Трэй было проще, потому что она видела мир в своём розовом свете. И сейчас благодаря имени младшего брата Элайджи на первой полосе, она впервые за долгое время, со времен смерти Седрика Диггори, смогла протереть стекла, а то и вовсе отбросить очки с яркой оправой в сторону.
Трэйси, ты не можешь сейчас.., — лишь успевает вставить отец, но она его не слушает, прикрывая глаза руками и максимально стараясь сосредоточиться на том, как ей попасть в Лондон, к Грэмам. В её голове нет какого-то логического завершения – что она скажет им? Что сделает в итоге? Какие слова ей нужно будет подобрать для того, чтобы помочь им?
Никаких.
Их не было. Возможно, и стремление оказаться поближе к маггловской семье было только для того, чтобы удостоверится – это был совсем другой Теодор Грэм, который оказался рядом с Косым переулком не в то время. И пусть она не могла желать смерти кому-либо другому, однако, понимала, что в этом мире было много других людей, которых Смерть могла забрать в первую очередь. И в её списках явно не должен был быть мальчик с Хаффлпаффа.
Милая, не делай глупостей, — завтрак остался недоеденным, а сама Трэйси уже пропадает где-то на уровне лестницы, перескакивая ступеньки и быстрым движением собирая вещи в сумку. Мать и отец вторили, что ей это не нужно. Она там ничем не поможет. Лучше остаться дома – мало ли, что с ней случится?
Вы шутите? Нет, серьезно? У него умер брат! — останавливаясь посреди комнаты, наконец, громко чеканит Трэйси, чувствуя, как по щекам начинают скатываться слёзы. Она не останавливается, сжимая в руках ткань пижамы, — Мне наплевать, что я ничем не помогу! Плевать, что я не смогу вернуть Теодора к жизни, но им нужна поддержка, — она делает паузы, чуть ли не чеканя каждое слово, в надежде достучаться до разума родителей. Финли и Эйлин, кажется, впервые видели свою дочь такой – растерянной, напуганной, чуть ли не кажущейся одинокой, — Не смейте вставать у меня на пути, — грубо заканчивает она, молчаливо уставившись на свою семью. Они не понимают! Почему они не понимают её?
В прочем, родители не стали более перечить, лишь задав ей логический вопрос – как она планирует добраться до туда? Сами МакМилланы ещё не стучались в двери к другу волшебницы, и могут максимум проводить её до вокзала. А дальше что? Настолько хорошо выучила город?
Идея прилетает мгновенно и она мчится на первый этаж с сумкой наперевес, наспех стирая слёзы с глаз. Волшебница встаёт в камин, быстрым движением руки набирает Летучий Порох, и стараясь как можно чётче произнести адрес дома Грэмов, кидает её себе под ноги, жмурясь.
Но не последовало никакого крутящего живот и голову эффекта, и уж тем более, выбора другого камина, в котором она должна появится.
Нет, — еле произносит она, облокачиваясь об тяжелые плиты задней стенки.
Оставь это, — вновь подаёт голос отец, правда, несколько тише обычного – он явно не хочет, чтобы волшебница снова начинала громко говорить.
Нет, — снова вторит она, — У меня есть ещё один адрес, — добавляет она, поднимая взгляд на семью, — Я обещаю, со мной всё будет хорошо. Я отпишусь, когда... — Трэйси выдыхает, недоговаривая предложение. Почему она вообще тратит на это время?
Она не была лучшей подругой Саттэра, но зато была в хороших отношениях с Полин. Как только один человек из пары позволяет Трэйси МакМиллан пройтись рядом с вами, то значит, и у второго не происходит особого выбора. Ей будет трудно вспомнить, при каких условиях и в какой из прекрасных дней волшебник из клуба пернатых сообщил ей, что если ей внезапно понадобится оказаться в Лондоне, она может воспользоваться его камином. Возможно, это была шутка, но разве тогда кто-нибудь озвучивает свой настоящий адрес?
Она решила рискнуть.
И не прогадала.
Как невероятно медленно течет время, особенно тогда, когда у тебя есть цель. Волшебница чувствует, как пульсирует боль. Объясняется, почему она оказалась здесь, ловя на себе взгляды жителей дома. Мотает головой на предложение милого чаепития, обсуждения, как проходят каникулы, выговаривая лишь «Пожалуйста, Элайджа ведь живёт недалеко от тебя?» с явным намеком, что не планирует задерживаться здесь ни минуты. И лучше бы это было из-за отсутствия вежливости и внезапного изменения в своей жизни, но нет. Жизнь-то изменилась, конечно, но явно не по причине дерзости, которая бы неожиданно стала бы главным компонентом характера Трэйси МакМиллан.
Если всё может случиться по вашему худшему сценарию – оно случается. Сначала неработающий камин, и будь у неё больше времени, она бы поняла, что проблема вовсе не в том, что Грэмы отключились от системы, а в неправильном запоминании адреса своего молодого человека. После, кажется, вечное путешествие до дома волшебника. Рейвенкловец ещё не был в курсе, но Трэй видела, как насупились его плечи и сдвинулись брови, после того, как она озвучила то, что прочитала в утренней статье.
Сколько ещё раз им придётся узнать о том, что их друзья, товарищи и знакомые, кажется, в лучшем случае попали в Мунго, а в худшем – отправились на тот свет? Сколько это ещё будет продолжаться? Где-то на заднем плане, где продолжал растворяться розовый мир, прозвучала мысль «Это ведь только начало.»
Стоило им попасть на улицу, как она развернулась к Саттэру, произнося, что дальше справится сама. Он понимает. Не то, что её родители.
Всё это время она торопилась. Бежала, подгоняла всех вокруг, чтобы добраться до места, но теперь... Трэйси шла медленно, словно ноги её были набиты ватой, и стоило ей сделать неаккуратный шаг, как она бы свалилась и больше не смогла двигаться. Знакомые стены дома Грэмов не изменились. Ничего не изменилось вокруг, и Трэйси словно была сбита с толку. Она думала, что сейчас постучится в дверь, и услышит топот маленьких слоновьих ножек – это Теодор бежит поскорее открыть дверь, словно делая это наперегонки с кем-нибудь, в то же время, понимая, что ни один из старших в семье не попытается сделать этого. Затем он крепко обнимет её, громко крича её имя. Недовольно посмотрит на Элайджу, когда тот с удивлением заметит Трэй и отодвинет младшего брата в сторону. Она видит всё это чётко, чуть ли не начиная улыбаться, но лишь сосредоточено смотрит на дверь, небрежным движением руки нажимая на звонок двери. Тихие голоса. Такой же шелест по [float=left]http://funkyimg.com/i/2HGSk.gif[/float]полу. И перед ней предстаёт серого цвета Анна и Трэй понимает – то, что было написано в газетах, и правда произошло.
Анна, я... — она делает к ней спешный шаг, но та уже начинает рыдать, говоря ей что-то. МакМиллан лишь выхватывает какие-то определенные слова, чувствуя, как ком подкатывает к горлу, и слёзы начинают скапливаться в уголках глаз. Она не может смотреть на неё такой. Громкий голос Элайджи заставляет её поднять руки и быстро осушить лицо пальцами, поднимая на него взгляд, когда он осекается и замолкает.
Илай... — опять прилетает без слов приветствия, и МакМиллан всматривается в глубокие круги под глазами, уставшее лицо, разбитый вид. Элайджа был сильным – Трэйси знала это с самого детства, когда встретила мальчика в лодке с полным непониманием на лбу и страхом в глазах, но он всё ещё остался сидеть рядом с ней, а не попытался закончить жизнь в озере Хогвартса. Она видела его разным – и весёлым, и задумчивым. Злым. Обиженным. Но таким...
Её тянут словами вовнутрь, явно с желанием закрыть дверь в дом, словно это может навлечь дополнительную беду. Анна уходит, что-то начиная говорить про чай, и еду, отчего Трэйс лишь поджимает губу, добавляя ей в спину, что ничего не надо. Она сама.
Элайджа, — она остаётся стоять в коридоре, опуская сумку с плеча на пол, не сводя взгляда с юноши, — Илай, мне очень жаль, — сходя на шепот, почти как сам молодой человек, произносит волшебница, протягивая к нему руку и делая шаг вперёд. Она не хочет спрашивать «Как это произошло?» потому что разве это было важно? Она не хочет знать ничего о прошлом, потому что, какими бы сильными не были волшебники относительно маггловской стороны – вернуть что-то, что осталось позади, было невозможно. Теодора было не вернуть. И от этого становилось невероятно больно, тошно, и возможно, оставшись она дома, то девушка дала бы волю своим эмоциям.
Но не здесь, в доме, где в данный момент всем было не до этого. Не до тебя. Трэйси обнимает Элайджу, кладя подбородок на его плечо и поднимая глаза вверх, — Я знаю, что не должна была приезжать, но я просто не могла оставить всё, как есть, — ведь она понимала, что возможно, они не рады. Возможно, она лишь помешает им здесь сейчас, и если они попросят её уехать – так тому и быть, в конце концов, она не имела никакого права. Но постарается сделать всё, что было в её силах. Потому что Грэмы давно перестали быть просто обычными магглами на улицах Лондона. Грэмы были те, за которых даже такой человек, как Трэйси МакМиллан, хотела бороться. Бороться за их счастье.

4

"Death doesn't let you say goodbye.
It just... carves holes in your life... in your future... in your heart."


http://funkyimg.com/i/2A2Bv.gif http://funkyimg.com/i/2A3Sa.gif


< < <  a n d   t h e   s o u n d   o f   t h e   c r i e s   w h e n   a   f a m i l y ' s   l o v e d   o n e   d i e s  > > >
it echoes through a vacant room where a young soul still resides

Он всегда чувствовал слишком остро. Свои неудачи, свои победы, эмоции бурлили в Элайдже Грэме, даже когда казалось, словно юношу совсем не трогала окружающая действительность. Мысли шумели, успокаиваясь лишь на короткие моменты передышки, чтобы ударить по вискам с новой силой. И он выбирал это осознанно. Лучше захлебываться чувствами, чем превратиться в пустой холодный сосуд, подающий признаки жизни редким морганием. Или так он считал раньше.
Наверное, у каждого есть своя десятка. Незримая окружающим линия, дальше которой не ступить. Больней не будет, но сердце, прекратив подчиняться законам больничных графиков и теориям физиологии, продолжало реагировать. Хуже и хуже с каждой новой секундой. Передавая эстафету лёгким, пульсируя мигренью по черепу. Словно для Элайджи Грэма не существовало десятибалльной шкалы, словно кто-то забыл поставить последнюю черту, превратив его чувства в растущий график экспоненты с лимитом в бесконечность. Казалось, ещё немного – ему только и останется, что сойти с ума. И в то же мгновение всё ушло на задний план.
Будто крепким ударом по рубильнику, Элайджа больше не чувствовал ничего. Легкие не сопротивлялись входящему в них кислороду. Не было предательских уколов между рёбрами. Он был тем самым пустым холодным сосудом, выполняющим команды сознания. Всяко лучше потерянной в пространстве Анны и качающегося между барными стойками Джэймса. По крайней мере, благодаря нему у его брата всё ещё состоятся похороны. Благодаря нему, этот дом отдалённо напоминал что-то, что не развалится от лёгкого порыва ветра. Только одного Элайджа не учёл, и стоявшая в дверях Трэйси МакМиллан рисковала снести последний фундамент, оставшийся у этой семьи.
Он не мог быть холодным с ней. Не мог смотреть ей в глаза и не чувствовать ничего. Даже если бы попытался, даже если бы хотел. Элайджа Грэм мог лепить свои эмоции во что угодно, но ровно до тех пор, пока рядом с ним не было рыжеволосой девочки из лодки.
Газета? — вопрос, не требующий ответа. За последние сутки он даже не подумал о том, как скоро разлетится новость. Когда об этом напишут в газетах или напишут ли вообще. Он не думал о школьных друзьях брата, не думал о Майлзе и Айлин. Он не думал о Трэйси. Он не думал ни о ком, существуя из минуты в минуту в надежде добраться до конца суток, чтобы начать новые. Такие же бесконечно долгие сутки.
Я знаю, знаю, — юноша шагает к ней навстречу и обнимает в ответ, стараясь игнорировать мгновенно очнувшееся сердце. Удар. Укол. Удар. Укол. Как будто во время взрыва в магазине один из осколков отлетел и засел прямо под диафрагмой, врезаясь в мягкую ткань на каждый скачок пульса. — Не говори глупостей, — она отстраняется, отстраняется и Элайджа, зеркаля движения девушки. Он хмурится, несколько раз моргает и опускает взгляд к сумке, протягивая к ней руку, — Как ты добралась? — под глубокий вдох Грэм освобождается от объятий, принимаясь вешать её вещи на крючки. Сначала сумку, затем кофту, ботинки. Подобно роботу, отчаянно старающемуся походить на живого человека, Элайджа воспроизводит действия из памяти. Суетится. Едва дёргает уголками губ вверх, и непривычно громко вздыхает.
Спасибо, что приехала, — хоть и не стоило. Однако замечание тонет в чертогах разума. И дело здесь вовсе не в Элайдже и не в его желании огородить дом от посторонних. Пожалуй, если бы ему и дали выбирать с кем находиться сегодня, он бы всегда выбрал Трэйси. Он болезненного вида матери ему было тошно, от одной мысли о Джэймсе втройне. Они не понимали. Они делали только хуже. Они выворачивали всё наизнанку, меняли всех ролями. Элайджа был ребёнком, но почему-то чувствовал себя совершенно иначе.
Ты замерзла? — шаг навстречу. Юноша сжимает ладони волшебницы в своих и бесконтрольно вздыхает, выдавая тут же гаснущую полуулыбку, — Замёрзла. С каких пор в августе такая погода, да? — это совсем не то, о чём он хочет сейчас поговорить, но альтернативы пугают куда больше бессмысленных фраз в воздух. — Хотя у меня тоже весь день руки ледяные, — отпуская МакМиллан, он вытягивает их вперёд, сжимая и разжимая несколько раз, — Гипотермия на нервной почве, – так бы сказала Анна Грэм, – пойдём, я сделаю нам чай, — кивая в сторону кухни, Элайджа дожидается Трэйси и делает медленный неуверенный шаг в заданном направлении.
Он делает это не намеренно: говорит первое, что приходит в голову. Волшебник не знает, просто-напросто не может по-другому, иначе вовсе не издаст ни звука. Если устроенная вечером сцена молчаливого взгляда в одну точку не беспокоила его в разрезе родителей, он не мог поступить так с Трэйси. Она понимала; ощущала его злость, испуг, отчаяние в той же мере – в этом Элайджа не сомневался. Кто бы что ни говорил, они существовали в одном мире, взрослели, складывали свои представления о нём вместе, и когда ужас войны звучал преувеличением для Анны и Джэймса, для них двоих он всё больше и больше походил на неизбежное будущее.
Мам, хочешь чай? — смотря мимо женщины за кухонным столом, негромко обращается молодой человек. Боковым зрением он замечает неуверенный отрицательный моток и не собирается настаивать. Он не мог прекратить злиться на родителей, и чем дальше, тем ощутимей подкатывало раздражение к горлу. Почему мать выставляла напоказ то, что не должно было вырваться перед Трэйси? Почему не делала ни единого усилия, чтобы взять себя в руки и прекратить вести себя так, словно не Теодор погиб во время нападения? Он видел, как она то и дело выглядывала в окно, прислушивалась к шуму на улице, ожидая возвращения главного героя театральной постановки «кому здесь больней». Конечно, Джэймсу. В этой семье всё крутилось вокруг Джэймса Грэма, и когда страдали все, складывалось ощущение, что дозволено это было только ему.
Чёрный? Зелёный? — лицо Элайджи неожиданно кривится, — Роза с нотками персика? — показывая коробочку девушке, он ждёт ответа и тянется к ложкам, чтобы закинуть сушёные листья в заварку. Он бы предпочёл, чтобы Трэйси села за стол и оставила кухню на его попечение, но сил сопротивляться не остаётся, и Элайджа смиренно ждёт, когда она вытащит заварник, подтягивает закипевший чайник и невольно сравнивает сценку с уроком зельеварения. Они часто делали задания вместе, когда от них требовалась групповая работа. Подруги Трэйси редко возражали против дополнительного гаранта хорошей оценки. Только нездоровый откажется оказаться вместе с МакМиллан – дочерью специалиста по травологии, – и ходячей энциклопедией с факультета орлов в одной команде.
Сейчас школьные воспоминания казались недосягаемо далёкими. Будто отголосками другой жизни, в которую уже не вернуться, как ни пытайся. А он бы всё отдал, лишь бы мотнуть стрелки часов назад. Туда, где всё было хорошо. Где самой большой трагедией оставалась ссора сколько ложек порошка из яиц огневицы складывать в зелье. Где Теодор Грэм был живым.
Мам, не хочешь поспать? Иди, я разбужу тебя если он вернётся, — он подходит к женщине, аккуратно складывая ладонь на плечо. Она поднимает взгляд и собирается ответить «нет», но вдруг меняется в лице, кивая согласие. Нервный ком у горла возвращается в солнечное сплетение, и Элайджа грузно садится на стол, дожидаясь когда Трэйси сядет рядом, а Анна пропадёт из зоны досягаемости. Юноша молчит, отзываясь негромкой благодарностью на тёплую кружку, опущенную на стол. Подушечками пальцев он впивается в горячую чашку, нарочно не отрывая их, даже когда начинает печь. Короткий глоток. Чересчур громкий для воцарившейся тишины звон керамики о стол. Грэм отпускает емкость и тянется к руке МакМиллан, забирая её в свои ладони. Громкий вздох.
Почему? — с усталостью, с неприкрытым отвращением шепчет молодой волшебник, — Это бессмысленное, бесполезное занятие, но всё, что я могу, это спрашивать себя: почему? Почему он? Почему вчера? Почему... всё это? — ещё один вздох, и Элайджа сгибается, аккуратно ложась лбом на свои руки и ладонь Трэйси. Ему требуется несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить разогнавшийся сердечный ритм и не дать эмоциям пробиться наружу в виде слёз. Неспешно выпрямляясь юноша пододвигает стул вплотную к стулу волшебницы, перекидывает пойманную в плен руку себе через плечо и утыкается носом в её шею, закрывая глаза. Ему кажется, что он слышит тихие всхлипы, но они совсем не злят его, а лишь резонируют знакомым ощущением застрявшего в груди осколка. Однако вопреки логике прошедших суток, нутро успокаивается. Боль больше не походит на порывистый ветер, хлистающий по лицу, принимая вид прямой линии. Равномерной. Терпимой.

5

w h e n  y o u  f a l l  a s l e e p ,  w i t h  y o u r  h e a d ,  u p o n  m y  s h o u l d e rhttp://funkyimg.com/i/2HGSn.gif http://funkyimg.com/i/2HGSo.gifwhen you're in my arms,.........but you've gone somewhere deeper.........

Когда ты – дочь волшебницы, любимой темой которой являлись растения и всё с ними связанное, а сама ты являешься лучшей ученицей по зельям со своего факультета, складывая два плюс два, не сложно определить. куда ты можешь попасть после школы, тем более, со своей любовью помогать ближним. МакМиллан давно решила, если «давно» вообще укладывается в расчёт её возраста, что колдомедицина являлось тем, что могло её заинтересовать. Это невозможно назвать страстью, потому что у неё ещё не было первого пациента, первого зелья, которое она сделала сама, чтобы помочь кому-либо или первого заклинания, что явно не удалит кости человека просто так. Трэй скрупулезно читала книги по колдомедицины вместо того, чтобы лечь пораньше спать. Она знала – это пригодится; и на самом деле, поняла это ещё со времен смерти Седрика Диггори. Сколько бы Трэйси не пыталась убежать от правды, сколько бы не закрывала глаза на всё происходящее, но... Она верила Элайдже. И если он говорил про попытки Министерства Магии скрыть правду, что Гарри Поттер вовсе не дурак и не врун, а Тёмный Лорд вернулся – она проглотит ком в своем горле, и пусть скажет, что это не то, во что она хочет верить, продолжит заниматься заклинаниями, с которыми работали в св. Мунго в свободное время, которое они должны были тратить на подготовку к экзаменам.
Только поможет ли это? Сейчас, находясь в доме Грэмов, МакМиллан подумала – «Всё это бесполезно.» Потому что как, даже изучая медицину, читая тонну книг, делая что-то для них, ты можешь им помочь, если не приклеен к ним на все сутки? Она была уверена, что Теодор не был там один; и Элайджа был обязательно близко. Но судя по тому потому, что писали в газетах – ему бы никто не смог помочь. Сердце сжимала мысль, что умирая, с Тео не было никого рядом, с другой стороны, если бы был, разве это не означало бы, что и Илая могло бы не быть сейчас здесь?
Аккуратный кивок головы на его вопрос, не раскрывая рта, понимая, что вряд ли ему нужен её ответ. Откуда ещё, как не из газеты? Конечно, Хогсмид был волшебной деревушкой, которая, несомненно, имела тесный контакт с Косой аллеей – часть магазинчиков перебрались сюда, какая-то, наоборот, съехала в Лондон. Поставки то прекращались, то вновь возобновлялись, и по понятным причинам, новости гуляли и тут и там. Наверное, если бы МакМиллан в то утро спустилась в деревню, то узнала о событиях куда раньше, чем из утренней газеты за поздним завтраком, правда, единственное, что это бы изменило, так более скорый приезд в Лондон. Ей всё равно было бы не избежать криков на родителей, слёз, и если обычно есть какие-то ситуации, справляясь с которыми, ты отпускаешь, то это была не одна из них.
Каминная сеть, — негромко произносит волшебница, снимая с себя лёгкий шарф, который успела надеть на себя в Шотландии. Погоды в Англии в это время могли лишь показаться тёплыми, в то время, как обязательно где-нибудь пойдёт ливень, который накроет тебя с головой, и ты будешь стуча зубами, делать попытки добраться до уютной постели. Или хотя бы ванной, — Саттэр был удивлён, но всё равно помог мне добраться до сюда, — на самом деле, она не была уверена, что волшебник с орлиного факультета до конца понимал, насколько ценно было то, что он сделал для неё. И МакМиллан обязательно поблагодарит его ещё раз, ведь в конце концов, если бы не он, она бы вряд ли добралась до Грэмов. В обычной ситуации она бы улыбнулась после своих слов, может пошутила, но сейчас лишь смотрела на то, как Грэм расставлял её вещи по полкам, перехватывая край своей футболки пальцами и нервно перекидывая свои волосы через плечо, — Спасибо, — еле шевеля губами добавляет МакМиллан, не особо отдавая себе отчёт, благодарит она его за то, что он помогает ей разложить собственные вещи или потому, что позволяет ей остаться.
«Как я могла не приехать? Как могла оставить тебя одного сейчас?» — проскальзывает в её мыслях, а в ответ рыжеволосая лишь аккуратно кивает головой, делая неуверенный шаг в сторону молодого человека. Год отношений – этому можно было радоваться. И она была, невероятно счастлива тому, что именно рядом с Элайджей Грэмом пролегал её жизненный путь; и поэтому хаффлпаффка могла сказать, что не смогла бы оставить юношу одного. Она хотела быть рядом, даже, если бы он не хотел её видеть. Хотела дать ему возможность понять, что чтобы не случилось, как бы страшно не было ей, Элайдже, его семье – она будет здесь, и сделает всё возможное в её силах, чтобы вернуть всё в свою колею. Или хотя бы попытаться передвинуть эту карету в нужном направлении.
Да, и правда.., — пытается вставить девушка, но лишь неуверенно смотрит на Грэма, не понимая, следует ли ей поддержать разговор на тему холодных рук или нет. Она и сама так делала. В любой непонятной ситуации, когда ты нервничаешь или не знаешь, что говорить – просто говори. Сначала будет неловко, будет казаться, что ты выглядишь нелепо, непонятно, глупо. Но в конце концов, это будет меркнуть, потому что ты даёшь людям возможность говорить. Правда делать вид, что ничего не произошло было слишком сложно, даже для такой болтливой волшебницы, как Трэйси МакМиллан, — Я помогу тебе, — говорит она ему в спину, следуя на кухню. В душе она понимала, что никто здесь не назовёт её лишним грузом, и пусть поведение семьи, она была уверена, было совсем иным, чем когда девушка присутствовала в их доме, тем не менее, она не планировала делать ничего, чем может им навредить. Трэйси, кажется, была готова убирать их комнаты, готовить еду, подтыкивать одеяла и взбивать подушки, лишь бы им было хорошо; лишь бы короткая улыбка возникла хоть у кого-нибудь из них двоих.
Двоих.
Где Джеймс?
Когда маггл был дома, то он также, как и все, выходил, чтобы поздороваться с девушкой при её не слишком частых приездах. Конечно, она знала, что мужчина всё ещё не слишком привык... Ко всем этим магическим штучкам, но тем не менее, Трэйси была невероятно благодарна ему за то, что он терпел её нелепые слова, которые выскакивали на автомате, и дуновение из волшебной палочки, когда МакМиллан не пользовалась феном. А сейчас его не было, и это было странно, потому что вряд ли в такое время кто-либо из них вообще ходил на работу.
Зелёный подойдёт, — МакМиллан неловко улыбается, но почти что сразу хмурится. Можно было бы подумать, что процесс доставания чайника занимал слишком неотъемлемую часть её мозга, также, как и выставление кружек на поверхность чистого стола, но проблема отсутствия Джеймса в доме всё ещё волновала её. Не успокаивается она и тогда, когда Элайджа сообщает матери, что разбудит её по возвращению, и всегда можно было бы подумать, что речь идёт про Теодора.
Вот только была одна загвоздка.
Вообще, Трэйси знала, что многие, находясь на стадии отрицания, продолжали ждать умерших людей в дверях собственного дома. Им казалось, что вот-вот он вернется, обязательно перешагнет порог дома, радостно расставит руки и спросит «Кого здесь обнять?» Она знала, что и сама бы так делала, ждала, и более того, реакция на смерть кого-то из семьи, была бы куда более... Эмоциональной спустя и пару дней. И то, как держались Грэмы, было поистине удивительным, потому что именно это могло показать ей, насколько они были сильны. Вместе или по отдельности. Трэйси аккуратно ставит обе кружки на пробковые подставки, и усаживается рядом с юношей, устало потирая шею холодными пальцами. Она не спешит пить из своего стакана, лишь переводит взгляд на Илая. Что она может сделать для него?
Что она вообще может сделать?
Ты ведь знаешь, что я не могу ответить на этот вопрос, очень хочу помочь тебе, — в её словах нет недовольства или раздражения, Трэйси лишь сильнее сжимает пальцами его ладони, вновь пытаясь пропустить сквозь себя подступающие слёзы, — Я бы очень хотела вернуть всё вспять, но никто не может, — и она уже была бы готова бежать в Министерство Магии, в школу, требовать Маховик времени только для того, чтобы прокрутить его несколько назад, и появившись в Косой аллее, вытолкнуть Теодора Грэма из небольшого помещения. Спасти его. Только история, рассказанная дядей о том, что после несчастного случая в Министерстве совсем не осталось Маховиков всплыла в голове слишком быстро, заставив её на секунду нахмурить нос. Он утыкается в неё носом, и она чувствует, как вся усталость и боль Элайджи переходит на её плечи. Трэй пальцами сжимает его футболку, перекладывая свой подбородок на его плечо, и больше не может сдерживать своих слёз. Тихо она плачет; молча, потому что не знает, что сказать. Именно в этот момент она поняла, насколько бесполезной бывает любой человек пред смертью. И каким бы всесильным магом ты не был, везучим, невидимым, она всё равно найдёт тебя; и заберет с собой.
Я буду рядом с тобой, я обещаю, — произносит Трэйси, утирая тыльной стороной свободной ладони свои слёзы, — Всё уже не будет как прежде, Илай, но.., — она делает паузу, просто не смея досказать её вслух. Трэйси МакМиллан не может утвердить, что всё будет хорошо, и тем более, что всё забудется. Действительно – ничего не будет как раньше, а может быть, наоборот, станет только хуже. В чём точно Трэйси была уверена больше, чем когда-либо, это то, что они обязательно преодолеют это, если будут рядом друг с другом. А история с лодкой уже давно стала метафорической, рассказывающей о том, что они должны были побороть все проблемы вместе; как корма, что разбивает волны.

6

– they say i'm emotional what I wanna save I’ll kill –
Лучше бы он оказался в том магазине. Если бы только у Элайджи была возможность поменять их местами, он не раздумывая бы принял судьбу мальчишки. Так было бы правильней, справедливей. Потому что в смерти Теодора Грэма не было ни заслуги, ни необходимости. Теодор не воевал с миром; он протягивал ему руку. В нём было больше от матери и почти ничего от отца. Он был светлым, добрым. Куда лучше, чем сам Элайджа. Не подумайте, он не считал себя плохим человеком. В мире были монстры пострашней неспокойной души Грэма. И всё же молодой волшебник слишком отчётливо видел дьявола в деталях своего отражения, чтобы не знать чья чаша весов завалилась бы, случись всё по верному сценарию.
Только механизм Вселенной так не работал. Ему не было дела до правосудия, до равновесия. С беспристрастной хаотичностью высшие силы решали кому жить, а кому умирать. Потому магический мир всё дальше погружался во мрак. Потому такие люди, как Теодор Грэм, становились жертвами чужой войны. Если бы мироздание хоть на мгновение упорядочило себя, ничего подобного бы не произошло.
Утыкаясь ей в шею, Элайджа прикрывает в глаза. Впервые за долгие часы усталость ложится тяжёлым грузом на плечи юноши, заставляя дыхание и пульс замедляться. Он наконец-то дома, укрытый от ломящейся в окна бури. И пускай, это всего лишь иллюзия, временная передышка, прежде чем ветер ударит с новой силой, – она ему жизненно необходима. Осторожно он прислушивается к ударам сердца Трэйси, к сбивчивым от слёз движениям грудной клетки. Якорем Трэйси МакМиллан прибивает суетящиеся мысли юноши к тому, что важно. К тому, что у него осталось. Ещё осталось. Потому что все они ходят по тонкому льду, и пробовать переубедить его теперь – бесполезная затея.
Спасибо, — усилием Элайджа заставляет себя поднять голову раньше, чем отключится прямо у неё на плече, — Ты не представляешь, как много дня меня значит то, что ты приехала, — вздыхает юноша, слабо улыбаясь. Что бы он ни думал, как бы ни волновался за то, что могла увидеть и услышать Трэйси, она внушала ему безопасность. И Грэм не позволил бы никаким страхам этого обесценить.
Он всегда чувствовал себя одиноким в собственном доме, но в свете вчерашнего дня ощущение брошенности достигло своей вершины. Он не потерял родителей, не потерял тех редких друзей, пытавшихся достучаться до Грэмов, стоило новости разлететься по району. Однако не имея возможности рассказать всё как есть, дать понять всё до мельчайших деталей, Илай был словно потерянный в чужой стране турист. Без единого инструмента, который бы позволил другим его понять. Ни Анна, ни друзья, ни даже Джэймс не были виноваты в своей ограниченности. Никто не был. Но приказать сердцу чувствовать иначе молодой волшебник не мог.
Пойдём наверх? — насильно распрямляя плечи, юноша поднимается с места и берёт чашку в ладони, — Я постелю кровать в нашей комнате, на случай, если ты захочешь отдохнуть, — с пораженческой усталостью Элайджа дёргает бровями, понимая, что зеркалит своё состояние на девушку, — И ещё на случай, если я опять попытаюсь уснуть у тебя на плече, — но эта была не единственная причина, по которой он не хотел находиться на кухне. Грэм не имел ни малейшего понятия о том, когда вернётся отец, и если быть предельно честным, не горел желанием узнать. Без него стены дома были пригодны для существования. С ним? Припоминая яркие кадры из детства, прочно отпечатавшиеся в голове молодого человека, Илай склонялся к твёрдо отрицательному ответу. Будет лучше, если не они встретят заплутавшую главу семейства. Будет лучше, если она вообще не явит себя, но на столь щедрый подарок судьбы парень не надеялся.
Элайджа ступает на лестницу, нарочно волоча ноги. Глубоким вдохом он проталкивает тугой ком в горле и бросает короткий взгляд в сторону их общей с Теодором комнаты. Точнее, уже не общей. Он замечает маленький просвет между дверью и стеной и аккуратно захлопывает её поплотней, проходя мимо. Юноша совсем не готов заглянуть в помещение, сохранившее в себе дух ускользающих прошлых дней. Не уверен, что вообще когда-нибудь будет готов.
Я собирался зайти в церковь чуть позже вечером. Попросить ребят из хора что-нибудь сыграть на процессии, — его движения выглядят отработанными до автоматизма. Открыть ящик, достать бельё, уронить его на матрас. Без единого лишнего шага. — Я бы и сам что-нибудь сыграл, но, — последовательное перемещение по комнате неожиданно прерывается, как если бы часовой механизм дал сбой. Грэм застывает посреди спальни, чувствуя, как легкие спирает, а голова принимается кружиться. Всё это кажется ненастоящим. Словно театральная постановка, в которой ему дали главную роль. Но сцены можно сбежать. В конце занавес опускается, и под аплодисменты всё возвращается на свои места. В его случае спектаклю суждено затянуться на целую жизнь, и от одной этой мысли он замечает, как начинает задыхаться, — Я не знаю, — наконец выдавливает из себя Грэм, выпроваживая свои мысли, как наваждение, резким поворотом головы, — Можем сходить вместе, если хочешь, — и в момент, когда юноша тянется к наволочке для одеяла, дверь внизу громко хлопает.
Он знает, что ошибается, но наивно Элайджа надеется, что Анна решила прогуляться на свежем воздухе. Или что кто-нибудь из соседей поссорился с правилами приличия на почве шока и ворвался без приглашения. Однако стоит мысли как следует отпечататься в сознании, знакомый голос крадёт у стен драгоценную тишину.
Анна, где ключи от машины?
Как выдрессированный зверёк Илай мгновенно напрягается, подаваясь вперёд. Голос повторяет вопрос второй раз, и юноша делает несколько шагов навстречу звуку, стараясь создавать как можно меньше шума. Снизу доносится невнятный грохот, громкий хлопок двери и скрипение половиц с противоположной стороны. Вопрос повторяется снова, но вместо молчания Грэм отчётливо слышит уставшие интонации матери и рывком поворачивается к МакМиллан:
Не спускайся вниз и не выходи из комнаты. Я серьёзно, — он смотрит ей прямо в глаза, ни на секунду не смягчая приказной холод в тоне. Торопясь Элайджа закрывает дверь спальни за собой и сбегает вниз по лестнице туда, где, кажется, его уже ждут. Его внимание выцепляет запястье матери, крепко сжатое рукой отца.
Куда ты просрал мои ключи от машины?
Я положил их на кухне, — спускаясь с последней ступени, он подходит к мужчине вплотную и проходит мимо, следуя озвученному направлению. Ему требуется вся его выдержка, чтобы не произнести ни единого комментария в адрес увиденного. К счастью, не зря. За спиной Элайджа слышит раздражённую речь, сетующую на то, что можно было сказать это с самого начала,  — Мам, я не смог найти постельное бельё наверху, не посмотришь? — настойчивым взглядом он оборачивается на женщину и продолжает идти лишь тогда, когда она ступает наверх.
Чем диван тебе не подходит?
Элайджа не произносит ни слова. Молча, волшебник останавливается посреди кухни, скрещивает руки на груди и разворачивается лицом к мужчине.
Ты не получишь никаких ключей.
Что ты сейчас сказал?
Ты слышал. Злись, ори, топай ногами – делай, что хочешь. Я тебе их не дам. Не хватало, чтобы ты ещё раздолбал пикап, — бессознательно Элайджа задирает подбородок, напрягая челюсть. Он пытается врасти в землю, выпрямиться, чтобы хоть немного поравняться ростом с отцом. Но на фоне Джэймса Элайджа выглядит совсем мальчишкой.
Ты забыл с кем разговариваешь? — о, он не забывал. И потому, когда твердая хватка стискивает его воротник, и в следующую секунду спина Грэма встречается с холодильником, сбивая пару магнитов на пол, парень почти не пугается, — Ты совсем страх потерял? Немедленно отдал мне ключи!
А то что? Отправишь меня следом за Тео? — он знает, что говорит это зря, и всё же цедит сквозь зубы, поддаваясь приступу злости. Джеймс дёргает его навстречу, а затем вновь от себя, только на этот раз встречает сопротивление в виде толчка. Элайджа прекрасно понимает – это он тоже зря. Но чувство самосохранения не даёт ни единого признака жизни.
Да как ты смеешь! — слова Джеймса теряются в невнятных попытках то ли снести Элайдже голову, то ли вытрясти из него оставшиеся силы. И впервые Грэм не принимает удары, защищаясь, а кидается на отца в ответ. Он поддаётся инстинкту, переставая контролировать траекторию их движений. Эхом до него долетает звук падающего стула, летящего на пол чайника и разливающейся по кафелю воды. Он чувствует скользкую поверхность под ногой, удерживает равновесие, и всё равно летит вниз под весом поскользнувшегося мужчины. Чудом Грэм умудряется вырваться, спотыкаясь бежит к столешнице и хватает волшебную палочку, оставленную там ещё утром.
Не приближайся ко мне, — он шипит, как загнанный в угол котёнок. Потому что ему страшно. Куда страшней, чем если бы перед ним оказался тёмный волшебник. Хотя, кто знает, Элайджа Грэм чувствует себя последним трусом, направляя свою последнюю линию защиты на Джэймса.
Ты – кусок дерьма, — на миг кажется, словно мужчину неспособна напугать даже магия, однако делая шаг навстречу, он внезапно пятится назад.
Весь в папочку, — его голос ломается, выдавая детский ужас. Но внимание Джэймса пропускает детали. Отец продолжает сыпать проклятиями, отскакивающими от сознания юноши. Финальным выплеском ярости мужчина сметает рукой всё, что было на столе, и шатается в гостиную. Сверху доносятся шаги матери, начинающей причитать. Какая разница куда он собирается? Зачем его останавливать? Грэм дёргается в коридор, но хлопок двери вовремя останавливает волшебника. Джэймс вываливается с крыльца со словами, что неблагодарная семья выжила его из собственного дома. Очень жаль. Ему даже не стыдно.
Постепенно взгляд парня ловит фокус, замечая погром, устроенный на кухне. Машинально он тянется к своему лицу, встречается с резкой болью в губе и тут же дергает пальцы прочь.
Боже мой, Илай, — ужас в обращении Анны возвращает его в реальность. Женщина смотрит на него с несколько секунд, а затем спешным шагом идёт к шкафу с аптечкой, не произнося ни звука. Осторожно Грэм встаёт рядом с ней, наблюдая за тем, как мать вытаскивает бинты, открывает емкости и звучно вздыхает.
Зачем ты его провоцировал, Илай? Где мы его теперь искать будем?
Я его провоцировал? — он не ожидает от себя скачка в голосе. И даже не успевает уловить когда слова женщины дают дополнительную искру едва утихшему пламени, — Если его провоцирует факт моего существования – ничем не могу помочь. Как жаль, что ушёл! А то без него сразу так тихо и спокойно в доме, даже странно! Никто не пытается назвать тебя куском дерьма за то, что ты не дал ему сдохнуть в канаве! Как же дерьмово, действительно. Надо было вручить ему ключи, сэкономили бы на похоронах. Двое за раз, — парень начинает задыхаться, открывает рот и закрывает, стоит матери рявкнуть в ответ.
Элайджа, прекрати кричать!
Я сам, — он выхватывает ватку из рук Анны и уверенным шагом разворачивается прочь. Он не понимает откуда в нём столько гнева, пугается самого себя, но не может успокоиться. Элайджа поднимает глаза, чтобы не влететь во что-нибудь лбом, и цепенеет на месте. Достаточно влететь взглядом в лицо Трэйси МакМиллан, и бурлящий внутри котёл замолкает. Он стоит неподвижно несколько секунд, забывая, как моргать, а затем резко срывается с места в сторону второго этажа, — Извини, — совсем тихо произносит юноша, огибая её. Злость сменяется искренним ужасом, что ей пришлось слышать и, возможно, видеть часть произошедшего. Настоящее лицо приветливой семьи Грэмов. Его семьи. И если Трэйси МакМиллан выйдет следом за Джэймсом, что ж, так тому и быть. Только он не готов закрывать за ней дверь.

7

maybe again he will be alone
guess we're equally damaged

Будь Трэйси МакМиллан верующей, она бы умела объяснить каждую неудачу, которая стучалась людям в дверь, когда они того не ждали. Карма, судьба, проверка Господа – это можно было бы назвать как угодно, и пусть Трэй не любила спорить и высказывать свою точку зрения слишком долго, казалось бы, что именно вера смогла бы её переубедить и настаивать на этом дольше, чем кто-либо ожидал. С другой стороны, если бы кто-нибудь спросил её в таком случае, почему Теодору позволили умереть – вряд ли она смогла бы ответить на этот вопрос. Наверное, лишь раскрыла бы рот, потупилась бы взглядом, быстро проговаривая что-нибудь нелепое, звучащее совсем неверным аргументом.
Она не желала смерти никому, и словно не понимала, что миру не суждено работать нормально, когда есть две абсолютно противоположные стороны. Через призму, иллюзией волшебница смотрела на мир, закрывая глаза в нужные моменты, когда всё становилось слишком плохо. И это было удобно, потому что ей не нужно было думать об этом. Если бы Трэйси могла бы выбирать, наверное, именно такое бы она вычеркивала бы из своей жизни; но как можно убрать из своей жизни одного из самых близких людей? МакМиллан чувствовала, что не может остановить слёзы, пока держалась за Элайджу, словно за последний спасательный круг. Он понимает её, он понимает её лучше всех, и даже, наоборот – это ей сложно понять его чувства. Чувство бессилия злит, а усталость от тяжелого дня давит на плечи. В какой-то момент она даже смотрит на улицу, в надежде, что уже был поздний вечер, и они смогут лечь спать. И пусть с наступлением завтрашнего дня им вряд ли станет легче, но она верила, что с каждым часом эта боль будет притупляться. Она надеялась на то, что так будет.
Конечно, — нехотя рыжеволосая отпускает его, дёргая пальцы к своей кружке, поднимаясь со стула, — Думаю, нам обоим стоит поспать, — добавляет девушка, нервно прикусывая край своей губы, смотря на более заметные, чем обычно, круги под глазами волшебника. Она идёт следом, по пути успевая поправить какие-то мелочи – сбившуюся с угла тонкую скатерть на кофейном столике, несложенный плед, стакан с водой, стоящий без подстаканника, слегка покосившуюся картину, висящую у первых ступеней лестницы. Она выдыхает, выключая напоследок свет – вряд ли кто-нибудь из семьи ещё спустится вниз, а затем неслышно поднимается наверх. Волшебница не делает пауз перед комнатами, и быстро переступает порог.
Она была в церкви лишь один раз, тогда, на Рождество. До сих пор она помнит, как нервно сжимала небольшого размера книжку, листая страницы и пытаясь отследить, что именно читал священник. Помнит, как глубоко звучал голос Элайджи, когда он вышел и начал петь перед людьми. Как из закидали снежками после, и им пришлось бежать до самого дома. Если бы могла, Трэйси хотела бы пересматривать свои собственные воспоминания, словно читать старую книгу, которую ты случайно нашёл для полки. Полгода малый срок, с другой стороны, с каждой секундой она чувствовала, как всё становилось только хуже. Так почему бы не вернуться туда, где всё ещё было хорошо?
Я понимаю, — рыжеволосая уже была готова сделать попытку помочь Элайдже, но остановилась, сцепляя пальцами свой локоть и выдыхая. Петь на процессии своего собственного брата – об этом ли мечтает каждый мальчишка? И МакМиллан не сомневалась в том, что он всё ещё был таким, пусть и давно не забитым подростком, пластырь на которого нужно было лепить чуть ли не каждый день, и с громким криком отсчитывать за очередную стычку с другими студентами, но всё ещё тот, который не знает как справиться с множеством вещей, с которыми пришлось столкнуться, — Конечно, я схожу с тобой, — она снова соглашается. Говорит негромко, подходит, аккуратно сжимая его пальцы прежде, чем перехватить одну из наволочек, чтобы помочь ему хоть с чем-нибудь.
Вопрос «А где твой отец?» застрял в горле ещё с того момента, когда она перешагнула порог дома Грэмов. Будь у неё больше времени, она, несомненно задала бы его, но мозг отметал малозначимые вопросы в сторону, убеждая её в занятости на работе или разбирательством с тем, что будет дальше. Наверное, ей стоило узнать, ведь тогда она была бы готова хотя бы на один процент. Но она не была. Всё было плохо до этого; но она даже представить не могла, что всё могло стать намного хуже.
[float=right]http://funkyimg.com/i/2HGSy.gif[/float]МакМиллан не успевает даже дёрнуть рукой, открыть рот, когда Грэм приказывает ей оставаться в комнате и выходит, закрывая плотно дверь. Трэйси слушается скорее на автомате, даже делая попытку не прислушиваться к происходящему внизу – можно было не считать, что это не её дело? Она часто слушала ссоры своих родителей. Фамилия, их интересы, должности, семьи. Волшебники словно могли споткнуться на ровном месте, и повернувшись, обвинить друг друга в своих бедах. Трэйси никогда в жизни не хотела бы, чтобы в этот момент кто-то из друзей или близких был бы рядом. Зачастую, она сама не могла, сбегая то в слезах по лестнице, то запирая свою дверь посильнее, надевая наушники плеера Элайджи, который умудрялся оказываться у неё на каникулы. Девушка пытается отвлечь себя, не слушая – громко ходит по комнате, специально сильно хлопает простыню в воздухе, с силой засовывая её края под матрац, взбивает подушки. Правда в тот момент, когда потенциальные занятия заканчивается, она слышит грохот снизу, и не может больше делать вид, что ничего не происходит. С пустой головой она срывается с застеленного одеяла, и широко распахивая дверь, уже направляется в сторону лестницы, чтобы остановить этот фарс, но за руку её хватают, отчего сердце испуганно ёкает.
Милая, останься здесь, — цепкая хватка Анны не позволяет МакМиллан сдвинуться с места, и она, как вкопанная, остаётся стоять на месте, повернув на женщину голову. Рыжеволосая смотрит на неё удивлено, дёрнув бровями. Она открывает рот и закрывает его, словно с желанием что-то сказать, но она просто не в силах правильно сформулировать предложение, чтобы оно звучало корректно. Почему они стоят здесь? Судя по крикам и шуму, они там точно не играют в карты или дружески бросают мяч из одного конца комнаты в другую. Они могут помочь, им только нужно спуститься вниз, и... Они стоят и делают ничего?
Анна, почему?.. — лишь шепотом проговаривает Трэйси, не понимая даже толком, к чему относится её вопрос. Почему она стоит здесь? Почему они не идут вниз? Почему она не попыталась остановить Джеймса? Даже отсюда по его голосу можно было определить, что он пьян! И конечно, можно было поверить, что это случилось первый раз в своей жизни.
Трэй начала медленно понимать, почему Элайджа был несколько нервным, и в его глазах читалось что-то непривычное, когда он смотрел на мать, отправляя её спать. Волшебнице не приходится просить миссис Грэм убрать руку, потому что в какой-то момент они обе дёргаются на шум, и женщина быстро сходит вниз, заставляя МакМиллан выдохнуть. Ей было страшно. Страшно, потому что она никогда не видела, если это можно было так назвать, Джеймса таким. Совсем недавно он смеялся, когда она подарила ему трубку для курения, и благодарил её за подарок. Она помнит, как мужчина пытался объяснить ей, как работает машина, а у неё была лишь функция смотреть на маггла так, словно он делился с ней тайнами Вселенной, пусть она ничего не понимала. Волшебница приносила летом лимонад, и тепло улыбалась ему в ответ, когда он подмигивал ей, ухмыляясь. Этот Джеймс был для неё совершенно другим человеком; незнакомым. И поэтому она не могла заставить себя спуститься вниз до того момента, пока громкий стук входной двери не вернул её в реальность. Только что она злилась на Анну за бездействие, и делала тоже самое.
Девушка аккуратно и еле слышно ступает по ступеням. Ей не удаётся двинуться дальше начала гостиной, и она застывает, словно статуэтка из-за застекленного сервиза, и только улыбки не хватает на её лице. Отношения Джеймса и Элайджи были сложными, и она это знала, с другой стороны, ещё столько она закрывала сама от себя, явно осознанно отворачиваясь в те моменты, когда жизнь в близкой семье могла казаться ей сложной.
Трэйси не должна была быть здесь – Элайджа попросил оставаться её наверху, так почему она спустилась? Слыша «Я сам», она пугается, думая, что он будет злиться и на неё тоже, что волшебница не послушала его, и уже готова развернуться, чтобы поджав хвост, подняться наверх, но он появляется перед ней быстрее, чем девушка успевает среагировать. Волшебник не выглядит сердито, а скорее с полным непониманием, испугом, а Трэйси словно зеркалит его, не смея шелохнуться. И только когда юноша обходит её стороной, бросая короткое слово извинение, МакМиллан оживает, делая глубокий вздох.
Трэйси, ты не долж... — Анна появляется следом, кажется, не особо желая выходить с кухни, но МакМиллан перебивает её, кажется, а её голос звучит резче, чем она планирует:
Всё хорошо,«Кого ты пытаешься обмануть?»Извините, Анна,«Ей ведь не нужны твои извинения.»Я пойду наверх,«И так нужно было сделать с самого начала.»
МакМиллан разворачивается быстрее, чем ей успевают что-нибудь сказать, да и, наверное, она бы увидела лишь невнятный кивок головой. Она вновь поднимается по лестнице, не оглядываясь на дверь. Ей кажется, что даже если она только подумает о Джеймсе, он может вернуться – забыл шапку, может быть, вспомнил, где был запасной комплект ключей от машины, или ещё что-нибудь в таком же духе. Поэтому она делает это быстрее, чем в первый раз, и заворачивает за порог комнаты, поворачиваясь к ней лицом и прикрывая её за собой. С мгновение она упирается в холодную поверхность лбом, а затем разворачиваясь, опирается об неё спиной.
Я могу тебе помочь? — впервые она спрашивает, хотя обычно является первым человеком, кто бежал к Элайдже Грэму со своей маленькой аптечкой, замазывая его ссадины и царапины, критикуя. Рыжеволосая отталкивается от двери, неспешно подходя к юноше, беря в руки тюбик, — Я не могла остаться здесь, Илай, — она говорит непривычно тихо, почти виновато, не поднимая на него взгляд, — Вы кричали, я подумала, что смогу остановить его, но.., — но испугалась, как последняя курица. МакМиллан аккуратно касается лица Элайджи, — Тебе больно? — слышать грохот ломающейся кухни одно. МакМиллан страшилась боли, она не представляла, что это, когда тебя ударяют, швыряют, словно не чувствуя твой вес. Она помнит, как её тряхнуло в момент, когда несколько волшебников решило искупать её в озере, и помнит это чувство до сих пор.
Хаффлпаффку можно было назвать слабой – она была вновь готова опустить свои руки, расплакаться прямо на кровати от непонимания, собственного незнания, но в то же время, она продолжала аккуратно, чтобы не причинить боли, прикасаться к коже Грэма, салфеткой стирая выступающую кровь и прижимая её к его лицу.
В голове крутится «Что будет, если он вернется?», «Элайджа, ты снова попытаешься остановить его?», но она не хотела говорить о Джеймсе, заставлять Элайджу возвращаться, но, в свою очередь, понимала, что не смогла бы отвлечь его чем-либо другим. Чем? Заговорить о погоде и замёрзших руках? Это мы уже проходили, и кажется, никто из них не готов повторять этих неловких попыток.

8

Элайджа бежит на второй этаж, едва разбирая очертания лестницы в приглушённом полумраке, чудом не спотыкаясь о собственные ноги. Голова командует – в ванную, но становящееся ватным от каждого последующего движения тело, заставляет повернуть на тонкую полоску света, пробившуюся из прикрытой двери в спальню. Кровать протестующе скрипит под весом Грэма. Сквозь боль он прижимает ватку к губе, раздражённо шипя от колющего отклика.
Это был не первый раз, когда Джеймс поднимал руку на сына, тем не менее назвать это привычной обыденностью не повернулся бы язык. Обычно, доставалось не так сильно. Впрочем, обычно Элайджа стискивал зубы, не издавая ни единого звука, способного поджечь и без того полыхающий костёр. Забивался в угол и ждал, когда шторм утихнет. Помогало не закончить с разбитой губой, знаете ли.
Но сейчас ссадины – последнее, что его беспокоит.
Напрягаясь, Элайджа вслушивается в звенящую тишину дома, сменяющуюся пронзительной мелодией деревянных половиц. На мгновение он представляет, что это Анна – неожиданно взбунтовавшаяся и решившая побороться с упертостью обиженного подростка. Увы, Илай слишком хорошо знает свою мать и слишком хорошо знает Трэйси МакМиллан, чтобы поверить, что одна не станет его слушать, а другая так и останется стоять посреди гостиной.
Хлопок дверью вынуждает поднять глаза на источник звука. Элайджа прячет взгляд, стоит ему убедиться, что внутри нет посторонних, и на мгновение позволяет себе облегчённо выдохнуть. Она не сбежала. Она всё ещё здесь. Однако секундный просвет в беспроглядном мраке последних суток гаснет так же быстро, как и появляется. Лучше бы сбежала. Лучше бы Трэйси МакМиллан забыла эту семью, как страшный сон, наконец открыв глаза на то, кем являлся мальчишка из лодки. Не зря ведь говорят: яблоко от яблони. И пускай Элайджа не кидается на людей с кулаками, едва держась на ногах, отцовского в нём куда больше. Иначе откуда вся эта злость?
Она задаёт вопрос, на который Грэм коротко кивает. Юноша плохо представляет, что именно Трэйси может сделать с его лицом – можно ли вообще что-либо с ним сделать? – и потому молчаливо тупит взгляд в пол, чуть вздрагивая, когда кровать проминается рядом.
Нет, — он качает головой, пытается посмотреть на МакМиллан, и тут же бросает затею. Ему стыдно; наверное, стыд – ёмкое обобщение той палитры эмоций от обиды до отчания, кипящей в груди Элайджи Грэма. И пускай здравый смысл твердит, что в поступках Джеймса нет его вины, колющая иглами неловкость даёт о себе знать вдоль позвоночника к кончикам пальцев.
Порой Элайджа забывал о багаже своего происхождения. Невесёлые параграфы биографии сливались с фоновым шумом рядом с Трэйси, и даже презрительно закаченные глаза чистокровной «аристократии» больше не находили красочных откликов в сердце волшебника. Но потом он вспоминал: о своём магическом статусе, о пропасти социальных различий, а теперь ещё и о клейме «неблагополучной семьи». И всё, что приходило на ум, – это грязь. Намертво прилипшая грязь, которую не спрятать ни выглаженными костюмами, ни правдоподобной игрой в мальчика со светлой головой. Пачкающая и оставляющая след на всём, что касалось юноши. На его характере, на его будущем... на Трэйси МакМиллан.
Тебе незачем оправдываться, — находя в себе силы посмотреть на девушку, аккуратно шепчет Элайджа. Её испуганное лицо делает Трэйси по-особенному беззащитной, и Грэм не уверен, что ему нравится то, что он видит. Она смотрит так, словно он хрустальный, словно пережитое должно было сотрясти его под основание, когда... ничего не случилось. Выбивающаяся из розового мирка волшебницы картинка – то, чему Илай давно не удивлялся. Так его отец справлялся со стрессом: выбивал дурь из своих близких, пока не возненавидит себя в достаточной мере, чтобы заполнить хоть чем-то свербящую дыру в груди. А ведь Джеймс был не худшим экземпляром. Смотря на семью Грэмов, некоторые приятели Илая сказали бы, что парню повезло. И он вовсе не винил Трэйси в наивном ужасе перед оборотной стороной улыбчивого семейства – не посмел бы, – однако её реакция была прямым доказательством, чертовым бельмом на глазу, кричащем о противоположной полярности их судеб.
И какие только демоны танцевали в голове волшебницы, что она до сих пор сидела рядом?
Хорошо, что не спустилась пораньше, — всё также негромко бормочет Грэм, — Это явно не то, что стоит увидеть... Даже один раз, — по привычке юноша дергает бровями вверх и мгновенно морщится от спазма в виске, — Боюсь представить, что у меня на лице. Нельзя было подождать, когда похороны пройдут, — нервный смешок. Он понимает, что говорит об этом слишком спокойно, что шутки о синяках явно не входят в спектр чувства юмора МакМиллан, но по-другому не может. Легче сделать вид, что ничего страшного не произошло. Дедраматизировать – как говорят в умных книжках по психологии, которые Грэм намеренно откладывал на верхнюю полку домашней библиотеки. Правда, сделать это рядом с Трэйси МакМиллан не так просто. Она – живое воплощение всего хорошего, всего, что ему недоступно, и оттого банальная сценка из повседневности обрастает карикатурными оттенками, от которых хочется хвататься за сердце и громко охать.
Печальный мальчик и счастливая девочка. Магглорождённый и чистокровная. Или лучше сказать «грязнокровка»? В его случае подобная терминология вполне заслужена, потому что Трэйси МакМиллан оставалась последним напоминанием о светлом и чистом в жизни Грэма. Теодор лежал в холоде районного морга, смиренно ожидая часа, когда окажется в земле. Хогвартс остался далеко за плечами, напоминая скорее продукт фантазии, чем реальное место. И даже непрошеная магия грозилась быть вырванной из рук несогласными с волей случая.
Элайджа останавливает её за запястье, отнимая руку Трэйси от губы, и уставляется в глаза волшебницы. Растеряно юноша бегает взглядом по лицу МакМиллан, никак не находя слова. Он хочет отправить её прочь, запретить прикасаться к себе в истерическом желании отгородить от следующих за ним по пятам штормовых туч и в то же время не хочет. Эгоистично Элайджа тянется к теплу, словно замерзший зверёк. Он хмурится, тихо вздыхает и прижимает её пальцы к своим губам, прикрывая глаза.
Мне очень жаль, Трэйс, — поворачиваясь к МакМиллан, волшебник встречает её усталой улыбкой, — Хотел бы я, чтобы ты никогда этого не видела и не слышала, — неожиданная эмоция являет себя в виде скачка в голосе и волны подступивших к горлу слёз, которые Грэм прогоняет резким движением головы. Не зная, куда себя деть, юноша дергается к ней навстречу и неуклюже утыкается в теплую шею.
На короткое мгновение он вновь теряет фокус с гремящих в голове мыслей и позволяет себе представить, словно они – отражение друг друга. Два испуганных подростка, на чьи плечи выпала слишком тяжелая ноша. И ничего больше.

fools,
         s a i d   I ,  y o u   d o   n o t   k n o w
s i l e n c e   l i k e   a   c a n c e r   g r o w s

Джеймс не появлялся дома до самих похорон. Когда же это случилось, не было длинных разговоров, примирительных рукопожатий или чистосердечных извинений. Не было... ничего. Он вернулся, и это значило – буря миновала. Всё могло встать на свои места, и пускай со смертью Теодора понятие «как всегда» было засыпано землёй вместе с мальчишкой, от хмурого отцовского лица становилось на йоту спокойней. Элайджа злился. Сказать по правде, юноша не был уверен, что сможет ли когда-нибудь простить родителя, но точно знал: он предпочтёт ненавидеть его живым, чем извинить мёртвым.
Время продолжало лететь мимо юноши, и даже присутствие Трэйси не помогало отслеживать начало суток и падение ночи. Вдвоём они шли сквозь бесконечно тянущиеся минуты, приближая день, когда убийство Теодора станет всеобщей реальностью. И стоило часу икс миновать, не осталось ничего, кроме пустоты.
Ему больше не нужно было названивать группе, бегать в церковь, разговаривать со служащими кладбища. Всё, что осталось от Теодора Грэма, – это неубранная комната и свежевскопанная яма в двадцати минутах езды от дома. Элайджа больше не мог прятаться от мира в суетливой занятости, оттягивать момент, когда придётся дать ответ на звучавший задним планом вопрос: «Что теперь?»
Откидываясь на спинку деревянной лавочки, волшебник глубоко вдыхает тёплый летний воздух и оглядывает разбегающуюся по машинам толпу, пока не останавливает свой взгляд на рыжей копне волос Трэйси МакМиллан. Расстроенная она тоже красивая. Никакие слёзы и усталость не способны испортить девушку, и от этой картины свинцовая тяжесть в лёгких ощущается по-особенному остро. С тех пор, как она приехала, прошло несколько дней, и от мысли, что очень скоро им придётся проститься Элайджа чувствовал себя оторванней, чем если бы Трэйси осталась в Шотландии. Он старался не думать об этом до сих пор. Как будто оставлял голове путь к отступлению, на случай, если сделанный ещё в первую бессонную ночь выбор окажется секундным помутнением. Теперь же, когда его разум был чист от лишнего шума, не было ничего проще и очевидней – Элайджа Грэм не принадлежал миру волшебницы. Этот мир не хотел его. И если раньше юноша был готов бороться за своё место среди незнакомцев, сейчас он не видел в этом никакого смысла.
Зачем? Чтобы разжечь ещё больше ненависти? Чтобы невинные дети продолжали умирать из-за бестолковой случайности в виде его магических сил? А может, чтобы Трэйси МакМиллан вошла в список жертв агрессии? Он мог обманываться сколько угодно, увы, правды бы это не поменяло. Элайджа нёс на себе груз, от которого не избавиться. И тянул на дно всех, кто держался за него чересчур крепко.
Ты говорила со своими родителями? — он начинает издалека, смотря мимо девушки, — Школа скоро начнётся, они наверняка волнуются о том, как ты доберешься, — шмыгая носом, Элайджа шаркает носком ботинка в землю и прокашливается, — Если захочешь, можешь дождаться Хогвартс-Экспресса. Если, конечно, тебе не страшно жить в нашем доме теперь, — Илай неуклюже ерзает на месте, а затем наконец смотрит на волшебницу, коротко улыбаясь. В глубине души он надеется, что Трэйси просто-напросто пропустит всё мимо ушей и не станет копать в суть. Или придумает ему оправдание на временное отсутствие в школе и осознает всё лишь когда будет далеко за пределами пригорода Лондона. Элайдже всегда с трудом давались признания вслух. Наверное, потому что будучи произнесёнными, они обретали реальную оболочку. Будучи произнесёнными, они чертили отметку до и после. И юноша совсем не хотел знать, что скрывало покрытое тайной «после».

9

уТрэйси проснулась раньше, чем солнечные лучи летнего утра вдарили в окно, играя светом в рыжих волосах. Пробуждающийся мозг с несколько минут пытался вспомнить, где она находилась и по какой причине, но она была готова сделать всё, чтобы угодно, чтобы не пробуждаться так быстро и просто полежать рядом с Элайджей, не думая ни о чём. Переворачиваясь со спины на бок, она смотрит на спящего темноволосого с не до конца зажившей губой и другими остатками вчерашнего вечера. Волшебница слабо тянет уголки губ вверх, но дёрнувшись, сразу же роняет их. Она была всегда рада просыпаться рядом с юношей. Она всегда была рада видеть его, но мысль, что как только Илай откроет глаза и поймёт, что ничего не изменилось с её приездом, теплилась где-то слишком близко, не давая ей расслабиться. Трэй вытаскивает кисть из под одеяло, бережно кладя её на щёку волшебника. Проводит пальцем, а выдыхая, лишь подтягивается на руках поближе к молодому человеку, и аккуратно, чтобы не разбудить его, укладывается под его руку, закрывая глаза.

Шотландские кланы, с которыми ей приходилось общаться на уровне родной семьи, рассказывали много историй. Они были агрессивными, активно выбивали вперёд грудь, когда дело заходило за высказывание собственного мнения, доказательство правоты, и нередко всё заканчивалось чьим-нибудь телом, что перекидывалось через стол или битвой, где в одной руке человек держал волшебную палочку, а в другой – куриную ногу. МакМиллан всегда закатывала глаза, думала, что нет ничего противнее, чем находиться в таком месте. Конечно, когда всё поднималось на совсем другой уровень и с другими поводами, каждый из них ходил словно по струне, даже не думая о том, чтобы испортить о себе первое впечатление. Но то было с чужаками. С другой стороны, по какой-то причине, многие считали это нормой. Словно дикари со старыми манерами, смотрящие когда-то на викингов с других берегов, они ещё пытались со своими нравоучениями лезть к Хоуп, когда она была маленькой. И если такое иногда происходило на больших праздниках, то она не могла представить, какие правила были установлены в их семьях. Она знала одно – её семья была не такой, и пусть родители иногда пускали друг другу пыль в глаза, расходясь по разным комнатам, никогда в её доме не дойдёт дело до рукоприкладства. Никто из них не выдержал бы; и вот мать бы уже выгоняла отца за дверь, и никто бы не слышал крики маленькой девочки о том, что она хотела бы нормальную семью. Трэйси боялась того, что когда-нибудь с ней могло бы случиться тоже самое, и точно знала, что находясь рядом с Элайджей, будет спасена. Он защищал её. Он всегда был рядом с ней, чтобы не случилось, и от этого ей, наоборот, хотелось ещё сильнее оберегать Илая, потому что если она не будет этого делать, то как сможет рассчитывать на его помощь в нужный ей момент?
«Но я бы всё равно могла помочь.» шепчет она, в слабости теряя свою улыбку. В его движении, когда он перехватывает её пальцы своими, Трэйси устремляет на него свой взгляд. Думает о том, насколько слабой кажется сама себе в движениях, в мыслях и словах, которые были уготованы от неё волшебнику. Однако стоит ему вновь прижать её пальцы к своим губам, МакМиллан чувствует, как ей становится проще дышать. Проще потому, что она знала – Элайджа не думал, что она была бесполезной для него.
И чувствовала, насколько была важна ему в этот момент.
Всё хорошо, Илай, — произносит она, еле ощутимо дёрнув уголками губ, когда он утыкается в неё своим лицом. Трэйси кладёт руки на его спину, поглаживая её, и вздыхая, кладя щёку на его голову, не обращая внимание на щекочущее чувство от его волос, — Это не важно, — она оставляет поцелуй на его макушке, потому что ничего не казалось важнее, чем то, что он только что сделал. Вновь доверился ей.

i woke underneath the trees
for the first time
Стоило им обоим опустить ноги с кровати, и их сразу захлёстывали дела. Элайджа был тем человеком, которому пришлось организовывать похороны для своего собственного брата, но если несколько дней до этого он делал это в полном одиночестве, то теперь МакМиллан везде следовала за ним, не желая оставлять его даже в каких-то пустяковых делах. Ею двигала не жалость к волшебнику, но стремление оказаться рядом в необходимый ему момент. С другой стороны, из-за неимения опыта, и более слабого характера, у неё не всегда получалось сдерживать тонкую дорожку слёз, которые появлялись некстати там, где нужно было быть серьёзной. Конечно, её понимали, и она видела это во взглядах людей, однако, это расстраивало её только больше.
День похорон выдался тёплым, и, что удивительно для Англии, без дождей, пусть даже летом. МакМиллан порадовалась – казалось, для проводов такого светлого мальчика не могло бы выпасть дня и лучше; но затем лишь смогла отдёрнуть себя от этой мысли, ведь до сих пор не до конца могла поверить в то, что Теодора Грэма больше нет. Чувства, которые переполняли девушку не могли сравниться с теми, что она думала, когда умер Седрик Диггори. Если бы Тео был просто волшебником, который учился с ней на одном факультете, мальчишкой, который спрашивал её помощи о каком-либо предмете и делился с ней конфетами, которые купил в маггловском переулке, даже тогда, она не смогла бы сдержать слёз, когда стояла в ряду вместе со всеми, смотря как опускают его гроб в чернозем. Элайджа был прав. Всё изменилось, и на происходящее в волшебном мире уже нельзя было закрывать глаза просто так, думая, что это была случайность, нелепое совпадение – они не магглы, которым можно было повесить лапшу на уши, говоря, что кто-либо просто упал с крыши. Любой волшебник должен был уже со всей серьезностью обратить на это внимание, и ей было стыдно за то, что только со смертью друга она, наконец, осознала происходящее. И что хуже всего – почувствовала страх. Страх за себя, за своих близких – семья и родители, её друзья, Грэмы.
Она стояла дольше многих, смотря на аккуратную табличку, на котором были выгравированы даты рождения и смерти Тео. Сцепив замком свои пальцы, МакМиллан не могла остановить слёзы, и только благодаря волшебству тушь оставалась на глазах, точно также, как и выравнивающий кожу крем. Она была последней, кто положила поверх всех остальных цветов, белые каллы. Иронично, ведь их чаще использовали в свадебных букетах, нежели для того, чтобы возложить их на могилы. Лучи солнца давно нагрели тёмную ткань её платья, а убранные в высокий пучок волосы только расцветали под ярким светом, и всё же, то, повод, ради чего многие люди вытащили из шкафа одни из своих лучших костюмов, удручал, заставляя её вновь и вновь смахивать выступившие на глаза слёзы. Она оглянулась, выискивая взглядом молодого человека, сидящего на лавочке, и последний раз кинув взгляд на каменную табличку, двинулась по вытоптанной дорожке от него в сторону. Она хорошо запомнила это место, тем более, за столько дней, за сколько им пришлось приехать сюда – у магглов было так много бюрократии, так много денежной грязи, где даже место, куда ты должен был положить своего близкого, нужно был выкупать. Она вспомнила традиции собственной семьи, лишь качнув головой. Чем сильнее клан отдавался в прошлое, чем сложнее были устои, когда человек уходил из семьи.
Трэйси, поджимая юбку, присаживается на скамью рядом с Илаем, устремляя взгляд вперёд, молча промокнув свои щёки салфеткой, которую держала в руке всё это время. Его тихий голос убаюкивал, заставлял чувствовать то спокойствие, которое требовала её душа. МакМиллан вытягивает ноги, чувствуя, как они ноют после долгого стояния на каблуках.
Да, я написала им письмо, — кивнув коротко головой, произносит девушка, вспоминая строки. Она просила у них прощение и за своё поведение, и за внезапный отъезд, добавляя, что останется у Грэмов до конца каникул, потому что хотела их поддержать, и попросила собрать её вещи, чтобы получить их перед приездом поезда – обычно у волшебников не была времени заскочить в Хогсмид для того, чтобы выпить бокал сливочного пива за встречу после длительных каникул, так откуда оно будет у неё?
Я так и подумала. Мне нет особо смысла ехать домой на пару дней, тем более, что так мы сможем с тобой вместе поехать в школу, — она пожимает плечами, наконец, повернув в сторону него голову, слабо улыбнувшись и уже потянувшись к его руке своей. Она хочет открыть рот, чтобы сказать что-то подбадривающее, например, «Наконец-то спустя столько лет, я проедусь на Хогвартс-Экспрессе с тобой», но внезапно для самой себя, МакМиллан дёргает пальцами в сторону, удивлёно уставившись на волшебника. Не может ведь такого быть?
Элайджа, — зовёт она его, — Илай, почему ты сказал «как ты доберешься», ведь... Ведь мы едем вместе, правда? —  она явно пропускает мимо ушей фразу про то, что ей должно было быть страшно жить в их доме. Всё это были глупости – даже сегодня, после того, как она впервые увидела Джеймса спустя несколько дней, когда он уже оказался в собственном доме, ей не было страшно, пусть и мнение об этом человеке поменялось на сто восемьдесят градусов. Она знала, что если будет рядом с молодым человеком, её не будет ничего пугать, — Правда? — ещё раз спрашивает она его, всё же, положив свои пальцы на его, сжав их сильнее обычного. Она так и сидела перед ним – оторвав спину от скамьи и чуть нагнувшись корпусом в сторону юноши, с удивлённым, обеспокоенным взглядом. И она бы очень хотела оказаться неправой, увидеть более широкую улыбку на его лице, и «О чём ты? Конечно же мы едем в школу вместе!»
«Пожалуйста, Илай, не говори мне, что...»

10

Элайджа Грэм не был мечтателем. Он не витал в облаках, не жил грёзами о невозможном. Элайджа предпочитал несбыточным фантазиям неприглядную реальность, зачастую чёрствую и холодную, и очень-очень редко – едва ли не раз в голубую луну – удивительную. Он бы не прочь нацепить поверх глаз розовую плёнку и видеть всё в малиновых оттенках, но воспитание юноши заботливо погубило все зачатки идеалиста в юном волшебнике. Он смотрел на мир и видел серый пейзаж с редкими вкраплениями огненных вспышек; и даже они начали меркнуть, превратившись в размытое сияние воспоминаний, утекающих сквозь пальцы.
Такие люди как Элайджа были нужны в той же мере, как и упомянутые мечтатели, оставляющие оскомину на языке своими вдохновенными тирадами о том, как хорошие одерживали победу, а плохие получали по заслугам. Потому что при всём уважении к заполненным до краёв стаканам, всё вокруг громко намекало: миру не бывать. Как не бывать справедливости, воздаянию по свершённым преступлениям и покою в душе Элайджи Грэма. Только не теперь.
И всё же на короткое мгновение, юноша позволил себе представить идеальный мир. Мир, где среди хаоса и ненависти, двое влюблённых подростков стояли, огородившись от всего глухой стеной уверенности друг в друге. Мир, где несмотря на общественное порицание, несмотря на родителей, обстоятельства, всё, они выстаивали под каменным шквалом, не на миг ни прогнувшись. В идеальной Вселенной, их чувств было бы достаточно. В ней ничья смерть, никакая война не могла бы пошатнуть веру в единственную константу: в них.
Но чем больше Элайджа думал об этом несуществующем месте, тем сильней убеждался: иногда желания недостаточно, каким бы сильным и отчаянным оно ни было. Иногда мир выигрывал, раздавливая влюблённых глупцов, как беззащитных муравьев. Без сочувствия и раскаяния. Нет, Элайджа никогда бы не позволил себе стоять под трещащей над их с Трэйси с головами крышей, слепо полагаясь на банальное везение.
Трэйси, — на выдохе он зовёт её по имени так, словно взывает к здравому смыслу волшебницы; просит её содрать наконец вуаль, мешающуюся разглядеть детали, и внимательно посмотреть вокруг, увидеть то, что видит он, понять так, как понимает он. Он обращается к ней так, словно прозвучавший вопрос – самое нелогичное, что ему приходилось слышать. Но стоит заглянуть МакМиллан в глаза, и Элайджа знает: она не поймёт. Никогда не поймёт, даже если он разобьётся перед ней в лепёшку, отчаянно пытаясь нарисовать уродливую картинку жизни, на которую Грэм пялился вот уже семнадцатый год. Они всегда были словно две стороны одной медали, и если когда-то их различия притянули двух волшебников, теперь Грэму начинало казаться будто эти же различия и станут камнем преткновения, способным разбить хрупкую лодку из детских воспоминаний.
Позволь мне объяснить, — тем не менее, он не теряет надежды. Разжевать, успокоить, каким-то чудом донести до Трэйси МакМиллан простую истину: никто не виноват. Ничего не исправить. Нет смысла сопротивляться – будет хуже и больней, — Посмотри вокруг, — отрываясь от лица волшебницы, он окидывает пустеющее поле пустым взглядом и разочарованно качает головой собственным мыслям, — Они не имеют ни малейшего понятия о том, что произошло. Для них Теодор – жертва несчастного случая. Они вернутся домой, поскорбят и без страха лягут в постели, потому что для них мир всё ещё безопасное место, — с презрением Элайджа морщит нос и громко выдыхает, — Блаженны несведущие, — коротким смешком он ставит жирную точку в бесполезном выбросе сознания. Это совсем не то, что он хочет донести до МакМиллан, но уставший разум отказывается говорить по делу, выливая на девушку всё, что выбивается из мысленного потока.
И вот мы, казалось бы, всё знающие, всё понимающие. Только какой от этого толк? Всю свою жизнь я брыкаюсь, борюсь, чтобы оставаться по эту сторону. Пытаюсь выслужиться перед теми, кто якобы, по праву видит мир полной картиной. Зачем? Какую радость мне принесло это знание? Что в нём такого замечательного, что я никак не успокоюсь? — перед глазами Элайджи встают лица однокурсников, полный ненависти взгляд Долорес Амбридж и гримаса омерзения чистокровных родителей, скрытая натянутой улыбкой – сценка на вокзале Кингс Кросса, повторяющаяся из года в год. Как озарение яркие обрывки памяти сваливаются на него один за другим, всё прочней укрепляя уверенность в собственных словах. Он и без того слишком долго подыгрывал Трэйси в затянувшем с головой спектакле «всё будет хорошо». Жаль, правда, потребовалось так много времени, чтобы осознать свою ошибку: стоило бежать прочь, лишь завидев профессора МакГоннагал на пороге шесть лет назад. Но разве мог он, – уронивший от восторга челюсть мальчишка, – знать какую цену с него спросят за на короткий миг удивительную реальность?
Трэйси, я устал, — прикрывая глаза, грузно произносит волшебник, — Устал бороться с мельницами. Устал доказывать, что я принадлежу твоему миру, — он проводит эту черту не случайно, настойчиво толкая от себя всё то, что принесло боль и разочарование, — А я ведь даже не просил этого! Господи, какой же это, — череда ледяных мурашек пробирается по шее волшебника, и от подступившего к горлу раздражения Элайджа подскакивает со скамьи, принимаясь широко жестикулировать, — Какой же это идиотизм! Я никогда не просил не о какой магии, но послушать больных фанатиков, и я буквально выкрал её перед носом их детей, пока те спали. И Теодор выкрал! И где он теперь? — с каждым выпаленным словом Элайджа чувствует, как пелена злости накрывает его с головой, перекрывая доступ к кислороду. Все обиды, все драки за брошенное в спину «грязнокровка» собираются в один пугающий размерами ком гнева, готовый раздавить любого, кто попробует утихомирить разбушевавшегося юношу. — Подумать только! Люди готовы биться на смерть, убивать, лишь бы их драгоценная магия никому не досталась. Поражающий воображение парадокс: ты не о чём не просишь, но за то, что тебе дали, окажешься в земле, — с губ Грэма слетает ядовитый смешок. Волшебник отворачивается в сторону, не готовый увидеть лицо МакМиллан, когда он закончит говорить, — А ведь я был готов защищать её, словно она, действительно, того стоит, — ему больше не нужна никакая магия, не нужен пропуск в удивительный мир. Сказать по правде, Элайдже, кажется, больше ничего не нужно, и всё видится ему бессмысленным и бесполезным.

http://funkyimg.com/i/2Dtkb.gif http://funkyimg.com/i/2Dtkc.gif
the devil's right there, right there in the details
and you don't wanna hurt yourself, hurt yourself
by looking too closely

Набираясь храбрости Элайджа поворачивается к девушке, встречаясь с тем-самым-лицом, с которым хотел видеться меньше всего. На короткий миг рефлекс срабатывает, и Элайджа порывается отказаться от произнесённых слов, свалиться на скамью и разрыдаться в извинениях за бред, вызванный недосыпом и пошатнувшим его рассудок потрясением. Он видит, что делает ей больно; и сколько бы в нём ни было злости, он вовсе не думал обрушивать её на неповинную Трэйси.
Однако порыв растворяется в ушедшем мгновении, и на смену приходит выбитое в эмоциях непонимание. Почему она не может услышать? Почему смотрит на него так, будто волшебник сошёл с ума? Почему хоть на одну секунду не попробует встать на его место, не судя всё с высоты чистокровной наследницы, страдающей из-за своего упрямства? Всё верно, ровно как и он, Трэйси МакМиллан упиралась рогами за проигрышную причину, ненароком навлекая на себя беду. Но если Элайджа видел мир без фильтров и спохватился, пускай, не вовремя, но хоть когда-то, то осознать свою неправоту девушке не позволяла проклятая розовая ширма, которой та отгораживалась от всего, что не вписывалось в счастливый сюжет жизни Трэйси.
Он смотрит на неё в упор и понимает: нет иного способа закончить этот разговор. Сколько ни старайся, нет магического решения свалившимся на их плечи обстоятельствам. И ему не остаётся ничего, как вбить последний гвоздь в самодельное ограждение, должное стать осязаемой границей между тем, кем он хотел бы являться, и тем, кем он был на самом деле. Даже если это означало, что Трэйси МакМиллан останется на противоположной от него стороне.
Я не еду в школу, Трэйси. Пора бы признать, мне нет места в твоём мире, — Элайджа разводит руками, делая невнятное движение плечом, — Но дело даже не в этом. Я больше не хочу быть его частью и не хочу ввязываться в чужие битвы, хватит с меня того, что уже случилось, — осознай он это с самого начала, и многого можно было бы избежать. Он бы забыл Хогвартс, как диковинный сон, которому суждено раствориться с лучами утреннего света, но сохранил бы жизнь брату и не тронул бы защищённую – если бы не он, – от бед судьбу Трэйси МакМиллан. Всё было бы намного проще и безболезненней, перестань Элайджа сопротивляться неизбежному до того, как станет слишком поздно.
Мне очень жаль, — и это искренняя правда. Ему бесконечно жаль.

11

Во многих случаях Трэйси можно было расценить как вполне повзрослевшего подростка, умеющего думать своей головой, точно знающего свои цели и смотрящую в будущее. МакМиллан с детства привыкла определять для себя какие-то ценности, и следовать им, думая, что именно это было важно, и главное, что если и окружение поймёт её точку зрения, то станет проще всем. Вечно соглашаясь, волшебница сама придумала себе, что зелёный цвет остаётся её любимым, хотя на самом деле, это все давно уже определили, что лучше ей дарить вещи красных оттенков. Сама того не замечая, МакМиллан отходила от своих мыслей; а вкупе с фактом вечного соглашения со всеми, это становилось ещё проще.
Сложно представить ситуацию, когда бы слова Грэма дошли бы до волшебницы, задерживаясь там не как отрицательный помысел, словно чернилами заполняющий всё пространство, а всё же, с пониманием того, что ему это было необходимо. Погодные условия, отсутствие надгробий впереди, головная боль, давившая на неё уже несколько дней подряд – поменяйся всё это в момент, это бы ничего не изменило, а драматичная девочка, живущая внутри Трэйси МакМиллан всё равно бы вышла из себя. И вот вместо человека, который позиционировал себя как взрослый, возвращает себя в пятилетний возраст, создавая ту ситуацию, о которой в дальнейшем будет жалеть не всю жизнь, но в очень долгий период продолжительного взросления.
Он зовёт её по имени, и с надеждой МакМиллан на несколько сантиметров качается вперёд. Вот они, заветные слова, которые она ждёт. Трэйси даже пообещала себе, что не будет пытаться ударить Грэма за то, что он до смерти её перепугал, но позже обязательно объяснит ему, что если в следующий раз захочется увидеть, как страх уходит в пятки вместе с душой барсука, то именно слов о том, что они не увидятся – пусть запишет в свою записную книжку.
Однако, желанного предложения она не слышит; как, кажется, и половины слов, которые изливал ей Элайджа. Начавший издали, он заставляет её обратить внимание на, практически, полностью ушедших приглашенных гостей. Трэй чувствует, как содрогается в момент важного вопроса.
«Какую радость?»
Отрывками в сознании под монолог Грэма она видит перед собой картины, проходящие сквозь года. Маленьким ребенком она помнит, как весело было наблюдать за побегами клубники, росшими прямо у неё на глазах только от одного желания перехватить несколько красных ягод маленькими пальчиками. Тогда мама сказала, что у волшебницы случился выброс магической силы, в отличие от многих детей, проявившийся без попытки причинить вред окружающим. Девочкой, поправляющей шляпу на рыжеволосой макушке, она вместо того, чтобы сидеть за общим столом в окружении таких же студентов, как она, предпочла общаться с портретом мужчины, который оказался одним из её предков, болтая ногами и жуя цветастое яблоко. Подростком МакМиллан вырывается вверх, взлетая мимо своих спортивных напарников, крепко держа в руках биту, с надеждой принести своей команде несколько победных очков, пусть и не напрямую, но через отбивание бладжеров. До сих пор она помнила счастливые лица студентов, которые взяли свой первый матч, а затем и рёв оранжево-чёрного ряда на трибунах, словно неверящих в то, что это было возможно. Девушкой, она, сидящая на крыше дома магглов и его магглорожденных юных волшебников с одним воткнутым наушником, опиралась о плечо юноши, которых проходил с ней сквозь все эти года, когда она могла сказать, что была самым счастливым человеком на свете. И из всего магического, что с ней случилось на протяжении шестнадцати лет, на самом деле, было знакомство с Элайджей Грэмом.
Она дёргается от его телодвижений, когда в эмоциональном порыве рэйвенкловец вскакивает с места, начиная махать руками. Его голос скачет, становясь то невероятно тихим, то, наоборот, поднимаясь к высоте, и в какой-то момент ей даже хочется шикнуть на него или закрыть собственные уши ладонями, жмурясь. Хотя, это ей хочется сделать ещё с момента «Позволь мне объяснить». Потому что всё, что говорил темноволосый отдавалось болью в её сердце, сверлило в сознании, заставляло её чувствовать, как на деле те мягкие руки, давно опустившиеся на её плечи, резко отталкивали её от себя, больше не в силах держать её крепко.
Она пыталась сказать что-нибудь. Вставить слово. Высказаться раньше, чем Элайджа дойдёт до самого края монолога, думая, что всё ещё можно изменить. Однако от МакМиллан был слышан лишь какой-то шелест коротких слов отрицания или начинающих вопросов. Нет. Как же. И столько раз, сколько она пыталась назвать его имя, столько же раз Грэм напомнил ей о страдании, которое причинил ему и его семье магический мир. Фактически, только что во всеуслышание обвиняя и саму Трэйси МакМиллан во всём этом. В бесконечной череде ущемления прав и драк волшебника, отсутствие многих чистокровных на стороне магглорожденных. Он обвиняет её в смерти Теодора Грэма, и не смотря на то, что она была уверена, спроси его об этом напрямую и получив отрицательный ответ, всё же, именно так думал про себя Элайджа Грэм. Ведь она была чистокровной волшебницей, максимально приближенный к магическому миру, фактически, являясь его ядром, будь прокляты эти священные двадцать восемь!
Она знает, что ему плохо. Она знает, что не случись ничего с Тео, Илай бы поехал в школу, не стал бы говорить всего этого. Но, как давно в его голове поселилась эта мысль? Сколько раз попытка залечить его раны оставалось лишь никому ненужной попыткой, сколько раз его соглашения на слова о том, что вступившие с ним в драку – придурки, не заслуживающие нахождения в магическом мире, оставались лишь словами? МакМиллан чувствовала, словно всё то, что она говорила волшебнику, ради чего умалчивала какие-то вещи, стараясь защитить его, фактически, вкладывала свою любовь в него, было только что... Выброшено, выпнуто, словно более ненужного кота за дверь.
«А разве не стоит?» одними губами беззвучно шепчет Трэй, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. Сильно сжимая пальцы в кулаки на своих коленях, она сдерживает порыв. Она больше не хочет плакать.

And brick by brick we started crumblingw i l l i  f i n d  y o u  w h e n  i t  f a l l s ?
Хватит, — негромко произносит она, чувствуя, как каждый раз при упоминании только её принадлежности к магическому мира без существования рядом Грэма, ей становилось тошно, — Перестань! — уже громче произносит волшебница, дёргаясь вперёд, — Ты... — МакМиллан сталкивается с той ситуацией, когда ярый стук по затылку не даёт ей сформулировать свою мысль так, чтобы не задеть самого юношу, так, чтобы исправить эту ситуацию. Она может, может если захочет, и должна сделать это. Элайджа Грэм должен поехать в школу вместе с ней, он должен быть рядом.
Она не хочет оставаться одна.
Я знаю, что тебе плохо, пусть я не могу понять той боли, которая появилась у тебя, у вас со смерти Теодора, — она специально не упоминает того факта, что Тео был её другом тоже, но разве можно сравнить тёплые дружественные чувства с родственной любовью? — Но Элайджа, ты – волшебник, хочешь ты этого, или нет! — её тон повышается, и Трэйси ухватывает пальцами подол своей юбки, — Ты не можешь просто... Ты не можешь просто не поехать, отречься от волшебного мира, Илай, я.., — тут уже и МакМиллан не может продолжать сидеть. Поднимаясь с места, отталкивая каблуком несколько камней щебня от себя, она делает несколько шагов в сторону туда-сюда, — А как же я? — тихо произносит рыжеволосая, встав напротив него и обреченно ударив себя по бокам ладонями. Ведь, на деле, плевать ей было на всё. Ей давно было плевать на различие магглорожденных и чистокровных, и своими отношениями с Элайджей она давно доказала это самой себе, и сделала попытку доказать окружающему миру. И ей было страшно; хрупкая, не сильная в магии, не смотря на, вроде как, процент магии в крови, она не могла защититься от всего того, что предоставила ей судьба «любительницы грязнокровок», — Что будет со мной, Илай? Ты думаешь, я спокойно продолжу жить своей жизнью, потому что без тебя всё станет... Что, проще? Лучше? Безопаснее? — её бросило в жар, отчего яркий румянец вспыхнул на щеках волшебницы, — Однажды меня уже толкнули в воду, заставляя принять ванну, и неизвестно, на чём закончился бы наш разговор, не окажись Уолш рядом, — она болтала, болтала до того момента, пока не остановившись, испуганно упёрлась взглядом в землю. Мартовская ситуация этого года не была забыта; но Трэйси так и не нашла свободной минуты для того, чтобы рассказать обо всём Элайдже. Сначала собрания отряда, затем – экзаменационные недели, а после окончания сессии были слишком счастливые минуты жизни, когда они могли засыпать в крепких объятиях, а она мягко прикасаться к его щеке губами. И в каком из промежутков она должна была сообщить, что слизеринская компания из трёх человек решило «остудить» её любовь к магглорожденным? — Илай, я не... Я не говорила тебе, — наконец, медленно проговаривает Трэйси, отрывая взгляд от щебня и устремляя его в карие глаза юноши. МакМиллан прижимает руку к груди, словно считая секунды, когда сердце выпрыгнет оттуда и она сможет поймать его пальцами, и делает шаг в его сторону, — Мне было страшно, что если я скажу, ты не поймёшь меня, — она не надеялась, что он поймёт и сейчас. Потому что сейчас она сделала всё только хуже.
Пожалуйста, — она тянет руку к его предплечью, — Элайджа, пожалуйста, останься со мной, — в уголках её глаз закрадываются слёзы; потому что МакМиллан словно только что осознала всю серьёзность сказанного Илаем. Словно его битва была проиграна заранее, а ему пора собираться домой.

12

Он не ошибается – Трэйси слушает, не слыша. Чем сильней девушка сводит брови, открывает рот в попытке перебить, тем упорней Элайджа идёт напролом, сопротивляясь. Ему даже не больно; и кто знает винить ли сдавшийся реагировать на действительность организм или всё дело в том, что ничего другого Илай не ждал. С чего бы ей понимать, если Элайджа и сам не знал за какую жизнь боролся, отдирая от себя магию, словно поселившегося на теле паразита? Пускай, он звучал громко и уверенно, пускай, проклинал всё, чем жил, чем взрослел, спросите его ради чего, – Грэм не смог бы связать и двух слов.
Был ли у него план? Яркая картинка неожиданно прекрасной жизни без волшебства, Хогвартса и всего, что было ему так дорого? Ни единой. Однако мрак неопределенности пугал юношу куда меньше, чем то, от чего Элайджа отрекался. Да, он отказывался от счастливых моментов, которым не повториться на другом берегу реальности, но вместе с ними он отводил от себя весь ужас и войну, шедшие в ногу с тем хорошим, что подарила ему магия.
Он не дёргается, когда Трэйси повышает голос, и лишь обнимает себя крепче, – скорее отработанный автоматизм, чем неподдельная реакция на холод. Едва ли Грэму было дело до порывов ветра, предвещающих скорый приход осени. Элайджа смотрит на неё, словно в тумане; словно всё происходящее театральная сцена, берущая за душу, а он закулисный зритель, сопереживающий, но не имеющий никакого влияния на события. Одну за другой она кидает в него истины, которые, якобы, должны открыть Элайдже глаза. Жаль, вместо прозрения лицо юноши всё больше белеет, выдавая усталость, накопленную за слившиеся воедино дни. [float=right]#NP: LAWLESS – DEAR GOD
http://funkyimg.com/i/2EFGt.gif
[/float]
Вообще-то могу, — на выдохе роняет Грэм так, будто даже слова даются ему с трудом. Впрочем, так и есть. Она не желает понимать его сторону, а у Элайджи нет сил долбиться объяснениями в глухую стену. Он сводит брови, часто дышит и едва сдерживается, чтобы не закричать, что он не может брать в руки палочку, ходить по школьным коридорам, отбивать язвительные замечания в свою сторону, потому что всё это напоминает о Теодоре и о том почему его больше нет. Но Илай молчит. Знает, что бесполезно, и смиренно экономит энергию, чтобы просто... существовать. Такая альтернатива американских горок по эмоциям его вполне устраивает. И всё же Трэйси МакМиллан была бы не собой, если бы не смогла отыскать последнюю точку, ещё способную что-то чувствовать.
Он практически теряется в шквале вопросов, когда неожиданная повестка из прошлого звенит в ушах, заставляя Элайджу показаться почти живым. Его словно бьёт током, отчего волшебник дергает плечами, выпрямляется и часто моргает, будто просыпаясь от резкого звонка в дверь посреди дневного сна.
Что? — щурясь, он устремляет на неё взгляд полный надежды, что услышанное – результат помутнённого недосыпом рассудка. Но стоит Элайдже увидеть соизмеримый его удивлению испуг в глазах МакМиллан, и сомнения отпадают, — И тебе не показалось, что я захотел бы об этом знать? — на смену удивлению приходит колющая под ребро беспомощность, и волшебника бросает в холодный пот. Лихорадкой паника поднимается вдоль позвоночника, начинает пульсировать в висках и постепенно захватывает всё тело. Знакомое ощущение абсолютного бессилия, вопреки всякому сопротивлению, возвращает Грэма в то мгновение, которое юноша тщетно пытался забыть все эти дни. Перед его глазами Теодор Грэм, лежащий на земле, как сломанная кукла. Перед его глазами Трэйси МакМиллан, занимающая его место. Перед его глазами все те, кто могут пострадать, просто потому что Элайджа Грэм – небезразличный им человек. И не желая наблюдать этот парад погибших выстраивающимися картинками, порождёнными больной фантазией, он дёргается назад, стоит девушке потянуться к его плечу.
Остаться с тобой? — он рявкает так громко, что, наверняка, оставшиеся в окрестностях гости обернулись на нарушивший их траурный покой шум. — Ты... ты, — пятясь назад, Илай трясёт головой то ли отказываясь слушать её, то ли ужасаясь насколько слепа была Трэйси в своих чувствах к нему, — И после этого ты спрашиваешь меня почему я считаю, что это правильное решение? Что будет лучше? Безопасней?! — его голос делает скачок на последнем слове, выделяя его среди остальных.
Трэйси МакМиллан ослеплена, но и он не лучше. Господи, он ведь ничуть не лучше! Такой же безответственно наивный, готовый ставить на кон жизнь самых дорогих ему людей. Из-за чего? Из-за бушующих гормонов? Подростковой розовой мечты ходить под ручку и клясться друг другу в вечной любви? Взглядом полным искреннего испуга он прожигает рыжеволосую фигуру, беспомощно хватая губами воздух. Он не может поверить, что когда-то видел их конец счастливым, как не может поверить, что несмотря на очевидное, МакМиллан продолжает существовать в коконе детских иллюзий.
Неужели ты не видишь? Если бы меня не было, этого бы никогда не случилось, Трэйси! Не окажись меня в этой грёбаной лодке вместе с тобой, и мы бы никогда, слышишь, никогда не стояли здесь и не устраивали дебаты там, где всё очевидно! Я расскажу тебе, что с тобой будет, — он делает шаг навстречу, понижая голос, — Ничего. Впервые за шесть лет с тобой не случится ничего, потому что меня не будет рядом, чтобы мозолить глаз очередному несогласному. Тебе не придётся впутывать себя в то, во что ты никогда не собиралась соваться. Признай, Трэйси, ведь ты никогда не хотела ввязываться в противостояние двух лагерей. Если бы не я... ты бы сделала вид, что всё это – белый шум, — долбящее в груди сердце постепенно замедляется, и юноша чувствует, как запас эмоциональности исчерпывает себя. Финальным залпом Элайджа отступает назад и негромко добавляет, — Тем более, ты сама сказала: Уолш оказался рядом. Бояться тебе нечего, одна ты точно не останешься, — он тихо вздыхает и, вглядываясь в лицо девушки, смотрит сквозь неё. Он даже не замечает слёз, выступивших на глазах Трэйси. Впрочем, вряд ли бы они что-то изменили. Она виделась ему беззащитным маленьким ребёнком, неспособным определить что плохо, а что хорошо. И как маленький ребёнок, МакМиллан давила по больным точкам, вызывала на эмоции, стараясь добиться желаемого вопреки всякой логике и здравомыслию. Наверное, не произойди в семье Грэмов несчастье, Элайджа бы так и продолжил поддаваться на все уговоры, цепляясь за её светлое видение мира. Теперь, когда его розовые очки были сорваны, детские слёзы больше не трогали Элайджу. Не до той степени.
Я не вернусь в школу, Трэйси, — он повторяет снова. Но на этот раз голос волшебника звучит спокойно, если не благоговейно. Его не накрывает чувством вины, не колет сострадательным порывом навстречу. Он понимает, видит, как ей больно, но не позволяет отцовскому инстинкту взять верх, оправдывая всё высшей целью. Произнесённое девушкой лишь доказывает правильность его решения, и Грэм наконец находит умиротворение в своей нескончаемой жизненной трагедии. Он видит смысл, видит значение в том, чтобы оттолкнуть от себя ту, с кем не хотел бы расставаться никогда. Так лучше. Так безопасней. А с недавних пор безопасность кажется ему куда значительней эфемерного счастья. В конце концов, сколько им лет, чтобы убиваться по тяжелому расставанию до седины? Год? Два? Никто ещё не умирал от разбитого сердца, а вот от направленной в него палочки – вполне.
Элайджа замечает, как тяжесть заполняет все лёгкие, но выбирает игнорировать подступающее к горлу удушье. На секунду ему кажется, что он не справится, не выживет без Трэйси МакМиллан, и окажется тем самым старым безумцем, способным помнить рыжеволосую девочку до последнего вздоха. Пусть так. Пусть, как угодно, он собственноручно подпишет себе любой приговор, если это будет означать, что Трэйси переживёт уготовленное им мрачное будущее. Он поднимает на неё глаза, притворяясь незнакомцем. Словно Элайдже было под силу взять и отмотать на исходную точку всё ими пережитое. И на мгновение Грэм верит в то, что они действительно незнакомые друг другу люди, случайно столкнувшиеся на перекрёстке, спешащие в разных направлениях.
Трэйси, нас ждут, — главное, удержать это мгновение до её отъезда. А что дальше? Ему уже всё равно.

13

Как так получилось? Трэйси МакМиллан знающая, как вести себя в отношениях, и на протяжении всего школьного времени считающая, что знала Элайджу настолько хорошо, что не смогла бы ошибиться делает самый дурацкий промах в мире. Эмоции всегда сбивали волшебницу, выходя на финишную прямую прежде, чем разум вообще успевал оглянуться по сторонам и понять, что его оставили далеко позади. Она могла бы и дальше не говорить Илаю о том, что случилось, в конце концов, она делала это уже с несколько месяцев, что её должно было помешать ей? МакМиллан не считала, что это было правильно – скрывать от Грэма факт замахивания на неё со стороны недоброжелателей было поистине глупым решением, и она успела несколько раз проклясть себя за то, что не послушалась Майлза. Или вообще позволила ему смолчать, а судя по реакции волшебника напротив, гриффиндорец сдержал своё слово. Что же, десять очков Гриффиндору, будь оно неладно.
Усталость подступает к горлу и волшебница чувствует, как та опускается на её плечи. Хочется закончить всё это, поставить разговор на «паузу», до того момента, пока она не сможет разобраться, как решить эту проблему. А как? У неё вообще есть решение? Рыжеволосая продолжает смотреть на Элайджу, словно испуганный зверь, ожидающий смерти по глупой случайности.
Я не... — но предложение ускользает из её головы. Не хотела? Не могла? Испугалась? МакМиллан понимает, насколько по-детски будут звучать её слова и замолкает прежде, чем договорить, продолжая смотреть на Элайджу растерянностью и испугом. Стоит ему отодвинуться, и рыжеволосая одёргивает свою руку обратно в сторону, прижимая её к груди. Она хочет сделать шаг, протянуть обе руки для того, чтобы сомкнуть их за спиной Илая, не отпускать из принципа, из детского эгоизма, однако, стоит голосу волшебника повыситься, как сжавшись, девушка остаётся стоять на месте. Трэйси опускает взгляд вниз, больше не имея возможности смотреть на юношу. Уже не было сил расстраиваться сильнее, переживать и думать о том, что всё плохо. Это была та точка, когда всё в одночасье сваливается на плечи, и ты уже просто не знаешь, как выкарабкаться наверх. Она не дышит тяжело; размеренно выдыхая, МакМиллан дёргается от каждого громко слова юноши, надеясь, что он перестанет. Замолчит. Хаффлпаффка была готова прижать руки к ушам, лишь бы не слышать риторических вопросов, которые задавал ей юноша, повторяя её собственные слова. Да, безопасней. Да, лучше.
«Почему ты не понимаешь, Элайджа?»
Трэйси никогда не жаловалась на собственное воображение, с детства развитое благодаря большому количеству изученных книг или рассказов отца. Волшебница знала, как разлить воду в своих сочинениях, когда количество правильных слов по теме не дотягивало до нужного количества. Она знала, куда стоит пришить цветную ленту, чтобы разбавить цвет в мантии, но не перестараться, имея определенное чувство вкуса. Она могла лёжа на спине и смотря в облака, разглядеть в них такое, отчего половина дёрнет головой в её сторону, удивлёно дёргая бровями и спрашивая, сколько сливочного пива она успела выпить, пока они не видели. МакМиллан могла представить и те ужасы, о которых говорил ей Илай когда-то – надвигающаяся война в купе с непонятными действиями со стороны Министерства Магии, разбавив их совсем не яркими радостными цветами. И когда он говорит ей «Неужели ты не видишь?» волшебница хмурит брови, еле заметно отрицательно качая головой. Может быть, она бы увидела, смогла бы провести черту между тем, что происходило с ней сквозь время, когда рядом появлялся магглорожденный мальчишка из лодки, в которую им посчастливилось сесть вместе. Ей было больно от каждого слова, которое произносил юноша, и чем дальше шла мысль Грэма об её будущем, их будущем, тем более уверено она трясла головой в стороны. Он не прав. Он никогда не будет прав в этой ситуации, чтобы не сказал. И рыжеволосая уже готова открыть рот, вступиться в новую аргументированную войну, где не ему решать, придётся ли ей впутываться куда-то или ввязываться в противоположные лагеря. Мнения могут меняться. Она может меняться. Она уже это сделала.
Однако, юноша заставляет её сжать не только пальцы в кулаки, вжимая ногти в кожу так сильно, что можно будет заметить красные пятна, но и зубы, напоминая о том, что у неё ещё есть люди вокруг, к которым она сможет обратиться. Он нажимает на самое больное, показывая, как её поведение смогло повлиять на исход их разговора – не скажи она ему, это изменило бы хоть что-нибудь?


a n d  i t  s e e m s  t h e  s u n  w o n ' t  s h i n e  t o d a y
o n  o u r  b r o k en  h e a r t s  t h a t  c a n ' t  e s c a p e

the pain


Ты делаешь ошибку, Элайджа, — слова даются ей с трудом. Трэйси начинает трясти –  от испуга, от всей той боли, которую причинил Грэм ей своими словами. Девушка встречается с обидой впервые за много лет. Это не был тот случай, когда волшебник говорил о том, что не будет встречаться ни с кем из школы, когда они сидели в библиотеке на пятом курсе. Это был не тот случай, когда не пытаясь послушать МакМиллан, он перечил преподавателем, навлекая на себя беду, отчего вызывал лишь волну переживания. Не когда напоминал о том, что ветреная голова позволила ей уйти от лучшего, на тот момент, друга, потому что вымышленные парни были бы куда лучше. Элайджа Грэм не верил в то, что они могут быть счастливы, что все те слова, которые она когда-либо произнесла, все те действия, собственные мысли, чувства, которые так бережно вкладывала в его ладони и словно просила оберегать, были просто проигнорированы. Выкинуты вон, отпущены сквозь пальца, потому что... Может быть, это она должна решать, готова ли она пойти на всё то, что встретиться опасного им на пути, как считал Элайджа, из-за него? Конечно, с несколько минут назад был крик о помощи, рыжеволосая давила на больные точки, пыталась определить, сможет ли она хотя бы таким методом заставить его остаться. Однако, МакМиллан никогда в своей жизни не обвинила бы Илая в происходящем.
Звучит последний сигнал, и больше нет путей подступления. Не имея аргументов, не пытаясь вновь нападать, она теряет все свои шансы на то, чтобы продолжать этот разговор. Проигравшая, она с тяжестью бьёт руками по бокам, наконец, распуская кулаки, чувствуя короткую пульсирующую боль. Всё это было не важно. Сейчас больше всего на свете она хотела, чтобы в руках появился Маховик Времени, о котором она знала только по книгам с уроков, и она смогла бы повернуть время вспять. Где Элайджа не ставил бы под сомнение их чувства, где Джеймс не стал бы пьяным пытаться вытрясти из семьи что-либо, где Теодор Грэм был бы жив. Или это всё оказалось бы сном?
Жизнь не должна была закончиться на этом, но МакМиллан чувствовала, как ноет голова от того, что она абсолютно не хотела представлять, как это будет. Разум блокировал любую попытку включения воображения. Как сидя за партой, Грэма не было бы рядом и она не могла бы пытаться нарисовать у него на полях сердечки или цветочки, пытаясь сбежать от взгляда «Трэйси, может, пора учиться, а не заниматься ерундой?» Как сидя в библиотеке, не смогла бы, сложив голову на руки, наблюдать за юношей и его подготовкой к занятиям. Аккуратно вставлять один из наушников, в которых играли бы уже такие знакомые песни Oasis'а. Хмуриться, качая головой приклеивать ему очередной пластырь на нос или щёку. Вжиматься в его ключицу так сильно, чтобы услышать, как он в шутку кряхтит. И как можно было представить, что всего этого не было? Даже если исключить те моменты, когда они признались друг другу в любви, когда начали встречаться, вернуться на несколько лет назад, но ведь и дружбу невозможно стереть так просто. Так просто сказать себе «Ничего страшного без него не произойдёт.»
«Почему не понимаешь?»
Трэйси медлит, когда Грэм разворачивается к ней спиной и начинает идти в сторону. Словно если она уйдёт, то починить это будет невозможно. Сделает шаг и услышит вовсе не хруст под своими ногами от гранитной крошки, а только пустоту и она – падает вниз, где не спасёт ни крик, ни хотя бы единая попытка выбраться наверх. Она словно рыба открывает и закрывает рот несколько секунд. Мысленно просит его остановиться. Остановить всё это, испытывая желание закричать, обратить на себя внимание ещё на чуть-чуть, подавляя чувства горечи. Но она грузно вдыхает воздух, задерживая его на несколько секунд, а затем делает усталые шаги, вслед за юношей, не пытаясь его догнать, и утирая ладонями текущие, всё это время, по щекам слёзы. Это был конец. Их конец.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » closed » and no one dared disturb the sound of silence