luminous beings are we, not this crude matter

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » archive » MATT&RONA PART IV


MATT&RONA PART IV

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Время: аккурат после рождества, начало января 2014 года.
Лица: да всё те же.
События: в одной плоскости под разным углом.

2

Усталость – дело тонкое, Петруха. Каждый человек имеет право на вселенскую усталость. От чего бы то ни было. И, если большинство человечества устает от работы, то Рона Дэвидсон устала от собственного дома. От матери, неустанно полоскающей голову темой её личной жизни. От скандалов. От ситуации с братом. От все-го.
Говорят, новый год надо начинать с нового листа? Впервые за много лет Рона прислушалась к бредовым народным присказкам, и, вдруг поняла, что не такая уж это и плохая идея – этот белый лист. Tabula rasa. Надо брать себя в руки.
Последний скандал с Луизой решил всё окончательно и бесповоротно. Рона заявила, что нашла себе квартиру, хотя на самом деле это было ложью. Её  ждал самый обычный хостел, в котором она поживет до тех пор, пока не определится с местоположением. Но всё это детали. Мелочи. С ними всегда можно справиться. Главное – собрать вещи и уйти. А вот тут проблема. Со времен революции, Мэтту пришлось вернуться в родной дом. Конечно, Рона не считала это хорошей идей, более того была категорически против. Но, кто бы её спрашивал, да? Вещи брата остались в его комнате и ад не хотел заканчиваться. Нужны были серьезные меры.
И вот, однажды, утром, когда все домочадцы отправились на работу, Рона соврала, что приболела, чтобы не пойти в университет. Воспользовавшись отсутствием родных, собрала самые необходимые вещи, посокрушалась, что вся её библиотека остается тут, вынула пару любимых книг – на память – и была такова. Одна книга не помещалась в небольшую дорожную сумку. Рона присела на край кровати и долго смотрела на обложку своего любимого романа. Достоевский. Преступление и наказание. Коллекционное издание. Её она читала много раз, от корки до корки. Пожалуй, привязанность к изжившим себя вещам, как и к людям, нужно было оставлять в прошлом. Выдох, она откладывает книгу на край кровати и уверенно понимается на ноги. Пора. Еще раз оглядывает комнату, грустно. И в тоже время сердце чувствует перемены, а перемены после такой тяжести на душе кажутся чем-то спасительным.
Дверь за спиной Ру закрывается. Она уходит, крепко сжимая ремешок плотной сумки в руке и даже не оглядывается. Позже она обязательно пошлет Луизе смску. Что до Майкла – он не лез в личную жизнь падчерицы, а Мэтт... это просто не его дело.
Всё правильно сделала.
Итак, хостел. День ушел на разбор вещей, обустройство, мутном знакомстве с соседями и заботу о деталях. Отделяться от дома, значило – перепроверить все важные документы. Рона решила, что займется поиском подработки, потому что на деньги от аспирантуры не перебиться без натяжки. Смс Луизе приходит вечером. Наверное, в доме уже переполох, но Рону это больше не беспокоит. Ей вдруг становится легко. Как птице. Она отворяет окно и на другом конце города видит другие пейзажи. Вдыхает морозный воздух бостонской зимы и, кажется, хочет жить дальше. Да.
Как ни странно, легко засыпает на новом месте, скорее всего вымотанная этим днем. А утром её ждет привычное расписание дня, только теперь без них. Без своей семьи.
День пролетает как обычно. Погода радует свежим слоем сухого снега. Рона заканчивает пораньше, она сегодня даже в приподнятом настроении. Выходит из университета, решает прогуляться пешком, чтобы получше узнать район. Давно мечтала избавиться от пробок и метро. Несколько кварталов и дома. Пусть, пока это не её дом, и не её личная квартира, уже лучше. И вот, она достает плеер, поправляет капюшон куртки и начинает свой путь, отгоняя все все лишние мысли. В ушах как-то кстати включается Emeli Sande – read all about it, Ру улыбается. Ей дышится легко. Ей просто дышится... Finally.

I wanna sing, I wanna shout
I wanna scream till the words dry out
So put it in all of the papers, I'm not afraid
They can read all about it, read all about it


*Звук проматывающейся назад пленки*
Комната, покинутая Роной. На краю кровати лежит томик Достоеского. Из него торчит кусок листа. Торчит так настырно, что ищущий остатки Роны просто не может не заметить его. Этот лист Рона спрятала в Достоевского ровно два года назад. Когда планировала... лишиться девственности. Имя объекта. Достоинства и недостатки объекта, список необходимых вещей, пара мыслей. Какие-то пометки, спираль из карандашной линии - нервничала.
Рона-Рона, ты неисправимая неудачница.

3

HOW MANY GOODBYES CAN FIT IN A LIFETIME?
HOW MANY GOOD LIES CAN MAKE IT SEEM ALRIGHT?
WHAT DO YOU SEE WHEN YOU LOOK INTO MY EYES?
OR IN THE SKY RIGHT BEFORE YOU SAY GOODNIGHT?

Ночи становятся длиннее, дни короче. Зима - уродливое время года. Холодное, одинокое. Рутина приедалась, а вечера на пару с бутылками из ближайшего супермаркета становились обыденностью. Пробуждения уже не давались с такой легкостью, а на глазах засели назойливые мешки, выдающие с лихвой черную дыру в груди. Никаких пробежек. Никаких здоровых завтраков. Еда вообще давалась с трудом, хотя благодаря юной стажерке Мэттью не скончался от голода. Нет. Все же не стоит приписывать девушке лишние заслуги. Она, скорее, разжигала мелкую искру, заставляла жить дальше, но никак не блюла его рацион. Проголодался - понесся бы в магазин напротив, не стоит здесь драматизировать, пусть блондин и ведет себя не хуже четырнадцатилетней девочки. К слову, вместе с заменой здорового образа жизни на прожигание неповинных органов, мужчина обрел пренеприятную привычку, которую ранее порицал за отсутствие полезных действий. Курение. Сначала из-за сказок про успокоение нервов, а затем, раз за разом, это превратилось в машинальный жест в течении каких-то двух недель. Он все так же механически относил костюмы в химчистку, брился каждое утро и скрывал очевидный перегар мятными жвачками и побегами почистить зубы каждый час. Никому не нужен юрист - алкоголик. Черт, звучит-то как. Где-то на подкорке сознания он отрицал то лицо, которое устало смотрело из отражения. Притворялся самим собой, а не разбитым глупцом. Тщетно. Если на окружающих обман действовал, лгать себе у него не получалось. Спектакль превратился в отработанный ежедневный жест. Только разум воспринимал все поверхностно, отсутствуя абсолютно.
Какое-то время пришлось жить под одной крышей с семьей. Нельзя сказать, что эти дни отличались от нынешней пустоты. Оскорбленный Майкл сообщил, что не желает слышать его. Рона молчала. Конец истории. Зато Дэвидсон научился быть серой мышью. Прятаться часами в комнате, за редким случаем выползая достать что-то поесть поздними вечерами, когда не было шансов пересечься с остальными. Иногда можно было подумать, словно светловолосый вовсе не жил в этой квартире. Бледное приведение скрипящее половицами в спальне, не более. Самое удивительное, что чем дерьмовей становилось его существование за стенами офиса, тем более удачно он уничтожал соперников. Два выигранных дела в короткий срок - неплохая рекомендация для новоиспеченного сотрудника. Его мнение стало важным, весомым, а у практикантки появились все шансы стать счастливицей с выигрышным лотерейным билетом. Tant mieux pour elle. Хоть кому-то в этой жизни Мэттью не поганил настроение.
Тошнит. Выворачивает. Счастье, что отпуск дали на неделю, чтобы оправиться после Рождеста. Уж поверьте, кому-кому, а Дэвидсону эти семь дней спасли остатки рассудка. Одним неприметным вечером подруга, сопровождающая его сквозь все эти мучения, насильно заставила записаться в секцию бокса. Сработало. Когда тебя колотит, что есть мощи, тренированный громила, душевные перипетии отходят на задний план. Злость, гнев, закипающая кровь. Эти чувства, ранее никогда не накрывавшие с головой, позволяли дышать полной грудью жалкие пол часа. Их было достаточно, чтобы не загреметь к психологу с диагнозом «депрессия». Сломанная игрушка - вот кем стал кудрявый мальчик. Шутки сошли на задний план, а гиперактивность сменили книги при лунном свете. Он и до этого читал предостаточно, но всяческие истории переносили в другую реальность. Позволяли одеть маску героя удачного романа или спасителя вселенной. Кого угодно, только не истинную прогнившую личину. А как просто казалось в начале. Притворится счастливым братцем, делов-то. Мироздание так любит брать нас за шкирку, тыкая мордой в нежелательную самоуверенность. Черт. Он сомневался, что вовсе сможет присутствовать на свадьбе. Да и вряд ли позовут. Никому не нужен скомканный, заляпанный лист бумаги для нового рассказа.
Сегодня оставалось лишь забрать жалкие остатки барахла. Фотографии, диски, исписанные постеры. По какой-то неясной причине ему не хватило сил сложить их в мусорное ведро. Единственная ниточка, напоминавшая о минувших днях и упущенных шансах. Болело ли сердце? Ежедневно. Но он уже не придавал этому никакого значения. Пусто. Безжизненно. Бессмысленное существование с редкими всплесками яркого света. Он верил Марианне. Что она вытянет его за уши, хоть пока Мэттью лишь устремлялся вглубь болота. Хотелось попросить ее не покидать квартиру, не хлопать дверью. Увы. Не в его власти было заставлять несчастную возиться с потерянным человеком. Достаточно жалких шуток под старую музыку и попыток притворяться, словно он способен на признаки жизнелюбия.
Тишина воцарившаяся в доме заставила напряжение сойти на нет. Сигарета. Зажигалка. Пусть гадают, кто напускал мерзотного запаха, ему было наплевать. Поднявшись наверх, он взял коробки, что ждали его на готове, относя в темный джип, припаркованный рядом. Смешная картина, для знающих Дэвидсона. Я про недобычок во рту, который нельзя было вытащить из-за занятых рук. Пепелом на ковер. Можем. Умеем. Практикуем. Однако, странная мелочь запала в глаза. В основной массе времени Рона закрывала дверь своей комнаты плотно. Будто это создавало мнимый барьер и надпись «не подходить». А сейчас . . . приоткрыта. Игнорируя желание уехать как можно скорее, лишь бы только не пересечься с родителями, Мэттью вернулся на злосчастную территорию, окунавшую в невыносимую ностальгию. Толчок. Шок. Выстрел. Сердце отчаянно екнуло, чего не происходило уже с две недели. Дыхание. Ужас. Паника. Все чувства смешались воедино. В поисках опоры, он с треском упал на заправленную кровать. Неудобно. Находясь в каком-то полуобморочном состоянии, блондин вытащил потрепанный томик из под задницы. Очередной спазм. Становится только хуже. Зная привязанность девушки к вещам - чертовски плохой знак. «Господи, где она?» От страха рука сжала скулы, пытаясь заглушить безмолвный крик. Телефон. Срочно. Наплевав на все нормы, он отчаянно набрал Луизе, а затем Майклу. Молчание. Мысли сбивались, заставляя нервно искать способ все узнать. От родителей помощи не стоило ждать. Думай, Джимми.
Из оцепенения его выбила упавшая книга, вызволившая белоснежный лист. Предсмертная записка? Увольте. Разве только пособие как довести до самоубийства и без того забитого на задворках братца. К горлу поднимается ком горечи. Ни слез, ни криков. Необъятная боль. Занавес падает. Видимо, специально оставила. Поставить жирную точку. Убить. Плевать. 

I’M ALONE, AND YOU’RE LOOKING FOR YOUR ANYONE.
DOES IT HURT JUST TO KNOW THAT IT’S ALL GONE?
I CAN FEEL THE PAIN IN THE WORDS THAT YOU SAY,
HIDDEN IN THE LETTERS THAT WERE WRITTEN TO NO NAME.

Знаете, ему стоило оставаться в Сиэттле. Потеряться в серых толпах, но обрести шанс на счастливый конец. Глупец тот, кто посчитал, что их истории суждено завершиться в слезных признаниях и happily ever after. Нет. Над их недороманом висело громогласное never, ничего больше. И ничто не станет лучше. Будет только больней. Он умирал. Каждую секунду, каждый миг, с момента лишнего визита в дом. Ждал день. Два. А затем сорвался и проследил за островком умерших мечт. Глупо, конечно. Но не бессмысленно. Мэттью ожидал увидеть особняк, высокие заборы или хотя бы статный дом, в который любовь всей его жизни сбежала с каким-то списком желаемых качеств. Боже. Одна мысль о том, что именно эта темноволосая тварь касалась ее, заставляла скрипеть ненавистно челюстью, купаясь в реке крови стекшей по сердцу. Попадись Уилльям на глаза Дэвидсону, вероятно, светловолосого посадили бы за причинение тяжелых увечий. Только попадись. Опять воображение рисует омерзительные квартиры. Скулит.
Я уже говорил, что реальность любит нас обманывать? На удивление, от университета Рона не покатилась на карете в сказочное царство, а направилась прямиком в логово наркоманов и безработных. Ну хорошо. Еще таких же потерянных, как и сам герой этого рассказа. Но не будем о больном. Заглушив мотор, он было хотел вырваться, чтобы расстрелять на месте, но толика сохранившегося здравого смысла оставила сидящим внутри автомобиля. На следующее утро, но никак не на месте преступления. Поверьте, бессонная ночь навеяла множество объяснений сложившейся ситуации, жаль, что не в одной история с Уиллом не клеилась. Или жених беспристрастная сволочь, плюнувшая на благосостояние девушки? Будто подкарауливав жертву, он не смыкая глаз всматривался в выходящие силуэты из облезшей постройки. «Какой леший ее сюда занес?» Глаза нервно бегали от одной фигуры к другой, которые, к слову, были редкими. Рона! Ликование, которое через мгновение сменилось тяжелой тревогой. Конечно, их отношения можно было назвать катастрофой после произошедшего в квартире блондина, но это не меняло всей палитры чувств, которые теплились в окаменевшем органе мужчины. Быстрым шагом, он подбежал к девушке, ожидая, чтобы она на него наткнулась самостоятельно. — Что ты тут делаешь? — Звучит по-идиотски, как из фильма. Но это слабо волнует белобрысого придурка. — Это твоя мать принимает за съемную квартиру? — Брови наверх. Голос исключительно размеренный с долей беспокойства. Луизе он все-таки смог дозвониться перед тем как увидел кошмар, в который сбежала сестрица. Он же обещал быть примерным братом. И пусть несет табаком, пусть обессиленный вид. Ничто не помешает исполнять свою роль, словно их окружает многомиллионная публика.
LOOKS LIKE*

4

Рона просто топала ботинками по хрустящему снегу.
Давным-давно, 12 лет тому назад, маленькая девочка громко протестовала против переезда в Бостон. Огромные чемоданы, усталые, заплаканные глаза. Зачем, мама? И вот теперь, она идет по улицам Бостона и чувствует особую связь с его улицами, с вымощенными брусчаткой дорожками и совершенно особенной архитектурой зданий.
Ей бы очень хотелось иметь собственную квартирку здесь. Одну из таких, где ступени выходят прямо на пешеходную дорожку, а вокруг входа благоухает палисадник из цветов. Конечно, все они завянут, потому что Рона вечно забывает про домашних животных и растения, но, может быть, когда ей удастся наладить свой внутренний мир, получится стать образцовой домохозяйкой.
Без мужа. Нет. Замуж Рона не планировала вообще. Только коты или коричневый лабрадор, который будет пачкать всё грязными лапами после прогулки в дождь, устраивать дестрой, наводить хотя бы какую-то жизнь...
Морозный воздух заставляет легкие раскрываться. Вдыхать свежесть обычно пыльного города, думать о чем-то лучшем, забывать.
Она могла. Могла настроить себя на нужную волну, если приложить усилия, и, скорее всего, это проклятое рождество было толчком ко второму дыханию. Иначе бы не решилась. Не смогла очистить себя от груза привязанностей. Сила притяжения была направлена в сторону родного дома. Там семья. Там Мэтт. Когда-то, маленькая девочка Ру и представить себе не могла бы, что начнет отчаянно задыхаться рядом с ними. Звучит отвратительно. Где-то глубоко внутри Рона чувствовала себя предательницей и дезертиром. Но холодный рассудок знал, что так будет лучше для всех. Слишком тяжело.
Горизонт новых перспектив пугал своей неизведанностью. Теперь она могла делать, что захочет и как захочет, не опасаясь осуждения матери, не ожидая порицания от излишне заботливого брата. Только бы хватило сил. Просто дышать.
Мимо пролетали машины. Шум города окутывал и защищал уставшую душу. Один трек сменяется другим, Рона фыркает, потому что почти пришла, и не успеет насладиться им. Быть может, спуститься парой кварталов вниз к парку? Определенно, сегодня она была в настроении даже замерзнуть, несмотря на то, что и так была простужена. Еще с той ночи в квартире брата, шнеркала носом. Наверное, авитоминоз?
Конечно, неуклюжее существо, не смотрело вперед. То под ноги, на следы ног по снегу, то вверх, где деревья обнимали небо, кстати, потрясающего оттенка сегодня. От чего-то, Ру не очень любила солнечные дни. Затянутое снежными тучами покрывало смотрелось для неё идеально. Она как раз запрокинула голову и случайно поймала ртом снежинку, чихнула.
Бум.
- Ох, простите! – Неуклюжая рохля. Сбила человека. Ру собиралась было еще пару раз извиниться, когда глаза уперлись в знакомое лицо. – Мэтт? – Она же обещала не упоминать это имя в суе! Неловко откашлявшись, Ру делает два шага назад. Дистанция. Снег тревожно хрустит под ботинками, но внутри ничего не трепещет. Совсем. Не переворачивается в очевидной панике, не дрожит. Только мороз облизывает розовые щеки, и еще... она сразу замечает, что он без шапки. А на улице холодно.
Вопрос в лоб. Он даже не здоровается. Прекрасно. Зачем, правда? Они и без того не виделись целыми днями. Когда были дома – сидели по комнатам. Рона выходила рано утром, уходила в университет, а после почти сразу закрывалась в комнате. Семейные ужины перестали существовать. С Луизой они только ссорились. С Майклом сухо здоровались, и каждый раз, когда он смотрел на Рону, ей вспоминались слова Мэтта о признании.
Честно? Рона думает, что брат соврал. Излишний агнст в тот момент был необходим. Она тоже врет, когда несет неправдивую чушь. Повезло, что вовремя одумался и просто выкинул её за порог. Это, пожалуй, был самый благородный поступок, который совершал Мэттью за всю свою жизнь. Не стал терзать своей мальчишеской глупостью и просто отпустил.
Немного стыдно, что уже в дверях, когда говорила ему последнюю фразу, еще теплилась надежда на то, что он остановит. Впрочем, ложь. Стыдно было не немного. Стыд съел всё внутри. И долго мешал дышать по дороге домой. Пешком до самого дома, пока не отваливались ноги и руки. От недосыпа и усталости, чтобы уснуть непробудным сном до утра. Рона дала себе обещание, что ни одна ночь не станет для неё бессонной больше. Купила упаковку снотворного и, конечно, больше не плакала. Взять себя в руки – задание номер один. Несмотря ни на что. Солдат Джейн, не иначе. Она справилась.
Оставались только мысли. Жаль, то нет лекарства, позволяющего сортировать темы для головы. Одну ячейку бы она просто выключила. Не стала даже разбирать по кусочкам это воспоминание. Вместо того дня – пустое темное пятно. Сила воли – страшная вещь, знаете ли. Не прогнать картинок, его глаз, слов, прикосновений. Рона решила поиграть в игру – притворись, что этого не было. И если вдруг Мэтт спросит её, а помнишь в тот день...? Она не поймет, о чем он.
Ледышка. Обыкновенный осколок, даже не бриллиант. Только красные щеки выдавали в Дэвидсон кусок плоти. Спокойно смотрит на Мэтта, поправляя рюкзак на плече – На большее я пока что не заработала. – Ни злости, ни отвращения. Она не будет брать деньги у родителей, она тоже взрослая, даже если он сомневался. Взгляд скользит в сторону, Ру замечает его машину. На такую ей пахать еще долго. Но если нужно, она сама достанет всё до копейки. Не попросит. Нет.
В его глазах вопрос. И, в общем-то, понятно, что не получится просто представить, что человека нет, если он стоит прямо перед тобой и хочет говорить. Вот только, Рона не понимала, зачем? – Я не очень хочу обсуждать свою личную жизнь с тобой или Луизой. И, если ты не против, мне нужно идти... – Никакой грубости. Только спокойный, ровный, дрессированный прямой взгляд. Даже не спросит, что он тут делает. Это не её забота. Может быть, снял себе и своей подружке квартиру, чтобы можно было... Это не её дело. Даже не интересно.
Шаг назад. Укол сквозь панцирь. Изнутри. Жалко екает. – У меня всё хорошо.Молчи! просто уходи – Попытка загасить чувство вины. Она не могла быть скотиной до самого конца, хоть и знала, что эта его забота – результат рефлекторной мониторики. Не стоит осуждать искренность человека ,пусть даже он и не знает, что и зачем творит. Могла спросить – а не все ли тебе равно? Или съезвить – заботься о своей подружке. Может даже нахамить – не твое дело. Но не сделала ничего. Ничего. Даже не объяснила, что с Луизой они крепко повздорили. Быть может, тогда Мэттью не стал бы осуждать, однако, всё это сделала бы прежняя Рона, Рона, которая ни за что бы не пошла на побег, переживая, что причинит кому-то боль. Новая Рона замыкала слух, фильтровала интонации и была еще ровнее, чем прежнее бревно. Зато могла больше не воскрешать себя по утрам после еженочной смерти. Могла защитить себя, и, по крайней мере, не развешивала уши, как слепой котенок, наконец-то. – Правда. Можешь передать ей, - Тонкий намек на то, что в ближайшее время нога Роны Дэвидсон не ступит на порог их дома ни под каким предлогом. Ей от них ничего не нужно, оставалось надеяться, что это взаимно. – Пока. – Шаг в сторону, чтобы обогнуть его фигуру. Решает, что лучше пройтись к парку и послушать музыку. Определенно лучше.
Снова затопала ботинками по хрустящему снегу.
Что-то запекло внутри, но у неё есть сила воли и неукротимое желание избавиться от прошлого, как от куска грязи на подошве. К черту. Она сможет. Только бы не пошел следом. Иначе воли может не хватит. И она опять начнет делать больно. Шаги ускоряются, хочется перейти на бег. К черту.

5

Странное, непривычное ощущение. Хотелось курить. Нет, это не простое фарс или нарочная мысль. Тело просило очередной сигареты, словно Дэвидсон родился с ней во рту и вместо воздуха вдыхал сероватый дым. Знаете, удивительные метаморфозы могут произойти с человеком за столь короткий срок. Обычно мы постепенно меняем личину в течении долгих лет, незаметно для окружающих, но в корень для тех, кто обошел наше взросление стороной. Нельзя было сказать, что через опавшие скулы и болезненный вид не проглядывались черты кучерявого балбеса. Если напрячься, вероятно, вы заметите его в манере искренне волноваться за близких, вне зависимости от ледяных порывов ветра, окутавших их отношения. Он неизменно наливал воду в чайнике после длительных посиделок в обнимку с кружкой теплого напитка. Не потому что надо, а затем, чтобы утром ни Луизе, ни Майклу, ни сестрице не пришлось утруждать себя машинальным действием. Мелочь. Бессмысленная и незаметная, однако он неустанно повторял их раз за разом. Без привычки. Патетика наполнила его жизнь, не сомневайтесь, но были и светлые моменты. Редкие, молниеносные, но заставляющие с каждым разом всплывать со дна бездны. Секунда. Они кидаются со стажеркой смятыми документами друг в друга. Миг. Смех заполняет автомобиль от очередной едкой фразы, сказанной в мобильный. И пусть спустя пять минут ямочки прекращали свое существование в безэмоциональном похуизме мины, эти воспоминания давали надежду. Увы, Мэттью отрицал ее, но она еще не покинула его откланявшись в прощальном реверансе. Горечь не дает нам видеть ясно. Он и не видел. Слепец, которому требуется поводырь. Или тонкая нить, которая подскажет как выбраться из лабиринта сожалений и саморазрушения. Ожидание - великий дар. Ведь оставалось только ждать резкого света, который озарит почерневший разум. Будет больно, но катарсис позволит наконец-то прозреть, отличив фантомные реальности от непритязательной правды.
Ни один Мэттью надел маску, навеянную невыносимыми спазмами в районе груди. Каждый спасал себя как мог. Кто-то упивался, уничтожая себя, другой же твердил самодостаточное «все в порядке». Трусы, ничего больше. Но кто бы посмел сказать себе в лицо об излишках неисправимой натуры? Увы. Мы рушим свое счастье неверными поведениями, которых не смогли бы исправить, даже если бы пытались изо всех сил. Неизменны пороки людские, человеческие слабости и самомнение. Мы всегда будем агнцами в стае волков, не замечая как перекусываем глотки друг другу в кровавой бойне. Мирская истина, которой никто не учит. А может, просто мы не желаем слышать ее. Безразличный ответ заставляет кожу покрыться мурашками. Незаметными, но мелкими предвестниками беды. А чего он ждал? Ничего, если сказать по-правде. Поэтому это не было выстрелом в сердце. Мелким привычным ранением. Свои внутренности он искромсал без чужой помощи, можете быть уверенными.
Заметил. — Мелко кивая, поджимая губы и морща лоб, сообщает блондин. А затем порядком теряется, за скорым «пока». Перед глазами встает безмолвный вопрос: «Неужели настолько противно?» Если поразмыслить с секунды признания, Рона старалась изо всех сил показать, насколько безразличен был светловолосый придурок для нее. Жених, редкие разговоры, венчавшиеся громкими провалами из двух-трех фраз. Дэвидсон не винил сестру в излишней колкости. Заслужил. Стоило выбирать в кого влюбляться, черт возьми. И он согласился бы изменить решение вселенной, если бы имел возможность. Взгляд на сотню миль вперед. Потерянный, практически стеклянный. Шаги девушки тамбуром отбивают похоронный марш души. Теперь даже видеть не хочет. И, наверное, он бы развернулся, безмолвно сел в машину и уехал бы в сторону дома. Неспешно зашел бы в квартиру, заблаговременно попросив Марину зайти через пару часов. Налил бы теплую ванну, а затем бы вытащил за ненадобностью спрятанный револьвер, который когда-то приобрел из соображений безопасности. Никаких больше спазмов, мучений и слез. Ни срывов тебе, ни нервов. Музыка погромче. Вода шумит. Сосед начинает долбить назойливо в стену, выкрикивая увернуть звук. Выстрел. И наконец эта привередливая сука умирает вместе с мерзотной шваброй. А вы что подумали? Увольте. Мэттью слишком назойлив, чтобы уйти из жизни так просто, а у сварливого старика невыносимый характер и абсолютно нет вкуса, когда дело касается музыки.
Эврика. Зрачки сужаются, словно от укола адреналином. Сердце бьется. Бум. Бум. Словно озарение с небес маленькие ниточки собираются поэтапно, одна за другой, превращаясь в отчетливую линию. Выход. Чертова дверь, которой не доставало двенадцати лет распахнута, заставляя ослепнуть от очевидного. Того, что было под носом на Рождество. Самый великий фарс Роны Дэвидсон с треском провалившийся из-за групого желания забыть прошлое. А оно, как вы знаете, имеет свойство цепляться за пятки мертвой хваткой. Нет чистых страниц, нет новой жизни. Пустой звон пафосных слов. Теперь звон от шагов охвачен эхом позади. Пусть она успела отойти от него за минуту сомнения. Пусть изворачиваться. Пусть делает, что хочет. Мозайка из фактов наконец обрела форму.
Ру! — Он бежит. Быстро. Очень быстро. Хлопок за хлопком ботинок по холодному снегу. Хватает за руку. Разворачивает. И плевать, что получит меж ног за нахальное поведение. Это все тот же дурак, неспособный делать верные решения. Никогда не умел. Но знаете, внезапно, появляется проблеск сквозь тучи. Надежда наконец-то увидеть все правильно. — Зачем? — Сжимает крепко, чтобы не вырвалась. — Зачем этот спектакль с Уиллом? — Задыхается. Сигареты сделали чудо с легкими. Любое усилие - пытка. — Нет никакого жениха. Иначе, — Сглатывает воздух, тяжело дыша. —Тебя бы здесь не было. Нет. Все верно. Не было бы.

6

Она замкнулась на семь замков. Дверца за дверцей. Каждую дырку заткнула деревяшками, чтобы свет не проходил в её темный мир, где поселила каждое доброе воспоминание. Отстраниться – не значит стать злой или циничной. Просто... перестать чувствовать. Его интонации, его присутствие, в конце концов. Единственная спасительная мера против бешенных импульсов, что исходили от брата. Он был везде. Тут врать бессмысленно. В каждом уколе совести, в каждой частичке настоящего, что не скрыться даже плащом невидимкой. Отключить питание – вот выход. Рона искала этот способ так долго, а потом, одним махом он пришел к ней сам. И она не позволила тумблерам заработать. Обесточила себя полностью как машину. И, верите, полегчало.
Догадывалась ли она, что Мэтт ринется следом? Иначе бы не прибавляла шаг, как будто бы могла убежать от него. Притворство не всегда работало правильно в неумелых руках. Но даже если так, у Роны была твердая уверенность, что, чтобы он не сказал, у него не получится вернуть электричество. Вокруг темно. Это конец.
Голос. Его голос разрезает тишину в момент, когда она выдыхает.
Черт.
Шаг быстрее. Он знал, что не остановится, так что прибавляет шага – не впервые оправдывать печальные ожидания и разочаровывать этого человека. Уже неважно, что она скажет, какую интонацию применит, чтобы отшить от себя, он не удивится. Это главное, и это давало ей право прекратить беспокоиться. Хочется крикнуть – оставь меня в покое! – и побежать.
В момент, когда Мэтт хватает за руку, у неё готова дежурная фраза. Он дал ей  слово – не беспокоить больше, если она сама того захочет. Она дала ему ответ. Достаточно ясный, чтобы прекратить никому ненужные муки.
Он мучился. И она тоже знала это. Вот только причины, по которым Мэтти делал тусклое лицо каждый раз, когда они пересекались, Роне были явно не ясны. Чувство вины? Жалость? Сожаление об обрубке невнятного признания? Масса вариантов. Ни одного достойного того, чтобы взять и остановиться сейчас. Поводов нет. Нет причин быть заботливой.
Не называй меня так!
Убери свои руки!
Что зачем!?

Но она только сжимает губы, оставляя знак вопроса в прямом взгляде. Не обязательно было хватать как абориген, теперь она не будет бежать прочь, спокойно выслушает. Еще не понял? – Успокойся, - Вместо истерики. Вот это да, полено превзошло само себя только что. – Что? – Неподдельное непонимание. Если твой брат валенок, врядли с первого раза можно поверить в такое явное прозрение. – Какой спектакль? – Тянет руку на себя, но черта с два, он вцепился так, что не вырваться. На этот раз никаких лишних усилий, Рона перестает дергаться. Она только замирает и дослушивает до конца. Теперь всё?
Повисает минутная пауза. И вот оно, тук-тук-тук, возвращается... Один замок лопается и слетает. Еще шесть. У него не хватит сил, все равно сойдет с дистанции первым. –Это не твое дело, - Она предупреждала. Но рука безжизненно покоится в его руке, позволяя оставить синяк на память. Не дерзко, не зло, просто по факту. А разве его?? – Был – не стало, ты же знаешь, - она делает упор на местоимении, - Как это бывает, - Ряд его девушек, парад которых возглавляет эта Марина. И сама Рона, которая БЫЛА, но которой НЕ СТАЛО. И что за выблядская привычка делать вид, что до сих пор обладает ключиком от двери в прошлое? Что за беспардонная привычка дергать по больному, как будто имеет на это право вообще?!
Рона злится. Но в новом обличье злость закипает в ней без примеси стыда. Хочет круче? Она заваривает свою злость с желчью. - А если бы и был, не имею привычки занимать чужое личное пространство. – Второй замок. Черт. Еще пять? Не все так плохо. Тук-тук-тук. Надо спасаться, иначе беда.
- Мэттью, может, хватит? – Очень хочется спрятаться в кокон, - Хватит уже. – Закрыться одеялом с головой – Посмотри на меня. Я не похожа на счастливого человека? А была? – И никогда оттуда не выходить. – Меня бы не было здесь только в одном случае. – И сторонние причины не играют никакой роли, сыщик – Если бы тебя не было там. – Рона тыкает свободной рукой в пространство. В её фантазии чуть поодаль предстает их квартира, которая последнее время была настоящим адом, со спертым воздухом, с нарушенным давлением, выводила из строя каждый орган, медленно убивала. – Единственный спектакль, который длится всю мою жизнь - это ты. – Пальцем в него. Дышать. Дышатьдышатьдышать. Не сдаваться. Не чувствовать вины. – Я не обязана всю жизнь страдать потому, что кто-то считает меня привычным атрибутом жизни! Я не вещь, я не любимая книга, которую везде надо носить с собой! Я человек, черт возьми, я жить хочу, а не... играть вспомогательную роль на арене твоего успеха. – Последнее совсем тихо. Рона уводит глаза в сторону и сама лично открывает последние пять замков. Если оборона не помогает, то, может быть, уродство её души лучше расскажет ему о том, что с неё давным-давно достаточно. Голос выравнивается, на глаза находит пелена влаги, но она не плачет. Только вспоминает тот день, когда решила пойти к Уиллу первый раз. Мать устроила сцену, и привела в пример Мэтта, который по её словам вот-вот женится на замечательной девушке. – И это мое дело, как я замазывала свою ущербность на фоне твоего счастья, потому что вся моя семья считает меня клинической неудачницей. – Поднимает на него глаза – Даже ты. – Иначе бы не сдал назад тем утром, верно? - Хватит. Хватит притворяться. У тебя будет всё хорошо и без меня. И всё это... - Рука в последний раз взмывает в воздух, очерчивая круг их личной вселенной, в которой Мэтт был неустанно паникующим, волнующимся братом - Никому не нужный фарс. - На этом стоило закончить. Но замков нет. Только уродство души Роны Дэвидсон - Я не верю, что ты вспоминал обо мне в Сиэттле. Я вообще.... тебе не верю. - еще немного, Мэтт, еще чуть чуть - Сейчас ты сделаешь виноватый вид и уйдешь.. - Смешок - Эту партию я знаю наизусть.

7

Неловкое давление в районе шеи. Сердце ходит из стороны в сторону, не позволяя сконцентрироваться на собственных действиях. Чертовы чувства. И зачем только было уверять себя в том, что нутро безжизненно пало, когда оно было как никогда живым? Холод заставляет пальцы невольно скрипеть. Еще бы. Какой придурок будет вылезать в одном свитере и майке в холод? Он простудится. Будет закашливаться в попытках заснуть. Никто ведь не просил вести себя словно взрослый мужчина с душой маленького мальчика? В чем-то отец был прав. Возможно, он и впрямь не вышел из переходного возраста - сборника наших ошибок. Или же просто-напросто Мэттью Дэвидсон - худшее божье творение. Из миллиарда частиц вселенная выбрала самые уродливые, чтобы породить нечто особенное. Рушащее чужие судьбы, колющее и режущее. Зато сколько патетики, сколько страданий! Благо ему хватало мозгов винить во всех бедах лишь собственную неприспособленность к жизни, иначе он вызывал бы отвращение, а не желание посочувствовать не отпускающей с рождения дури.
Снежинки начинают падать. Размеренно, спокойно. Без лишней бури и всплесков, словно отражая ураганы душ двух несчастных влюбленных. Как жаль, что их история не похожа на трагичных Ромео и Джульетту. Да и они, слабо напоминают великих персонажей Шекспира. Ромео был куда бесстрашней, а Джульетта не безмолвно любила своего принца из романов. В жизни, знаете ли, не бывает идеальных историй. Без драм, шероховатостей и заплаканных подушек. Черт возьми, да посмотрите же на этих двоих! Им достаточно просто сказать вслух рой мыслей. И пустота. Конец истории. Но они умудряются стоить крепости, ломать о них пальцы, кричать от боли. Удивительное слабоумие.
Так - не бывает! — Восклицает блондин. Слишком очевидно. Все указывает на обратное. Ложь, гнусная ложь. Вероятно, он выглядит словно съехавших с катушек преследователь, построивший единственную теорию, которая позволяет цепляться за воздушные надежды и несбыточные мечты. Ну и пусть. Она всякое видела. Крики, слезы, колени. Вся чернь вывернута. Если он попрощается с рассудком сегодня, Рона вряд ли изумится. Это будет даже логичным завершением его пути. В белых стенах. Разбитый и изможденно кричащий имя своего проклятья. Необычайно как он черпал силы, будто никогда не падал на земь, поднимая черный флаг капитуляции. Стоял. Настаивал не имея никакого морального права говорить с ней. Ох, как прекрасно осознавал Дэвидсон, что если и есть небеса, то ему путь прямиком сгорать заживо подле таких же прогнивших как и он сам. Светлое пятно на темной жизни в непонимании, бестолковых попытках оказаться всадником белого коня и услышать приветствующие фанфары. Его существование не было ничем иным как театральной постановкой, где он играл роль Дориана Грея. Успешного, прекрасного юноши, чье отражение заставляло кровь стыть в жилах.
Чувствует легкое сопротивление, можно подумать что айсберг бессердечности подает признаки жизни. Опять укол. Опять носом словно щенка в погрызенные тапки. Мимо. Промазала. За последние три недели с поразительным успехом светловолосый умудрялся перемалывать каждый грех, коим блеснул за двадцать шесть лет. Поднадоевший орган по новой заводит мотор, отдавая покалыванием в левой части тела. — Неужели тебе настолько омерзительно находиться в моем обществе? — Слетая глубоким выдохом. Это звучит скорее криком о помощи, нежели попыткой выказать агрессию. Ее нет. Никакого гнева. Чистое, непорочное ничто. Нет сожженных полей, нет павших во время боя. Война закончилась без громогласных речей о победах и без скорби об умерших. Ее проводили незаметно, как она того и заслуживала. Ведь не было героических битв, только бесконечные планы порешить противника, не осознавая того. Бельма сверлят, сверлят, стараясь проглядеть насквозь. Верно ли? Правильно ли? И тут спасительная храбрость. Ее так долго не было. Никогда, в общем-то. Когда начинаешь бороться за жалкие секунды, что осталось провести на бренной земле, страх уходит, позволяя безрассудству взять верх. Либо поплатишься последним вздохом, либо обретешь спасительный билет. Пятьдесят на пятьдесят. Как в глупом законе в статистике название которого никак не могу вспомнить. Победил. Проиграл. Черт. Я даже помню как выглядит эта таблица. Стандартное равномерное распределение. Все же победа.
Открывает рот, не смея произнести ни звука. Слушает. Впитывает. Привычное поведение, но что-то поменялось в испуганном взгляде. Да, кажется, Дэвидсон дорос до переломного момента, когда стоит выбрать между эгоистичными желаниями и тем, что ты считаешь правильным. Как долго он шел по второму пути, набивая шишки не только себе, но и окружающим в придачу. Печальная судьба, ничего не попишешь. — Успеха? — Слетает шепотом. Она не переставала поражать. Каким призрачным триумфом была его жизнь? Хорошая работа? Выигранные дела? И что дальше? Неужели клиенты, в момент нужды, кинуться вызволять его? Принесут чашку молока с медом, когда по горлу будут скрести кошки? Это не обремененные условностями рабочие отношения, ничего больше. Разве что Марианна оказалась маленьким успехом. Лучом света в беспробудных дебрях. Почему так много слов о ней? Наверное, по причине того, что она единственная, с кем он говорил за последние четырнадцать дней. Майкл вовсе не откликался на свое имя, если это исходило от блондина. А Луиза? Она была поглощена ссорами с дочерью и насущными проблемами. Не до горе-сына своего мужа, поверьте.
Глаза в глаза. Голубые, полные какого-то разочарования. Имела право. Черт, она имела право не только быть разочарованной, но ударить его со всех сил по щекам, плюнуть в лицо и вызвать полицию, ведь только при таком раскладе Дэвидсон бы отпустил ее. — Я виноват, не спорю. — Мертвенный вид. Как всегда. Ничего нового. Голос ломается, становится тихим и неприметным. — Но где ты видишь человека с хорошим будущим? Я, — Пожимает плечами, закусывая нижнюю губу. — Я слепой человек. Я тебя не понимаю. Никогда не понимал. — Не отпуская руку, делает хватку легче. Не убежит. Он достаточно постарался, чтобы приземлить несчастную девушку. — Карьера, — Хмыкает. — Ни грамма за душой. Зато какие заслуги, — Рявкает в свою сторону.  — I'm screwed. And I screwed up. Везде, где только мог. С семьей, отцом... С тобой. — Пальцы разжимаются, касаясь тыльной стороны ладони Роны. Той, кто была дорога как никто другой, но несмотря ни на что, становилась жертвой его ненамеренных пыток. Увы. Нет ни машины времени, ни пульта, который все исправит. Есть только безмерная глупость кучерявого придурка и неспособность вовремя подумать, заметить подсказки. — Ты мне врешь. — Вновь заглядывает в глубину глаз. — Врала по крайней мере. — Сглатывает ком, продолжая. Холодно. Мурашки. Внезапный шаг вперед. Его лицо больше не светится волнением и горечью. Брови хмурятся, рука вновь сжимает хватку, уже без риска превратить кожу на тонком запястье в синий браслет. Шаг вперед. В этот раз не будет случайной близости. Все намеренно. Неожиданно. Словно он спрыгивает со скалы, не посмотрев вниз. Либо вода, либо камни. Пятьдесят на пятьдесят. Сегодня ему нравилось делать рискованные пари.
Моторчик жалостливо извивается в неровных постукиваниях, но Мэттью неумолим даже отказывающими органами. Один за другим. Легкие, сердце, мозг. Все прекращает работу, уступая безумству управлять телом. Не отпуская руки, дергает темноволосую на себя, оказываясь в неприличной близости. И когда я говорю неприличной, это даже уже не «носами смогут потереться». Дыхание неровное. Вероятно, именно сейчас можно почувствовать терпкий, еще сохранившийся запах табака. Не изо рта, к счастью. Дэвидсону знакомо изобретение как жвачка. Но вот одежду стирать после каждой вылазке на улицу с новой привычкой он еще не начал. Быстрым движением ухватывает ладонь Роны, проталкивая пальцы в промежутки между ее. — Я столько всего испортил. И я знаю, — Шепот. — Что моя неспособность видеть не заслуживает прощения. — Уставился прямо ей в глаза, не моргая, в ужасе пропустить малейший знак. — Но хорошо ничего не будет. Точно не у меня. — Выдох. Конец.

8

Наверное, произойди всё это раньше, сейчас бы случился взрыв. Ураган, который по своей силе сравнился бы с природными катаклизмами. Всю шелуху слов снесло бы под чистую. На всей планете остались бы только две измотанных души. И пусть, одна из них снова недоговаривала до конца, другая обязательно бы шагнула навстречу и раскрылась.
Наверное, произойди всё это раньше, сейчас бы закончился воздух. Легкие сжались бы до невыносимой боли, а на вдохе, поток кислорода прожег бы нутро, заставляя тело родиться заново, насыщая каждую клетку спасительным эликсиром счастья. Да. Это великое счастье для одной покалеченной души, почувствовать, что вторая тянется к ней. Не как к товарищу по войне сердец, никак к опоре или надежде на светлое будущее, где они обе исцелятся. А как к необходимости. В покое или в вихре смертельных чувств. Умереть или воскреснуть. Рядом. Неважно. Это ощущение, что тебе отвечают тем же. Пальцы к пальцам – до немоты, до истомы.
Наверное, произойди всё это раньше, глаза нашли бы черточки его лица. Каждый миллиметр, каждую выщербленку и морщинку. И боль за явные признаки истощения, разъела бы нутро чувством дикой вины, ведь это всё она сделала.
Наверное, произойди всё это раньше, не было бы никаких вопросов. Прошлое бы ровно легло на страницы памяти, как смешное, глупое время, когда они вели себя как два идиота, не способные распознать друг друга в темноте. Настоящее захлестнулось бы вселенским счастьем, а будущее перестало бы пугать своей неясностью, и даже манило бы каждым новым днем, в котором он будут рядом. На этот раз никаких промашек. На этот раз взрослее.
Наверное, произойди всё это раньше, проблемы с родителями показались бы такой мелочью. Они бы прижались друг к другу как котята, и грелись волшебным теплом, оберегая свой покой от целого мира. И даже если этот мир был бы против, они бы всё равно не разделились, нос к носу, потому что иначе невозможно дышать.
Наверное...
Но ведь этого не произошло.
Был только холод чужой кухни. Физические и духовные увечья. Скользкие слова, не несущие смысла, но способные оставлять язвы по телу. И эта длинная простуда, от неё не избавиться, даже если проглотить упаковку витамин и колдрекса. Несколько лет бессилия и немоты. Не той покалывающей в кончиках пальцев от сжатых ладоней. Той, что заставляет язык каменеть в беззвучном пике на дно жизни. Кто-то помнит, чтобы сверху опустили лестницу?? Кому-нибудь? Кто-то помнит выбравшихся оттуда? Только гору трупов среди слизких стен. Оттуда сверху они увидят лишь смрад мёртвых душ, что возвращаются на свет и не обретают гармонии. И эти полки с книгами в её комнате – как попытки заточить себя в вечности. Блуждала среди историй, придуманных другими людьми, искала похожую, но так и не нашла. Перебирала мальцами героев и героинь, вскидывала брови в удивлении от перипетий в судьбах влюбленных, с головой в фантазии, чтобы спрятаться от реальности. Писала письма, которые не шли по адресу, а складывались в папки, оставляя лишние рубцы. Потом брала себя в руки. Тогда еще не собирала по кусочкам, но ватное тело тоже не просто заставить придти в тонус. Не завалить экзамены, видеть в них смысл вообще. Свыкнуться с новыми привычками, реже брать в руки всякие девайсы, способные соединять людей на расстоянии, чтобы не было соблазна соваться в чужую жизнь, когда тебя не просят. Наконец, суметь обрести баланс между словами “жопа” и “пиздец”  и чувствовать себя нормально. Чтобы однажды открыть двери и увидеть свой ад снова. А потом попытки понять, как же бетонные стены способны разрушаться так быстро, выстроенные годами упорного труда? И зачем вообще пытаться брать себя в руки, если невозможно навсегда выковырять из души все эти нелепые чувства? Просто так, разве что, для того, чтобы занять время, пока твоя карма бродить по свету, чтобы возвращаться внезапно.
И вот сейчас. В третий раз она даже не собирала себя по кускам. Так себе работка – сгрести в кучку пепел и поставить барьеры для ветра, что может развеять тебя по ветру. Снова усердно. С тупой верой в то, что на этот раз удастся схватить свою удачу за хвост. Тебя вытрепали, из тебя выпили всё, что может быть нужно от пустоты??
Он делает ТРИ шага, а она ТРИЖДЫ воскрешала себя. Он говорит ОДНО слово, а она НЕМЕЛА сотни ночей. Он понимает ВСЕ свои ошибки. Но разве это как-то облегчит её участь?
Неожиданно. Её к такому не готовили. И, если быть честным, она вообще никогда не могла сносить столько резких поворотов разом. Килотонны лжи с обоих сторон. И что с Рождеством, Мэтти? Марина тоже ложь? Или очередная ошибка, которую ты теперь хочешь замазать, а её заставить проглотить? Она же даже не спросит!
Хватает за руку – охх. Стискивает пальцы – охх. Глаза в глаза, близко, что чувствуется незнакомый запах табака, так невозможно близко, как стоило бы на полу в той кухне. Всё это должно было произойти раньше.
Вместо бабочек приближение теперь причиняет боль. Рона чувствует, как кости начинает выкручивать от неестественных эмоций, неестественных для её состояния души теперь. От этого настолько болезненных, что, кажется, простуда станет хронической. Но она не отталкивает. Только вздрагивает от неожиданности и принимает на себя волну бессмысленных импульсов.
Всё обесточено же, Господи. Вдох...
- You’ve hurt me. – Она тоже шепчет, но голос нарастает по мере возвращения сил - You hurt me all the time by your blindness. – В самом деле, Мэттью, стоило выбирать, когда влюблялся. Где, черт возьми, были твои глаза? Она же не умеет отрываться от земли. Ты летишь, а она падает. - Why should I trust you? – Закрывает глаза, потому что мокрая пелена обращается в капельки горячих слез. Они бессовестно катятся по холодным щекам, но это только детали. Зажмуривается так, что мелкие густые реснички заворачиваются - Should I trust you at all? – Дергает за руку, потому что не видит движения его лица, но хочет чувствовать контакт онемевшими конечностями, от этого сжимает пальца с какой-то неистовой силой – Should I? – Если не он, то больше некому ответить – Should I trust you, Matt....? – Подается вперед, упирается своим лбом в его лоб, прижимается ближе, жмурится сильнее. До покалывающей боли в веках. Слёзы капают на его одежду, неподконтрольные никакой силе воле. Капают на его щеки. Они капают так отчаянно, будто бы хотят вынести с собою всё больное изнутри. Снова этот беспомощный шепот.  - Just tell me why... - Момент - и они снова на холодном полу в той самой комнате, но только если он поймет, что делать. Это последний шанс.

9

YOU TELL ME TO HOLD ON
OH YOU TELL ME TO HOLD ON
BUT INNOCENCE IS GONE
AND WHAT WAS RIGHT IS WRONG

И почему лишь невыносимая боль делает нас решительней? Не счастливый смех сестры, а затем очевидный выпад из-за излишней близости. Не письмо с признанием в скучаниях. Нет. Все это было пустой мишурой, украшением тривиальных отношений не бог весть каких родственников. Лишь получив финальный удар, он наконец-то увидел завуалированные намеки, умалчивания и очевидные переигрывания. Глаза съедают текст. С таким упоением не читали писем несчастные жены военных, пропадавших в молчании на долгие месяцы. Каждое слово бьет по сознанию. Балансируешь между сумасшествием и желанием прыгнуть под первый автомобиль. Хотя к чему портить людям жизнь? Сесть в черный джип, разогнаться и без лишних сожалений выскочить с моста в воду. Не пытаясь открыть дверей, чинно ожидая, пока ледяная река заполняет узкое пространство. Нет, слишком просто. Мысли начинают проявляться вспышками, дающими подсказки. Нет, Мэттью был никудышным специалистом по чувствам людей. Не отличит гнев от крика о помощи, прикрытого агрессией ко всему миру. Но когда дело доходило до сухих фактов, маленьких сборников улик, внезапно, разум расширял свои возможности до предела. Подобно ищейке выдавал ключики к семи дверям. Письмо. Список. Три срыва. Рождество. Побег. Семь маленьких подсказок, которые никак не складывались в общую картину. И почему требуется столько времени, чтобы прозреть неприкрытое?
«Если ты не умотаешь опять в другой штат, и хватит уже жрать!» Знакомый, родной голос звучит эхом вспоминая громкие «ты мне нужен», которые Дэвидсон принимал за чистую монету. «Ты не в моем вкусе.» Вступает в диалог очередной отрывок из склада подсознания. Бум. Бум. Неожиданное сомнение посещает. «Не менее дурацкая привычка трогать меня без конца своими наглыми лапищами!» Провал. Нет. Ему просто не хватало смелости взглянуть в кристально чистый пруд. Хотя, когда коленки трясутся от одной идеи, что ты утонешь, не успев выпрыгнуть наружу, не стоит удивляться длительным душеметаниям. Бессмысленным и беспощадным.
Просто ли? Стоять в последний раз с открытой душой? Как тогда. На коленях. Когда ни один уродливый уголок истинного лица не был скрыт наигранной харизмой. Настоящим он не был столь жизнерадостным, и никто в этом не виновен, кроме как сам Мэттью. Мы ведь творцы собственного счастья, а, значит, и на смертный одр сопроводим все мечты без лишней помощи со стороны. Угловатая скованность мешает дышать ровно. Или это глаза полные слез, сверлящие, режущие сердца. Смотри, вглядывайся, запечатлев этот образ навеки. А затем, одиноким темным вечером, вспоминай родные очертания измученные твоими поступками. Начинает шептать, а пот телу снова рой мурашек. Вздрагивает, будто укол в подреберье. Так и есть. Не промахнулась. И, знаете, больнее всего слушать тихие признания. Без желчи и ярости, мертвенно-спокойные, наполненные той же свалкой разбитых сказочных историй, которые теплятся и в тебе. Настоящий палач. Омерзительно. Но не сейчас. Ни в этот момент стоит упиваться ничтожностью своей задрипанной душонки. Каждый вздох, секунда начинают твердить о пьянящей сознание реальности. Ошеломляющая смесь из неприкрытого чувства вины и томного ликования. Колотит похлеще чем от ломки. Незаметно снаружи, а внутри истошный крик заполняющий все тело. — Почему ты не отвечала? — Вопрос, не требующий никаких ответов. Риторический. Не нужны ни длинные объяснения, ни разбор по деталям. Высвобожденная рука заставляет ощутить мгновенный холод. Не решается ловить обратно, не отходя ни на миллиметр. Губы сжимаются в тонкую полоску. Злит. Неимоверно злит сам факт, что она плачет. Опять. В очередной раз из-за его бездарного присутствия. Тянет руку наверх, вытирая мокрые полоски на щеках. — Спасибо. — Тихо-тихо, на выдохе. Одному Мэттью понятная благодарность. Хотя, если подумать, вы вспомните чего он требовал бесконечно, получая пустоту в ответ. Знак. Чертов проклятый знак, который бы разрушил стену непонимания. Внутри все ноет, перекрывая доступ к кислороду. Задыхается. Нет, все точно, сейчас рухнет замертво, так и не досказав нелепую речь. Близко. Это становится невыносимо. Место, к которому прикасается лоб девушки горит синим пламенем, как бы комично это не звучало. Но я даже не улыбаюсь. Ни к месту здесь пресловутые шутки. Веки невольно опускаются. Спазм очередным ударом тока.

SO I BARE MY SKIN
AND I COUNT MY SINS
AND I CLOSE MY EYES
AND I TAKE IT IN
AND I’M BLEEDING OUT
I’M BLEEDING OUT FOR YOU, FOR YOU.

Тяжело выдыхая, кладет руку на шею, вороша свободные из под шапки волосы. Вторую на щеку. Отстраняется, растерянно рассматривая каждый миллиметр. Что-то мокрое по щекам. Ах да. Слезы Роны. Не ново, не впервые, но в этот раз они вызывают непосильные муки, вызывая колики по тронутой коже. «Смотри, смотри, что ты сделал,» - Шепчет голос подсознания. Плевать. Было бы честно покинуть город навеки, оставив девушку воздвигать замок и стертых стен заново. Дать шанс избавиться от источника бесконечных ночных кошмаров. И будь он законченным идиотом и альтруистом, вероятно, так бы и поступил. Увы. В светловолосом валенке еще не умер мечтатель вперемешку с себялюбцем. Обе ладони на щеки пострадавшей. Дежа вю? К счастью или к сожалению, с иным исходом. — Не должна, — Сухо. Бездыханно, произносит, поджимая замерзшие губы. Преглупая сцена, словно эти вдохновенные касания убедят его лучше слов. Но не стоит обвинять его в безалаберности и дурости, без вас наслышан от голоса разума. Или совести. Не было ведь составляющих, которые бы не бранили Мэттью. — Но я ведь люблю тебя. — Забито, измучено срываются слова. Натянутая улыбка, лишь кончики губ приподнимаются, а пальцы рук подрагивают. Сбитое дыхание выдает сполна невиданный ранее мандраж. Подается вперед, на миг останавливаясь. Полагаю, что более проникновенных взглядов Дэвидсон в своей жизни не исполнял. Логично. Первая любовь. Последняя любовь. Одна. Без надежд на замену, без забыть и не вспоминать. И почему-то страшно. Проснуться в кровати, услышать будильник и повторить ритуал самобичевания вновь. Да, ему снились сны. Кошмары и счастливые, где не было никаких ошибок. Все верно, честно и не запачкано грязной ложью. Пробуждения после коротких несуществующих жизней были тяжелыми. Но сейчас. Все реально. Не зачеркнешь и не перепишешь. Один неверный шаг - проигрыш без билета на обратный поезд.
Горячее дыхание. Только сейчас эта мысль врывается в голову, разрушительно отключая последний рычаг целомудрия и рассудка. Нет больше никаких стоп кранов. Наверное, первый поцелуй всегда получается нелепым. Каким бы он ни был. Всегда смешной, если вспомнить, и заставляющий сердце проигрышно упасть в пятки на момент. Раз. Больше нет никаких причин отдаляться или останавливаться. Два. Дыхание перехватывает без надежды на новый вздох. Три. Черт. Скорую. Носилки. Разряд. Лоб в лоб. Открывает глаза, в паническом страхе увидеть отвращение, или, чего хуже, получить звонкую пощечину за наглость. Отнимает руку от лица девушки, прикладывая к собственной груди. Не верит словам - пусть осязает пальцами. Бам. Бам. Бам. Сильнее прижимает к ноющей точке. — Я не вру.

10

Современные книги, кино, телевидение – учат нас играть жестче. Именно не жить, а играть, вроде как ты стоишь на клетке шахматного поля и каждых ход имеет стратегическое значения. Нужна концепция. Без концепции ты никакой не игрок, а так, бессмысленный кусок дерьма, болтающийся в воде. Родители мечтают вырастить из тебя борца. За жизнь, за собственные интересы, за удачу, за успех, за хорошую квартиру, работу, машину, за любовь. О да, любовь тоже входит в список призов, которые получаешь в конце пути. Если сделал всё правильно – обзавелся второй половиной. С хорошими характеристиками, как у импортной машины. Она идеально подходит для забега в дистанцию жизни. И так до самого конца. Одна сплошная игра, прорваться в дамки, не сойти в офсайд. И, наверное, это правильное отношение к действительности, потому что если включать сердце, то без вариантов оказывается истыканным лезвиями до крови, пока не сойдешь с ума. Алкоголики, бомжи – скатившиеся люди. Вы верите, что когда-то они тоже стояли на шахматной доске и хотели держать удар? Или не хотели вовсе. Верили в мифическую гармонию, доброту, за которую не получают выгоду, не шли по головам. Не завидная судьба, не завидная перспектива, отбивающая желание давать слабину. Хочешь, стать бомжом? Учись на чужих ошибках. На свои нет времени и нет никакого права.
Рона была частью этой системы, но в тоже время, никогда не играла по правилам. Она выбрала себе клетку на поле и пыталась просто устоять на ногах. Ждать момента, когда освободится место, чтобы робко перескочить дальше. Страшно – вылететь за пределы. Еще хуже – ломать чужие амбиции. Жалкая амеба, висящая в промежутке между выбыл и еще побарахтаешься. Она прекрасно понимала, что не годится на роль сердцеедки, которая должна обладать акульей хваткой, чтобы устроить свою жизнь. И если любила по-настоящему, то не лелеяла надежд, что затуманенное сознание выберет себе другой объект, и что она сможет бороться в самом деле.
Хотите знать, как это было? Еще в школьные годы, когда у Мэтта начали появляться подружки, она не позволяла себе неистовой ревности, которая толкает на борьбу. Только поджимала хвост, пряталась в темный угол и ждала, как их фигуры сыграют свою партию. Никогда не лезла. Никогда не пыталась устраивать сцен. Только тускнела взглядом, замыкалась в себе, призрачно обозначая свою боль. Боль, которую Мэтт не был способен разглядеть тогда. Потом Сиэттл. Что ни говори, но когда твои глаза не видят, все ограничивается только силой фантазии. Представляет его невесту ей совсем не хотелось. О течении личной жизни брата Ру узнавала только из кратких сводок от Луизы, уж та знала наверняка. Говорила с ним, уточняла, давала советы. В такие моменты Рона предпочитала закрыться в комнате и замкнуть слух. Окунуться в книгу, попытаться представить, что в её голове нет места этим пустым картинкам. Чтобы там не происходило. И только раненное сердце беспомощно скулило в груди. Она пинала его веником, как паршивого щенка, в самый дальний угол. Вот и всё. Вот вам и боец.
Даже этим Рождеством, когда впервые в жизни объект симпатий Мэтта предстал перед ней во плоти, Рона не смогла стать акулой. Она только хлопала глазами, притащила Уилла и потерянно плавала в пространстве, не отпустив ни одной (представляете?) едкой шутки в сторону этой жгучей красотки. Несмотря на то, что фантазия вполне позволяла обрисовать самые отвратительные картины. Она решила, что на этот раз, партия закончится успехом. Уж если Мэтт таскает её домой... Закрыла глаза и сделала ход назад. Она решила найти другую дорогу как обойти эту борьбу за человека, которого хотело сердце, как оставить в себе дыру, но ни за что, ни за что не устроить бойню, как будто бы любовь была куском свежего мяса на голодный желудок. Нет. Ей не было нужно ничего. Если он выбирает другую, пусть будет так. Еще разок пнуть сердце в угол, еще разок ощутить это колючее щемление в груди, выблевать боль, выскоблить нутро вместе с зародышем надежды. Аборт. Самый настоящий. Без наркоза. И она снова на клетке доски... но больше не может бороться.
Звучный выдох, когда его голос снова касается ушей. На улице холодно, и кончики пальцев бы точно замерзли, не будь его теплых ладоней. Как сложно воспринимать жизнь игрой, когда совсем рядом с тобой бьется чье-то горячее сердце. Не менее сложно, чем поверить, что это сердце не является частью рынка, на котором покупают и продают чувства. Собственное оголтелое начинает разгоняться в груди. Бессилие как проклятье, мешает думать трезво, тем более сопротивляться. Кажется, что его руки везде, хотя на самом деле оставлено несколько прикосновений. Несвоевременно, неуместно. Рона не хочет открывать глаз, мотая головой отрицательно, когда он говорит “спасибо”, но не может дать ответ на предыдущий вопрос – не хватает сил. Не может понять, где заканчивается игра, а где начинается реальность. Много дней пустоты ради одного бесценного мгновения. И если и было оно тем, чего так отчаянно тайно желало сердце, то эффект паршиво смазался, оставляя неуклюжую кляксу вместо долгожданного катарсиса.
Дыхание перехватывает. Его голос волшебный. Чтобы он не говорил этими губами сейчас. Его близость – цунами, которое не пересилить одной истощенной душе. Она так хотела держать марку, стоять на шахматном поле вместе со всеми, но несколько слов, вдруг подкашивают колени, и Рона летит прочь на обочину жизни. Она не хочет бороться. Пусть будет сердце...
- Тише, - Умоляющим голосом, шепчет совсем беспомощно, перехватывая ладони, но сил просто нет. И глаза открываются, когда Мэтт впервые в жизни нарушает её личное пространство так...
Пелена опьянения. Странная, надрывная, совсем не такая как тогда, когда глаза хотели закатываться в экстазе. Иначе, нелепо, она удивленно поднимает брови, но не успевает даже понять, что произошло, как он уже касается её холодных губ. Провал. Снова провал. Какая же она нелепая. Какая же несвоевременная, не правильная, диссонирующая с моментом. Ухающая, растерянная, просто не созданная для первого поцелуя. И от этого в душу закрадывается стыд. Опять все испортила да? Даже не подалась вперед, потерявшись в секундах, пока он не оторвался и не увел ладонь к груди.
Да, всё правильно. Нужно было смотреть, в кого влюблялся. Но если и был человек, который мог любить так искренне и так чисто, то это всё равно была она. Нелепая, глупая неудачница Рона Дэвидсон. Которая тянется ладошками к открытой шее брата и почти отчаянно гладит холодную кожу, прижимая ближе, чтобы тут же спрятать кучерявую голову у себя в шее. – Опять ты без шапки, - Стискивает челюсть до боли, позволяя пальцам зарыться в холодные волосы. И греть, греть, греть эту тупую голову, которая наверняка, опять ошиблась, опять несла чушь. И она даже готова найти ему оправдание, готова снова простить, готова стать атрибутом его жизни, если он просто наденет чертову шапку.
Прижимает сильнее. Силится не зареветь, потому что не понимает, во что здесь можно верить. Эхом отзываются его слова, колет под ребра нелепый поцелуй, испорченный её глупостью, жжет губы, мороз слизывает его жестоко. Обе ладошки теперь закрывают открытую кожу на шее, и гладят её, чтобы согреть. Согреть, спрятать, сохранить. – Ну почему ты такой ребенок? – Подожди. Мэттью, просто подожди. – Заболеешь, - Шепчет, куда-то в ухо. Вдох-выдох. Да-да, точно говорю, в самое ухо, согревая дыханием. Тычется носом в волосы, прижимает еще сильнее. Как будто жизнь может резко передумать и отобрать.
И ведь она может. Потому что Рона Дэвидсон не боец. И даже не акула. Она просто хочет, чтобы он не подхватил простуду, чтобы его горло не драли кошки, чтобы температура не сказала по телу и не валила с ног. Просто хочет, чтобы у него всегда были силы. Чтобы он улыбался, а не плакал перед ней на коленях. Чтобы мог быть собой, кусая за ноги, когда и кому ему захочется. Чтобы он был счастливым. Ей так хочется. И эти пальцы, хаотично греющее кожу, мокрый нос, тыкающийся за ухо, эта сила, с которой она прижимает его к себе, как самое дорогое, как своего ребенка – это и есть её ответы на все главные вопросы, которые он задавал. Ведь любовь, она не заключается в трех словах, что и без того навечно живут теперь в её сердце. Они немеют на языке, выкатываются из глаз горячими слезами, не звучат. И что? Поступки. Поступки всегда говорят правду. Честнее любого... Я люблю... тебя. Глупый, кучерявый комок. Живо в машину. - Поджатые губы, шнеркает носом. Научись уже её понимать.

11

AND THE ARMS OF THE OCEAN ARE CARRYING ME
AND ALL THIS DEVOTION WAS RUSHING OUT OF ME
IN THE CRUSHES OF HEAVEN FOR A SINNER LIKE ME
BUT THE ARMS OF THE OCEAN DELIVERED ME

Кожа отзывается на легкие покалывания от упавших снежинок. Стремительно те таят, оставляя мокрые брызги. Вероятно, сейчас они вовсе покроют его волосы и джемпер. Но пейзаж становится прозрачным и незаметным в сравнении с заполняющим пространство присутствием. Размытые окрестности позволяют увидеть лишь две хрупкие фигуры, изрядно изувеченные долгим молчанием. Почему только сейчас? Глаза испуганно ищут опору; ту ниточку, которая вернет из заполняющего каждую клетку безумия. Попытка терпит фиаско. Чувствует как пальцы вновь и вновь прикасаются к волосам. Невыносимо, непривычно. Он никогда не понимал, отчего некоторых повергали в ужас его неприкрытые вмешательства сквозь защитный барьер. Уязвим. Становишься слишком открытым, не подозревая подвоха, сполна прыгая в ощущения, не задумываясь о розыгрыше и фарсе. Но как можно представить себе, что человек, стоящий напротив, намеренно разыграл эту сцену наполненную искренностью и откровениями. Пусть он получает сухое молчание на признание. Это не столь важно. Нет. Конечно же это жизненно необходимо. Однако, спустя двенадцать лет светловолосый сборник ошибок понял простую истину. Не судить по себе. Мэттью никогда не требовались подготовки для душевных переворотов, он всегда появлялся вихрем и так же быстро исчезал. Секунда, Дэвидсон скандирует о великом чувстве, миг, за неимением доказательств взаимности он парирует в негодовании и с разбитым сердцем. Словно точная противоположность, девушка штопала по одному картину из мелких лоскутков признаний, призрачных намеков и ночных слез. Подобно двум истязателям, они были ниспосланы друг другу научить сквозь глухую боль слышать чужое дыхание, видеть не собственное отражение души в ином. Ради чего-то большего. Чего-то столь долгожданного, что разум едва ли верил происходящему.
Внутри все отчаянно сдавливает. От тепла пальцев, слабого ощущения промокшей точки на плече и кисловатого запаха волос, который въелся из-за привычки не менять привычек. Все верно. В этом они безоговорочно сходились. Постоянно обратно, к родному и знакомому. Несмотря на громкие решения, Мэттью ненавидел перемены. Боялся их, прекрасно понимая, что в конечном итоге вернется к стартовой линии. — Какая к черту шапка? — Говорит негромко, с выпадом на своеобразный смешок. Но ведь и правда, ей богу, кто будет думать сейчас о сохранности собственной головы, когда в руках хрупкая фигура, тычущая носом в шею. Мурашки. Щекотно. Не смеет дернуться, опасаясь спугнуть, заставить почувствовать, словно делает что-то неверно. Все так. Что бы она не делала, всегда будет как надо. Наверное, это и есть потерянный рассудок влюбленных, но кому есть до этого дело?
Руки твердым усилием сжимают девушку. Не больно, но настойчиво, будто в опаске, что она передумает. Резким движением оттолкнет, не желая больше видеть. Кажется, после такой очевидной сцены такой финал самый неблагоприятный, но Дэвидсон предпочитает спускать все надежды в одно мгновение, наконец-то упиваясь реальностью. — Мне двадцать шесть, — Опуская взгляд на темную макушку, заявляет кучерявый. — У меня работа, квартира и машина. — Звучит так, как будто теперь это признак взрослости. И этот нюанс не ускальзывает от Мэттью. Просто-напросто он чувствует как умершее нутро начинает постепенно оживать, пуская на сцену ту жизнерадостность на место унынию. Свет отвоевывает покалеченную душу. И пусть развалины все же останутся навеки выгравированы уродливой мозаикой в памяти, в блеске лучей кто-то примет их лишь за разрушенный временем шедевр. — Но шапка доказывает обратное? — Шепча, не выпуская из объятий. Сдается. Почему он должен рассматривать ее голову, когда невыносимо хочется видеть лицо? Отстраняясь, он берет ее за подбородок, неспешно проводя пальцем по угловатости лица. Вновь все замирает, а сердце беснуется и колотится. Взгляд бегает от мокрых ресниц и губам. Циклично, туда-сюда, выдавая не покинувшее волнение. — Моя голова переживет еще немного, — Горькая улыбка. Необычная, смешанная из остатков грусти и явного ликования. Разнимая руки за спиной Роны, он решается на отчаянные действия. И чего вы удивляетесь? За несколько минут он рискнул сохранностью физической и духовной оболочки ни раз. Словно управляя обессилевшей куклой, закидывает одним движением руки девушки себе на плечи, моментально закрывая пути к отступлению своими. Подозревая, какое негодование может вызвать очередным вмешательством, не медля целует. Вероятно, ее ноги несколько отрываются от земли из-за ощутимой разницы в росте. Это не выглядит настолько неловко как в первый раз. Уверенней, прижимая к себе, словно подводя черту под непроизнесенным вопросом сознания. «Реальность ли?»
Осознавая всю степень нахального поведения, незамедлительно опускает на землю. Опять. Черт. Нестерпимое постукивание. Хотя нет, скорее долбежка по костям, внутренним тканям. Невыносимый орган, вечно выдающий сполна. И так страшно разнимать руки, будто держишься за воплощение самой смелой фантазии, но стоит отпустить и более никогда не зацепиться за сны наяву. Облизывает губы, мешкает, а затем наконец-то произносит. — I'm not quite sure you got to know my old fashioned side where I pretend that first kiss means that, — Выдыхает, стараясь привести мысли в порядок, а сознание в чувства. Черт, черт, черт. Кажется он самостоятельно дестабилизировал рассудок последним выпадом. — We're a couple. Unless someone says otherwise. — Вдох. Попытка сконцентрировать все свое внимание на Роне, чтобы почувствовать твердую землю. Провал. Один за другим он требует вердиктов, которые могут оказаться разрушительными. Вам, возможно, смешно наблюдать за сомнениями терзающими душу после столь очевидных признаний (пусть у каждого они произошли в своем стиле), однако Мэттью до сих пор не мог поверить как кошмар длинной в месяц мог оборваться в один момент. Вот они. Друг напротив друга, близкие как никогда раньше. Нет ни секретов, ни скрытых от посторонних глаз эмоций. Простым решением они объявили новое начало. Страшно. Ведь ты не знаешь, удастся ли сохранить хрупкое счастье и впредь или же оно обратится пепелом спустя жалкие недели. Ты вообще ничего не знаешь, кроме единственной очевидности. To be by her side. Без громких пожеланий, без ожиданий. Терпеть крики и обиды, а затем слезные примирения. Продолжать путь скрепив руки в замок. Сломается ли? Выдержит ли? Как знать, но разве это важно?
Смирившись с неизбежностью расставания, разнимает руки, чтобы вновь потянуться к опущенной ладони. Очередной сверляще-серьезный взгляд. — Поехали со мной, — Быстро проговаривает на выдохе. Зеленый цвет глаз слепит и завораживает. Как здесь думать, когда мозги настроены лишь на любование центром вселенной? — Поехали навсегда. У тебя будет своя комната, — Голос вздрагивает. — Или моя комната. — Не сводя сверл ни на миг. — Просто поехали отсюда, — Пальцы стесненно сжимают кисть, держа Рону за руку. Он не хочет тянуть ее. Не хочет заставлять. Он лучше сам ляжет в соседнюю комнату в проклятый хостел, чем хоть на секунду еще усомнится в своих желаниях и необходимости их изъявления.

12

Валенок. Какой же непроходимый валенок. Рона то плачет, то улыбается, когда он снова начинает шептать, не отнимая головы. С каких это пор работа и машина стали признаком взросления? Она все равно чувствует себя мамочкой, когда дело касается накормить, одеть тепло – и это, кстати, не плохо. Правда, смотря для кого. Не оценил заботы? Ну и ладно. Валенок же. А пойти в тепло она его все равно заставит. Вот только... в планы не входило сесть в машину тоже. Она вообще еще смутно ориентировалась в пространстве, наверное, поэтому так тесно прижалась к Мэтту. Он мог защитить и сбить с толку – одновременно.
Между тем, её признания так и не прозвучало. Понял ли он, в чем выражался ответ? Этот вопрос стал терзать Рону практически сразу. Она уже ждет, когда он обзовет её девочкой с неясными мыслями, но нет. Кроме обнявших её ладоней – никаких попыток уличить её в молчаливости и странности. Не уж то дошло? Матерь Божья.
Я люблю тебя.
Так и рвется наружу. Стучит по вискам. Предательски, ведь Рона боится выдать такие слова слишком быстро. Чтобы они не оказались опрометчивыми. Ей уже не боязно, но слегка тревожно. Она верит ему, но это не значит, что сил хватит на то, чтобы быть с ним прямой до самого конца. Тихо сопит в ухо, не хочет, чтобы момент заканчивался. Жаль, ничто не вечно. Мэтт заставляет смотреть в глаза, если честно, сейчас Роне дается тяжело неприкрытая искренность, но он требует, и она отдает, потому что  и так долго мучила его. – Твоя голова да, моя нет. – Намек на то, что она переживает за него. Ему нельзя намекать, надо говорить прямо или никак, и, может быть, однажды Рона научится этому, как Мэтт научился не сдавать позиций сегодня при малейшем непонимании. Они оба научатся. Если она перестанет бояться.
Мысли кружат хороводы, и за ними, Рона упускает момент, когда ситуация выходит из под её контроля. А был ли вообще? Вопос.
- Эй, - Он совершает несколько телодвижений, и вот она, несчастная, оказывает снова плотно прижатой к нему, и, что самое страшное, под риском... ох ты, не ошиблась. Хочет начать возмущаться, но увы и ах, шанса никто не оставил.
Губы к губам. Снова. На этот раз не так. Совсем не так как в первый. Потому что она потеряла бдительность. Или потому что он пахнул вкусно, даже вместе с табаком. (На этот счет у них еще будет отдельный разговор). Дыхание перехватывает. Слишком. Близко. Но больше не смертельно, кажется. Не убивает. Совсем напротив. Хотя холодный рассудок в этот момент был безжалостно схвачен за горло, ибо дико протестовал. Она же не дала четкого ответа. Не просто так. Не просто. Мэтт. Мэтт не умел ждать, когда она будет готова. Он врывался вихрем, сметал все вокруг и заполонял пространство. Но когда любишь человека. Когда любишь человека до кончиков его ресниц, это не может быть недостатком. Просто кружится голова. Его не было совсем, а теперь он везде. И даже... На её губах. И хотя даже сейчас Рона снова не делает ничего, лед тронулся. Она закрыла глаза и поплыла... Осталось немного.
Контакт разрывается. Опять. Туда сюда обратно. Ты уже или целуй или говори, достал. Рона хмурится, потому что не успевает разложить все по полочкам. А он... он говорит слова, которые дезориентируют. Сказать – нет, мы никакая ни каупл – убить. Сказать да, обожемой – наступить на горло своему рассудку, потому что ей всегда нужно подумать, переварить. И что вот с ним делать?
Всегда помогает этот тупой взгляд. Его Дэвидсон и изображает, но уголки губ от его бараньего упрямства ползут вверх. Мэтт улыбается тоже. Пусть так. Пока пусть так. И все бы ничего, если бы не вихрь снова. Она еще не успела сглотнуть информацию о его старомодности, как тут же – его комната? Обоже, ноги подкашиваются. Он хочет её в могилу свести своей скоростью? Она же слоу,  Мэтт, уоу уоу палехче. Если бы не поток холодного воздуха, что своевременно разделил близость, эта дурочка могла и в обморок упасть. – Что? – Неожиданно. Бревно оно и в Африке. – Куда? – Растерянно хватает воздух. Господи, как же жалко этого кучерявого ребенка, он выбрал самое необтесанное полено из всех полен. Она могла быть другой, помните, то утро, когда пришла к нему в кровать? Просто ей НАДО переварить. Ну, пожалуйста, остановись, юла. Ты же её убьешь. Просто обними. Просто побудь рядом. Дай привыкнуть.
Рона отнимает руку. Совсем. Касается ладонями висков, оглядываясь кругом. – Я не могу так, - Лучше быть честной сейчас, чтобы потом он не спрашивал, что сделал не так, верно? – Ты...ты прилетаешь из воздуха, набрасываешься с упреками, потом это и... Остановись. – Еще немного и будет катастрофа. Примерно как в той квартире, которой должно быть уже икается от количества отсылок. Но она правда должна подышать.
Испугавшись, что испугает его, тут же делает шаг ближе, протягивает ладони к его щекам. Разряд. Включается колкое электричество. Его вопрошающий взгляд заставляет тетеху опомниться и подумать о его восприятии мира. – Еще вчера я собирала вещи, чтобы начать новую жизнь. А ты предлагаешь мне снова выбеливать реальность и... – Не то! Не то! Она понимает, что говорит что-то не то. Закрывает глаза, старается выровнять дыхание. Но не может ничего поделать с тем, что холодная заснеженная улица это не то место, где надо говорить об этом. Жаль только, огорчать Мэттью своей квадратностью мышления. И вот тут происходит толчок. Он давно был нужен ей, та ниточка, за которую дернут обстоятельства, которая скажет – да, у тебя хватит сил, теперь нужно.
Рона замолкает. Открывает глаза, подходит ближе. На удивление – тесно. Она умеет удивлять. Сама укладывает руки ему на плечи, на случай, если решит дернуться и отстраниться, чтобы полить извинения за свою глупость. Поэтому надо заткнуть ему рот, чтобы не успел побежать впереди паровоза. Видно, что перед действием, Рона хочет что-то сказать, но под силой его взгляда, теряется нитка мыслей, она втягивает глоток воздуха и... оставляет поцелуй в уголке его губ. Короткий. Затем второй. Чуть левее. Третий, до тех пор, пока от мягкости губ, от сбитого дыхания и тепла организм не делается аморфным, пока полностью не погружается в дымку ощущений, и, наконец, ей удается совладать со своим холодом и стать ближе. На этот раз не просто стоять и ощущать, но дарить ощущение. На носочки. Ладошками в волосы – так, как всегда хотелось. Ему нужно помолчать, а ей просто довериться ощущениям. Гладит, притягивает ближе, целует мягко, но в тоже время необычно настойчиво. Так, что сводит нутро. Разве когда-то она могла подумать, что будет иметь право обращаться с ним, как со своим мужчиной?
От этой мысли становится немного страшно. Может быть, это сон? Ни в какой реальности она не предполагала, что такое возможно вообще.
Оторваться тяжело. Поэтому, когда губы размыкаются, она все равно не отпускает далеко, поднимаясь поцелуями выше по щеке. И ему придется наклониться, чтобы она достала до уголка глаза, куда прикоснется губами. Тепло. Те-пло. Дурацкие теплые свитера и куртки. Никакой пошлости, ей хочется прикасаться. Впервые за долгое время, даже против собственного мироощущения, ей дико хочется прикасаться. От этого ладони цепляются за края слоеной ткани, лезут за шиворот к кусочку спины. Боже... наверное, это все-таки сон. – Ты мне снишься, - Мысли вслух. Шепотом. С прикрытыми глазами. Разве могла она быть с кем-то еще более откровенной? Никогда. И это ощущение невыразимой близости – по истине волшебное. – Мне нужно осознать, что я не сплю, - Она учится. Учится пояснять свои реакции. – Понимаешь? – Это важно. Ей важно, чтобы он понимал её. Еще один мягкий поцелуй в скулу. Рона умеет удивлять. Она прикасается носом к его шее и замолкает ненадолго, только чтобы привести мысли в строй. Не уверена, что делает правильно, что это нормально вообще, вести себя как ребенок в такой ситуации, но раскрывается, верит, что он примет её такой. Хочет верить. Очень хочет. – Хотя бы понять, зачем... – Голос ломается, - ...зачем я тебе такая. Ведь это же я... Мэтт... – Отрывается от шеи, чтобы заглянуть в глаза. Она верит ему, но не в себя. Разве можно хотеть быть рядом с таким чудовищем? Разве можно? – Это всего лишь я. – Тихий усталый вздох. Его сложно понять. Влюбиться в неё – значит быть ненормальным. Вроде её лучшего друга. Но это же Мэтт, идеальный по всем параметрам, особенно в её соломенной голове. – Ты заслуживаешь лучшего. – И в этом была вся Рона. Она не пытается набить себе цену. Она, в самом деле, так считает. - Марина хорошая девушка. - Ой-ё.

13

“TRAVEL FAR ENOUGH, YOU MEET YOURSELF.”
Вдох. Выдох. Рисующаяся картина удивительна в своей ломкости и неприглядности. Это не гармоничная симфония. Увольте. Как много фальшивых звуков, непомерно много не тех движений, не тех слов. Они не высечены как две половины идеально подходящие, формирующие единое целое. Выступы велики и, велика вероятность, с болью прийдется рвать лишние куски. Но ведь они понимали. Прекрасно понимали, что не будет happily ever after по дуновению ветра. Он это знал без сомнений. Хотя, если подумать, пораскинуть мозгами, так сказать, вглядываясь в туманное будущее, покрытое пеленой неизвестности; разве не наши намерения и решения шьют полотно грядущего? Мы делаем выборы основанные на вере, чувствах и желании, лишь они могут пролить свет на то, чего мы можем ожидать. Слова прозвучали. Те, что запустили необратимый механизм, начинающих сплетать две судьбы с неумолимой скоростью. И теперь это не две одинокие души идущие бок о бок, незаметно для себя, они выбрали одну линию. Страшно. Невыносимо предполагать превратится ли гладкая прямая в уродливый спектр белого шума, в конечном итоге развалившись. Скорей всего они бы лишь отдаленно напоминали исходные материалы, да что уж там, даже сейчас они были несравнимы с теми двумя подростками, нескладно ищущими путь друг к другу.
Ждал ли он чего-то? Не сомневайтесь, разум бесновался, желая получить расписки и подтверждения, хотя бы мимолетную уверенность в том, что происходящее реальность, а не глупая фантазия, что приняла эфемерную слабость за доказательство взаимности. Но как не отождествить столь ощутимую иллюзию? Ведь она здесь, напротив, рядом. Спешное возмущенное «эй» заглушено очередной беспардонной выходкой. Увы, это Мэттью. Не желавший более ждать ничего. Поразительная способность отдаваться полностью, не перегорая ни на миг. Как это было с музыкой, если это сравнение вообще уместно. Отец не сразу поверил, когда мальчишка слезно взмолился приобрести фортепиано. Дорогой инструмент, да и уверенности в том, что он не будет пылиться на чердаке не было. Позанимается - бросит. Ему привезли старое, расстроенное пианино соседа. Плохое решение, ведь с того момента дом стал непригоден для сна. К чему я, собственно? Да, Дэвидсон мог показаться легкомысленным романтиком с душой поэта, который строит хлипкие замки, не сносящие ветра, но это было очередным обманом излишней искренности и мыслей нараспашку. Ведь нечего больше прятать? Голос тараторит, разум задыхается. Пусть она думает, что это привычный для него процесс. Увы. Все совсем не так. Одиножды он предложил рискованное «жить вместе». Продержались две недели. Крах. Возвращение. И вот он здесь.
Ко мне, — Умоляюще срывается с губ. Волнение возрастает. Бесспорно стоило подготовиться к отказу, но, потерянный в ликовании, он упустил все детали. От каждого слова становится не по себе. Сознание измучено дает сигнал тревоги. Alert. Alert. Alert. Подавленный непредвиденным испугом, что все кончится не успев стартовать, теряется в предложениях и фразах. Да, он изрядно накосячил. Рассудок внезапно возвращается в тело. И чего светловолосый недомерок ожидал? Что она примет это с распростертыми объятиями? Дыхание спирает желание отпустить руку, дернуть и провернуть великий побег, как Мэттью поступал всегда. Гонимый сожалениями и ненавистью к себе, он предпочитал избавлять людей от ненавистного общества. Нет. Не сейчас. Не двигаясь ни на миллиметр, он собирается попробовать вновь, борясь за единственную возможность. Большее ее не будет. Гори все синем пламенем.
Открывает рот, в попытке заговорить, как чувствует непредвиденное прикосновение. Ошеломленный вид, пожалуй, дает понять насколько в представлении блондина девушка вышла за переделы стандартного поведения. Затыкается, не смея больше нарушать порыва смелость. Черт возьми. Да это и порывом смелости не назовешь. Скорее, действия камикадзе. Но дальше становится чудесатее и чудесатее. Раз за разом она нарушает сердечный ритм, заставляет изумляться и переставать дышать. Только бы не спугнуть. Секунда. Вторая. Третья. Требуется несколько мгновений, чтобы вернуть его в строй. Руки на шею, в волосы, чертова шапка, чертовы куртки, чертова улица. Их история определенно далека от книжных стереотипов. Все венчается в единственный недопоцелуй и долгую, чувственную дорогу домой с задушевными разговорами. Но как можно побороть желание вновь и вновь прикасаться, стирать границы, забывать о черной дыре в груди, когда ждал так долго? Спина вздрагивает, покрываясь мурашками от попавшего внутрь холода, но это меньшее, что может заботить в эту секунду. Смотреть не отрываясь, следовать впервые за ее движениями, не беря на себя ответственности за чрезмерную тактильность. И дышать, дышать, дышать, чтобы не выйти из строя, потеряв сознание. Такие очевидные стрессы, скажу вам, пагубно действуют на способности сохранять ощущение действительности.
Ты не спишь, — Хмурит брови, вглядываясь в два зеленых огонька. — Иначе я бы был одет поприличней. И с шапкой. — Ухмыляется, стараясь перебить позывы вновь упомянуть о квартире. Он бы согласился на любое условие. Не тянул бы в собственную постель, установил бы замки на второй спальне, если бы только это склонило девушку немедленно собрать вещи и уехать. Какая новая жизнь ждет ее? Без него? Без семьи? Тогда к чему соглашаться на спектакль влюбленных идиотов на улице, если нужен чистый лист без напоминаний о минувших событиях. Но, как говориться, беда не приходит одна, а в случае с Роной, они начинали выскакивать из рукава фокусницы с волшебной скоростью. Взгляд мрачнеет, как и лицо. Тело напрягается от речей девушки.
Глупая. Бестолковая. Бездарная. Хочется выть от желания показать ей свои мысли, воспоминания, дать пережить эти ощущения с ним, чтобы ее не смыслящий ничегошеньки разум не смел предполагать альтернативные версии. Темная, окутанная дымкой сигарет и одиночества комната. Вечер за вечером у пианино, потому что так легче заполнять пустоту в квартире, так проще не сходить с ума. На углу стоит стакан. Каждый раз что-то другое, для пресловутого разнообразия. Одна за другой бутылки собираются в коллекции отчаяния. Он сдается, медленно и верно падает в пропасть невозврата. Хотя, стоит ли печалиться? Он самостоятельно сделал первый шаг навстречу мраку. — Нет, не всего лишь ты. Это ты, Рона, ты, — Твердит отчаянно, в попытках подобрать последующие речи. Однако не успев даже начать, оборван предположением. Пистолет. Вискок. Передумал. Сосед пусть живет, дайте утонуть в красной ванной с мозгами по стенке. — Замечательная девушка, — В недоумении сообщает Мэттью. — Если бы не она, я бы не стоял здесь. Я бы вообще ничего не делал, поддавшись собственному идиотизму. Она чудесная девушка, — Пожимая плечами, заявляет светловолосый. Он бы посвятил себя работе и сгнил бы в старости. Нелюдимый, потерянный для всего мира. Возможно, попытался бы узнать как дела у Роны. Бесспорно, Луиза бы выложила все на чистую воду, такова была ее натура болтливой курушки. И одному богу известно вытерпел бы он услышанное. — Она согласилась поддержать меня в мнимом противостоянии с твоим женихом, — Хмыкает, делая акцент на последнем слове. — Слушала меня, заставляла верить в лучшее, — Улыбается в сторону, а затем вновь переводит взгляд на девушку. — Но я люблю тебя, — Опять улыбка. Опять теплой рукой по щеке. — Я люблю тебя с твоими отчаянными попытками не расстраивать людей, возмущениями на счет меня и чрезмерной заботой, — Вдыхает глубоко, закрывая глаза, а затем словно открывая в себе дополнительные силы, продолжает. — За бинт на палец, за письмо, за скрываемую чувствительность. Я могу вечно распинаться об этом, если понадобится, — Безмозглая темноволосая девочка. И отчего столько сомнений в себе? — Я люблю, когда ты улыбаешься; когда тебя веселят мои выходки; ты постоянно меня удивляешь, — Кончики губ неустанно ползут наверх, заставляя впавшие ямочки занять свое законное место. Наверное, увидь она то, что высмотрел Мэттью, не стала бы и вовсе обращать взгляд в его сторону. Да, они оба были неидеальны. Однако, Ру была удивительный. Он же бездарем и разрушителем возможностей. — Я ничего не заслуживаю, и все же вот я здесь. Перед тобой. Это все о чем я мог просить. — Предельно просто. Искренне. Как всегда. Дэвидсон был сборником лишних неровностей. Но он справится. Будет шлейфовать до боли и криков, пока не станет нужной нотой. Лишь бы хватило терпения подождать.

14

Сомнения, сомнения, сомнения. Разве можно избавиться от них, когда половину своей сознательной жизни проводишь   в вечных сомнениях. Да, они, в самом деле, были очень близки. В свое время даже неразлучны. И было большой глупостью не принимать во внимание этот кусок детства. Безусловно, самый счастливый кусок. Рона была благодарна жизни за то, что Луиза вышла замуж за Майкла. Иначе она бы никогда не встретила Мэтта. Она может ворчать сколько угодно, демонстрировать холод и отвращение, но никогда не солжет себе, говоря, что он не дорог ей.
Обижая его своим поведениям, Ру не брала во внимание, что он тоже тянулся к ней. Обида за отъезд была настолько сильна, что заслонила собою всё, что было с ними до этого. Его тепло, искренность, дружбу, которой мало кто может похвастаться. Мэтт был её самым лучшим другом, и, кроме того, единственным человеком, которому она могла бы доверить свое сердце. Удивительно, как тень разлуки ослепила её разум. Но порой так сложно поверить, что сквозь года кто-то помнит о тебе, знаете, разочарования повсюду.
Он говорит о Марине, а у неё мурашки по коже. Бревно или нет, уколы ревности действуют одинаково на любую субстанцию с душой. И как же ей больно от того, что рядом был другой человек. Била себя в грудь, упрекала, а сама поступила не лучше. Жаль, что поняла только сейчас. Еще чуть-чуть и было бы совсем поздно.
Губы сжимаются в тугую полоску. Не выдать себя, не проявить эгоизма, фыркая в ответ на эту душещипательную историю – тяжело. Сцепляет зубы, кивает, мол, я все понимаю. Лишь устало трет ладонью лицо, когда он говорит о противостоянии... С кем, с Уиллом? Он что, шутит? – Мэттью... – Слетает с губ, Рона разочарованно всплескивает руками. Все-таки, не она здесь одна непроходимая идиотка, да? – Прости меня. – Она знает, что вину за содеянное не искупить, но не может жить и думать о том, сколько боли причинила любимому человеку. – Господи, да ты же... ты же непробиваемый, я думала тебе всё равно. – Разочарование. Везде. В себе самой, конечно. И разве после этого он заслуживает участи быть с таким человеком, как Рона Дэвидсон? Лгунья и трусиха, вот она кто. Уродливое создание.
Снова слова о любви? Она не могла поверить, пропуская через себя звуки его голоса. Это сон. Точно, сон. Как такое возможно? Она нужна ему... От счастья вперемешку с негодованием кружится голова. Чертова улица. Они как всегда выбрали самое неудачное время и место, отличная парочка.
- Не надо... – Начинает перечислять то, что и достоинством то не назовешь. Качает головой, силится, чтобы не заплакать снова. Больно. От собственного идиотизма больно. – Я причинила тебе столько боли... Не надо, Мэтт, - Умоляющим голосом. Противно слушать, как несмотря ни на что, он говорит так, будто бы она чего-то стоит. – Да нет же, Господи, - Его теплая ладонь на щеке, её отчаяние. Боль мешается со счастьем, она заслужила это, всё испортила. – Это я не заслужила, я, понимаешь? – Бьет себя ладонью в грудь, хочет сделать шаг назад – оградить его от себя – вот пульсирующее по вискам желание. Как же он не понимает? Она всегда все поганит, вечно ущемляет его в чем-то, говорит не то, делает не то, ранит, ранит, ранит. – Мэтт, ты... – Хватает его ладонь в свои руки, перебирает пальцы, сжимает крепче – Ты самый замечательный человек, помнишь, я сказала Майклу? Я так, действительно, считаю. Всегда. – В голове вихрем метаются мысли, собрать бы их связно, показать, насколько глубоко раскаяние за каждый проступок, и как она хочет стереть себя с лица земли, чтобы больше никогда не делать ему больно. – Я закрываю твой свет. Это я не заслуживаю стоять здесь. Нет. – Ну, как он не понимает?! – Да и... – Вздох – Кажется, мы забываем о важных деталях. Мозг переключается на волну сопротивления. Не намеренно, но Рона считает, что она говорит правильные вещи. – Фактически мы семья. И... – До мозга медленно доходит. Сказала раньше, чем подумала, называется. – Луиза сойдет с ума, Мэтт... – Тук-тук-тук по вискам. Они обречены быть раздельно, кажется. Куда ни ткни, везде аргумент против. От волны тепла и любви подкашиваются ноги, но разум кричит другое. Ей хочется закрыть уши ладонями и не слышать своей же головы. Хочется обнимать его, просто спрятаться от всех и побыть рядом. Теперь, когда, кажется, что все встало на свои места, ей так хочется просто побыть рядом. Чертов разум. Черт.
- Майкл! – Осиняет второй раз. Рона дергает брата за ладонь и понимает глаза – Как же я сразу не догадалась, - Охх – Ты сказал, что признался ему. Поэтому вы поссорились? Поэтому поводу он сказал “не позорь меня”??? – Хоть бы это было не правдой. Но ответ очевиден. И на смену смятению возвращается привычная боль. Рона начинает тараторить. Меняется. Полностью меняется ситуация. Она начинает себя ругать. Дура! Это она виновата во всем, это же она. У него бы прошло, забыл бы её и жил счастливо, а потому, что Рона не смогла держать себя в руках, сейчас Мэтт мучается снова. – Как же я... – Мотает головой  - Вот дура! - Бьет себя по лбу. Еще хотела согласиться жить с ним тогда. Да Майкл бы от Мэтта живого места не оставил! Остолоп. Отпускает ладонь и делает треклятый шаг назад. Смертельный, но теперь, точно правильный. – Я не могу. – Холод. Холод возвращается. Рона потерянно шнеркает красным носом. – Я никогда не стану между тобой и отцом,  я знаю, как долго ты добивался его признания. Нет, это невозможно. – Страшно. Ей очень страшно. Она же видела его щенячьи глаза, когда Майкл ругал, когда упрекал. Пол жизни брата было положено на то, чтобы значить что-то в глаза собственного отца, и разрушить всё в одночасье?? На миг Рона представила,  что будет, когда все узнают. И еще не факт, что Мэтт не одумается, с ней все ясно, одна дорога, она любила его столько, сколько помнит себя, но она не Мэтт. С ней все закончено. Никаких надежд и перспектив. А брат может достичь многого. Стать для него палкой в колесе, вот что он предлагает. Нет. Ни-ког-да. – Уезжай. – Холод. Она решила раньше, чем надо было переубеждать. Знает, что причиняет боль снова, но на этот раз у неё есть железный повод. Глаза Мэтта меняются, и дико хочется кинуться к нему, чтобы обнять, но так будет только хуже. Если сдавать назад, то сразу. Болван, сам подписываешь себе приговор. Какой же ты болван, Мэтти. Мы сделали безумство. Это не правильно. Я не должна была. – Отрезает с каким-то стальным блеском в глазах. Ради собственного спокойствия пожертвовать спокойствием других? Разочаровать родителей? У неё не хватит сил. Они важнее её чувств, кто она такая, чтобы думать о личном удобстве?

I WAS ONLY LOOKING FOR A SHORTCUT HOME
BUT IT'S COMPLICATED
SO COMPLICATED
SOMEWHERE IN THIS CITY IS A ROAD I KNOW
WHERE WE COULD MAKE IT
BUT MAYBE THERE'S NO MAKING IT NOW


it is what it is

15

“It takes a lot of courage to show your dreams to someone else.”
Он никогда не был уверен в себе. Верил в лучшее, но ожидал подвоха со стороны. Взвешивал, ошибался, падал глубже и глубже. Ему не хватало матери в детстве. Которая будет целовать поцарапанный палец и петь на ночь неровным, хрипящим голосом. Плакать на школьных концертах во время выступлений и давать сил быть храбрым львом, когда хочется побеждено склонить голову. Светловолосый мальчишка никогда не ненавидел отца за холод и непреклонность, несмотря на то, что отчаянно пытался привлечь его внимание. А затем случился брак. Наверное, многие решили бы, что поздно налаживать отношения с подростком, которому так отчаянно требовалось женское внимание. Не в случае с Мэттью. Словно впервые видя иные диалоги, заботу и тепло, его тянуло магнитом к двум персонам, что ворвались в жизнь, разбавив серость дней яркими красками. Луиза, бесспорно, не смогла стать настоящим родителем в силу других обязанностей перед родной дочерью, но это не меняло непомерной благодарности, которую блондин мог выразить за все теплые воспоминания, за громкие аханья и кудахтанье, за Рону.
Было больно. Мучительно и невыносимо рассматривать заметки на полях и вызубренный список, не видя там себя. Полная противоположность. Вновь и вновь рисовать перед глазами вечер, падать на спинку нового кресла в зале и стараться совладать с желанием кричать, что есть силы. Но что изменится? Пусто. Убито. Изнеможенно. Кто знал, что он вновь найдет в себе силы бороться? Удивительная человеческая живучесть и желание добраться до вершин. Он зальет пожар ледяной водой, лишь бы быть рядом. Не упрекнет, не вспомнит более. Ни к чему лишние расстройства. — Как и я, — Поджимает губы, сводя брови вместе. Ледяные приветствия и праздник - не праздник. Черное Рождество преглупого существования. Наверное, прийди Дэвидсон один, он бы так и не вошел в помещение, завидев двоих вместе. Поджав хвост, бы сбежал в конуру. Иначе пренеприятный ужин рисковал завершиться похоронами на свадьбе. И я не определился с жертвой жестоких противостояний. Сжимает крепче руку, в поисках опоры, которую так долго рассматривал в нелепой полупустой квартире, на асфальте, в проявлениях негодования природы. Поразительно каким легким движением можно вернуть потраченные силы на отчаянье и неверные решения с лихвой. Слово за словом, а он лишь становится тверже и крепче. — Но это ведь не имеет никакого значения. Я изрядно накосячил, ты совершала ошибки, какая к черту разница? — Он стоял здесь. Перед ней. Палач души несчастной девушки, не имеющий никаких прав находиться рядом. Пусть эгоистично, пусть следуя лишь глухому зову чувств. Было бы справедливо отказаться от нее, дать возможность задышать полной грудью без назойливого присутствия. Но как? Если бы кто-нибудь научил его принимать верные решения, позволяя людям излечивать себя от страданий, принесенных Мэттью. Каждая секунда рисовалась узором в сердце. Маленькое доказательство, что свет падает даже на самые темные и покалеченные души.
Запускает мотор. Мысли начинают путаться, выискивая брешь. Моментально, он начинает тараторить. Не стоит общаться с кучерявым придурком на рабочие темы. Когда дело доходит до спасительной лазейки, Мэттью как никто другой будет выдавливать последнюю кровь из пальца, чтобы убедить слушающих. Зал суда. Дэвидсон на сцене. Лицо моментально принимает отрешенный вид, словно на автомате выдавая информацию. — Нас усыновили оба родителя. Да, что, по сути, запрещает Американскими Законами нам быть вместе. Инцест по бумагам на лицо, — Глаза бегают, вспоминая чертову спасительную ниточку. Морщит лоб, хмурясь. Мгновение. Эврика спустя секунду потерянного взгляда. — Даже при отказе опекунов расторгнуть акт усыновления, — Моментально абстрагируется от ситуации. Излишки профессии выработали инстинкт. — Достаточно иметь при себе свидетельства о рождении. В крайнем случае, обманом сделать тест на отцовство и материнство. — Затыкается. Резко приходя в себя, ошарашено смотрит на темноволосую, осознавая насколько роботично сейчас произнес всю информацию, будто консультируя несчастных влюбленных у себя в офисе. Надо больше спать. Определенно стоит купить снотворного.
Он знал. Не сомневался, что семья будет самым значительным препятствием. Не для него. Для Роны. Предполагал, что прийдется проявить настойчивость, дать время, которым он вовсе не располагал. Но наши чувства заставляют нас поступать непродуманно и опрометчиво. Ставить на проигрышный билет из-за приглянувшегося числа. Отпустим драму в начинающейся метели, и предположим абсолютно иную ситуацию, где все указывает на громкое «нет». Я расскажу вам историю, а вы, в свое время, ответите на простейший вопрос: «А что бы сделали вы?» Подумайте и скажите честно. Две судьбы. Два далеких друг другу человека. Они встречаются случайно во время визита к общим друзьям. Они юны и бестолковы. До невозможности. Вы уезжаете с трепетом в сердце, словно встретили что-то родное. То, чего безжалостно не хватало. «Она больна.» - Оглашают приговор. Вы смотрите на номер телефона ощущая вес небес как никогда раньше. Разум кричит оставить, пока не поздно. Будет безболезненно, будет быстро. Разве? Разве не достаточно двух часов, чтобы потом лить слезы целую вечность? И вы ступаете в бездну, осознавая окончание вашего пути. Пока смерть не разлучит вас становится крайне актуальным спустя пять месяцев. Коротко. Внезапно и бесчеловечно. Но вам ведь говорили. Зачем? Вы знали. Прекрасно знали. Но порой оно того стоит.
Это не важно. Я знаю, это по-детски эгоистично, однако мне не важны ни Майкл, ни Луиза в своих претензиях на счет правильности всего. — Вновь холод. Опять неожиданной раной по груди. И теплая рука, которая давала надежду на лучшее, неумолимо отторгается, как будто ты чума и проклятье. Так и было, бесспорно. Жаль, что первый больной означает лишь искру, начавшую эпидемию. Он делает шаг вперед, не желая ни на секунду поддаваться отчетливым мольбам рассудка немедленно исчезнуть. — Они нашли друг друга. И что произойдет? Ничто не изменится, если они просто-напросто дадут нам шанс на счастье, — Единственный, к слову. Приближается дальше, ставя сердце как высшую ставку. Ничего больше не осталось, только оно. И лишь Роне решать проткнуть ли кинжалом или сохранить в качестве милой побрякушки. — Мой отец не изменится. Он не станет внезапно гордиться мной. И я не желаю терять тебя, — Снова близко. Глаза в глаза. Сбитое дыхание. — Еще ведь утром это было невозможным, — Вздох. Выкидывая сомнения, стирая сигналы бедствия и позывы к скорейшему спасению. Вторгается в пространство, убирая выбившиеся волосы с лица неуверенным жестом. — Сопротивляйся, если хочешь. — Шепот губами в миллиметре. Ей надо просто выбрать. Спустить крючок удерживающий острое лезвие, тем самым навеки убив душу, или спасти проклятого грешника актом милосердия. Ему нравилось играть в 50 на 50. Печально, что казино не даром заставляет рисковать вновь и вновь, чтобы позднее сломать вас под основание.

16

Do the words "Still Love You" give you security
Bottled up like smoke floating over flames?

Мучитель. Как иначе назвать это непослушное кучерявое существо, что так неустанно билось головой о железобетонные двери души Роны. Однажды ему удалось протаранить оборону, но будет ли второй раз? Вот вопрос. А если и будет, хватит ли у него терпения на этот раз? Намного проще собрать вещи и умотать снова. Это такая волшебная особенность человеческого мозга, когда мы слышим отказ, нам всегда сначала больно, а против боли лекарство – отстранение. Когда обожжешь палец, всегда убираешь его от сковороды. Всё просто.
И было бы намного проще, если бы Рона все-таки смогла взять себя в руки. Упиваться прошлым – это, конечно, хорошо. Но не все наши прошлые мечты и желания могут быть уместны в настоящем. При учете количества совершенных ошибок... Хочется закрыть глаза и не видеть его горящих. Кажется, Мэтт так охвачен слепой верой в возможное счастье, что просто не способен видеть подводные камни. Если бы она только могла гореть так же, гореть и не сгорать...
Наружу тут же вылазит его сущность адвоката. Губы быстро начинают говорить слова, Рона топчется на месте, не способная прервать, но и не готовая согласиться. Удар. Удар ждет их и без того шаткую семью сейчас. После всех скандалов и непониманий это особенно тяжело, радовать родителей такой безрассудностью. Общие знакомые, друзья. Дико, право слово, дико звучит. Я люблю собственного брата? Человека, с которым провела полжизни?
- Остановись, - Выдыхается обессилено. Рона выставляет ладонь вперед, но Мэттью – вихрь. Он сметает все на своем пути одной волной хаоса. А голова Роны привыкла ясно понимать, что происходит. И до тех пор, пока она не разберется в ней, нельзя сеять там БОЛЬШЕ переполоха.
Снова близко. Миллиметраж до губ так скудно мал, что тело слабеет. Это раздражает логичную Дэвидсон, и вместе с томным ощущением слабости она получает укол раздражения. – Хватит! – Толкает его в грудь отчаянно. Голова. Её бедная голова. Тяжело решить хоть что-то в такой обстановке. И сейчас она снова глядит на брата как на нашкодившего ребенка, которого хочется поставить в угол, обидеть, а потом загрызть себя.
Рона дергает руками. Шаг назад. Прохлада. Выдыхать. Надо выдыхать. – Ты привык бежать впереди паровоза. Ты... – Качает головой, отчаяние не отпускает. – Ты уехал, не подумав. Точно так же ты вломился в мою жизнь. Ты никогда не спрашивал, чего хочу я, - На секунду она хапает воздух губами – Теперь не хочешь спрашивать, как будут чувствовать себя наши родители. Так нельзя. Нельзя все время думать о себе. Не только тебе плохо, Мэттью, не только ты со своими необдуманными решениями существуешь здесь, - Врядли она понимает, что говорит, но бедная голова полна противоречий. Например, она не была готова поселиться с ним в одной квартире. Это точно. И вовсе не потому, что не любит его, или не хочет. –Я другая, – Слёзы уже не катятся. Только противный ком у горла. Она сыграла в грандиозный полный позора спектакль, чтобы не задохнуться от боли, и теперь не может просто радоваться. Это же колотые ножевые. От таких умирают. И если со всем теплом мира дуть на ранки, от этого они не затянутся как на собаке. –Ты сдавался. – Она пытается понять, откуда эта злость. - Убегал. Теперь требуешь, разрушить мои и без того напряженные отношения с матерью...- И находит концы в его не способности понять её состояние.- Так не бывает... Может быть, она бы и смогла набраться смелости, чтобы поговорить с матерью, но явно не с ходу. Не с бухты барахты. Одним днем это не происходит. Не для Роны Дэвидсон, по крайней мере. Надо было думать, в кого ты вляпался, Мэтти. Слишком много событий для одного бревна. Может, еще не поздно передумать? Она всё поймет, правда.
Снежинки снова начинают кружиться, образуя хороводы. Они исполняют какой-то странный танец, замораживают город и погружают душу в странное, затяжное состояние зимы. Лето придет. И зиму нельзя прокрутить быстрее, чтобы наслаждаться лучами солнца. Думала ли Рона, что отношения с братом могут оказаться не простыми, даже при условии, что он узнает правду? Когда-то ей казалось, что это единственная сложность – её чувства. Сейчас, как никогда ясным становится другое. Отношения вообще – дико не простая штука, и не каждому хватит ума и терпения, чтобы строить их без потерь.
Одна снежинка коснулась щеки. Быть может, слезы начали замораживаться, и сейчас из глаз посыплются ледышки? Что тогда?
Слабый вздох. Смотрит ему в глаза с сожалением. Она ненавидит себя за неспособность облегчить его переживания, но каждый раз наступать на себя, поддаваясь этим неразумным порывам? Правильно ли это? Будет ли это Рона Дэвидсон? Та самая, которой являлась всегда или модификация, созданная для того, чтобы не причинять Мэтту боль? И тогда возникает главный вопрос, будет ли она счастливой, каждый раз надламывая кусочек себя ради его спокойствия? Охх. - Я люблю тебя, но это не значит, что я буду с тобой, Мэтт. Иногда бывает... - Тук... тук... тук... сердце замедляется. - ...поздно. Для слов и признаний. Ты не думал? Может быть, мы оба опоздали? - Честный вопрос. Много лет отчаяния. Всё не так просто, как могло показаться. Всё не так. Для неё, для настоящей Роны Дэвидсон, слишком тяжело. И хотя сердце в груди еще бьется, оно разодрано до крови. Мыслями, временем, болью. Совокупность просчетов замыкает круг как щелчок огромного замкА, на который она закрывает сердце. Просто для того, чтобы спасти.

Three words, I left you with
Three words, I left you with
I hear your heart call my name.

17

Есть такой тип людей - не от мира сего. С виду они могут показаться серьезными, статными личностями с будущим и значительными перспективами, они даже могут заполучить вас в качестве приятеля, втереться в доверие личным психологом и уверить в своей благоразумности и зрелости, но посмотрите на этих балбесов, когда дело касается тонких жизненных вопросов. Разбитые корыта и неспособные склеить двух адекватных предложений создания. Великие мудрецы для мира и несчастные безмозглые, запутавшиеся в реалиях собственной жизни. Мечтатели, инфантильные и свято верящие вселенной в единственном обещании. «Счастливый конец.»
Так уже случалось. С точностью до миллиметра цикл занимал положенную точку отправления, когда стойкость оловянного солдатика подвергается очередной проверке. Зачем? Мы ведь знаем, что блондин никогда не проходил тест-драйвы на настойчивость, когда дело касается желаний Роны. Излюбленная схема. Сжать кулаки, заставить сердце не выть от желания пойти наперекор просьбам и уйти. Прочь. Навсегда. Чтобы больше не возвращаться. Да и куда? Он всегда думал. Порой казалось иначе, хотя постойте, выглядело это иным образом каждый раз, однако это не меняло сурового факта. Мэттью делал решение. Не нервный срыв, не детские капризы, ничто иное как осмысленный шаг в одном из направлений. Неверном, кстати. Но это не мешало верить в праведность поступка. Так лучше, так наконец механизм обретет должные обороты.
Более не двигается. Не шевелится. Слушает, словно они играют в сценку провинившегося ребенка и разъяренной матери. Правда вот, он не выглядит виновато, не похож на убитого горем. Он даже не смотрит на нее. В поисках твердой земли, оборачивается на шум сбоку. Еще мгновение назад проезжающая машина не стала бы причиной утерянного внимания. Но не сейчас. Рассудок говорит горькую правду в унисон с сестрицей. Да, дорогой, твоей недосестрой, которая решила вернуть утерянный статус. Но Мэттью и впрямь повел себя эгоистично. А все ведь было так просто. «И почему, черт возьми, ты видишь картинку только в розовой рамке?» Глаза провожают автомобиль, вновь смотря на темноволосую девушку. Стоило подумать о том, как к этому отнесутся друзья родителей, мать Роны и сама девушка. Стоило включить свой мозг, да Мэттью. Столько всего стоило делать, что ты умудрился с таким успехом игнорировать. Ровно до тех пор, пока ошибки затуманенного разума не укусили за пятки. — Я же говорил, что я потерянный для этого мира. — Уголки губ вверх. Ни к чему лить слезы. Ни к чему поддаваться эмоциям Роны. Где смысл показывать жизнь там, где ее больше не найти? Прямо как в произведении «Облачный Атлас». В один присест сильный слабого съест. И, к сожалению, не наш герой обладал зубами-лезвиями, способными разодрать соперника в клочья. В зале суда - возможно, в реальном мире - увольте. Взгляд ловит хоровод снежных хлопьев над головой. Мерзкая зима. Мерзкий месяц. Чудный день. Да, несмотря на десять контрольных выстрелов поровну между лбом и сердцем, он вряд ли сможет забыть произошедшее на холодной улице подле затертого хостела. Маленькое чудо оказавшееся репетицией перед концом. Настоящим. Это не хлопок дверью, который можно исправить длительными мольбами о прощении. Это финальный аккорд и долгожданный ответ. Никогда не верьте спутанному чувствами сознанию. Не будете чувствовать себя опустошенным и уложенным замертво. Он переиграет еще несколько раз спешные поцелуи, искренность в голосе, а затем под чистую сотрет остатки воспоминания. Пусть это будет наполовину прочитанный роман, наполовину завершенная интрига. Будто вышедший на экраны фильм, обещавший выпустить сиквел, но провалившийся с бюджетом. Ожидания прахом по ветру. Лишь воображение получит доступ к запечатанному под семью замками событию. Пусть дает волю фантазиям, которые, будем надеяться, хотя бы не приведут к порогу дома для душевно-больных. Было бы прекрасным завершением. Логичным, ко всему прочему.
Нет, — Тихо отвечает, опять смотря в сторону, с лихвой выдавая неспособность совладать с решением. Пусть с виду спокойный, пусть старающийся изо всех сил обмануть собственные мысли, уверяя в отсутствии колющих спазмов по телу. — Видно, заигрался в «живи моментом», — Голос дает фальшивую ноту, выпуская долю язвительности вперемешку с ядом наружу. Он целится в пустоту, не желая никого ранить. Это лишь побочные эффекты от перегоревших лампочек, очернивших нутро угольно-темными разводами. — Знаешь, подумай на счет возвращения домой. — Словно пропуская мимо неуместное признание, говорит светловолосый. — Или хотя бы поговори с Луизой. Когда я искал тебя, — Далеким вчерашним вечером, когда несмотря на отчетливый перегар и сигаретное омбре, надежда странным образом спаслась в потемках души. — Я созванивался с ней. Она волнуется. Ты же знаешь, что такое взволнованная Луиза. — Глаза в пол. Опору. Опору. Опору. Рука машинально тянется в карман, сжимая ключи. Мысли лишь в сторону побега, ни шагу вперед. Да и как? Опять причинить боль? Создать лишние неудобство собственной любовью, которая толком никому не сдалась? Да! В его мире все было необычайно примитивно. Были чувства. Было признание. Была близость. Занавес закрывается и титры пишут заветное «долго и счастливо». Увы, феи и пони, вероятно, населяли лишь планету Дэвидсона. — Никто не обязан начинать с нуля. В конце-концов, со съемом квартиры и я помогу, — Переедет подальше от желаемого района, чтобы хватало на обоих. Делов-то. — Подумай об этом. — Ни привет, ни прощай. Да и не придумаешь верных слов. Полуулыбка. Полупоклон. И мир раскалывается на две части. Разворот, а затем взгляд назад. — Куда звонить знаешь. — Снег хрустит под ногами. Зима окутывает не только город. Но не будет больше пораженных вечеров и битья груши, в попытках не закричать. Он обходит машину, кидая взгляд на хрупкую фигуру. Близкую. Далекую. Нет. Она не его семья, несмотря на то, что роднее человека не сыскать. Фары мигают оповещая о скорой эвакуации. Привычное зрелище, пусть в этот раз мертвенно-спокойное. Не беспокойтесь. Сердце болит. Глухой, непроходимой схваткой. Мотор заведен. Вздох. Кого-то ожидают бесконечные страдания. На этот раз всерьез.

18

Я бежала навстречу страху
Я не думала сбавить шаг,
Налетая на жизнь с размаха,
Отвергая слово «назад»
Я бежала, о боль спотыкаясь
И ломала саму себя
И сознанье в грязи просыпалось
В темноте не найдя тебя

Оказывается – тяжело разбивать чужие сердца. Рона никогда не пробовала себя в этом не хитром деле, но час настал. Глаза Мэтта – тому подтверждение. Да, он уводит их в сторону, да, он не может разглядеть их из-за снега и убийственного расстояния, на которое отошла, но чувствует, что толика разочарования так или иначе мелькнула там.
Сердце стягивает спазм неконтролируемой боли. Она могла быть холодной и неприступной с виду, но нутро не всегда поддавалось ледяному сознанию. Особенно, если знаешь, что вот этими вот руками, убиваешь собственное счастье. Спокойно, решительно, ни одной промашки.
Рона точно знала, какими словами можно убить его пыл. Боже! Его пыл... сколько способов добивания ей известно, что можно написать целую книгу. Руководство по охлаждению Мэтта Дэвидсона.
Фу. Ей хочется сменить фамилию. Увы, не для того, чтобы зажить долго и счастливо, а чтобы окончательно смыть с себя пыль этого дня. Знаете, некоторые вещи не всегда различишь в альтруистических порывах души, вот и Рона не заметила, как сама того не желая, стала снова упрекать. Пять минут назад  - бесконечная вина. Теперь же, глядя на то, как быстро он меняется в образе, хочется ударить еще. И еще. За что? Странные женщины, скажете вы. Вот он, герой, кладет свое сердце на плаху. Клац. Вот он герой, забирает еле бьющимся и берет клятвы обратно. Так... мило, что ли.
Холод. Холод везде. В воздухе, в её взгляде, провожающем затылок. Хочется кринуть: “Да пошел ты со свой квартирой, Дэвидсон!” И сменить фамилию.
И все же... хотите знать почему?
Может даже, перебрав с определениями мыслей, она ждала совсем иного. Не нового броска вперед, где будут жалкие мольбы и море боли. Другого. Того, чего за все годы, что они были близки, Мэтт так ни разу и не показал. Она ждала понимания. Такое простое слово. Сказать: “Тише, прости. Я буду ждать, сколько нужно.” И только тогда фраза: “Знаешь, куда звонить” имела бы смысл. А так... А так он только убил. Сто пять очков на вас счет, господин Дэвидсон. И сменить фамилию. Определенно.
К моменту, когда брат подходит к машине, её уже колотит. Лихорадочно, то ли от холода, то ли от обиды. Глупо, скажете вы, пнуть свою любовь и злиться. Но не для человека, который прежде всего ценит силу духа. Сейчас Рона сильно сомневалась в наличии таковой у Мэтта. Слова ранили его намного больше, чем он пытался извлечь урок. Он вообще способен ли учиться? Рона думает, что не похоже. И да, разочаровал. Сейчас очень сильно.
Она просто молчит. Молча записывает сюжет на камеру памяти, чтобы выкинуть пленку, даже не пересмотрев.
Так, чего же она ждала? Это уже неважно.
Он уходит. Опять. Не получив желаемого, он в который раз уходит, не различая границ, не ища других способов превратить её боль в счастье. Конечно, кому нужно работать над тем, чтобы в итоге получить какую-то Рону, да Мэтт?
- О любви всегда говорят поступки. Не верь словам, Ру. Я же тебе говорила. – Тихо, одними губами. Фары моргают, заводится мотор. Она стоит на месте, смотрит на лобовое стекло, не поворачивается спиной. Колотит. Наверное, так и должно быть. Так выходит из человека надежда. Вместе с ознобом и температурой. Она пролежит с ангиной несколько следующих дней. И, скажи нам, Мэтт, что даст твоя нескончаемая любовь её простывшему горлу? Думаешь, всё это общие слова, перспективы на будущее? Думаешь, это обиды за сказанную правду или попытки исправиться, обещания сделать это, по крайней мере.  До сих пор она видит, что ты думаешь лишь о себе, поворачивая рулем от заснеженной обочине, потому что тогда, ты бы не бежал, спасая сердце. И знал бы, что оставляя её одну не сделаешь ей услугу. Ты так ничего и не понял. Значит, так и оставим.

Мне ничего от тебя не осталось
Недорисованные сказки и усталость
Рушится всё, что ты искал – любовь и смелость
То, что ты недосказал – мной допелось.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » archive » MATT&RONA PART IV