luminous beings are we, not this crude matter

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » archive » MATT&RONA PART V


MATT&RONA PART V

Сообщений 1 страница 20 из 23

1

Она и есть основной ингредиент во всём и всегда.
Куча разных слов – одна и та же беда,
Хаос, чехарда, кавардак, бардак, тарабарщина,
В итоге белиберда, неразбериха!

RONA DAVIDSON AND MATTHEW DAVIDSON
MID JANUARY, 5 P.M., SALEM STREET, 102, 4H
ДЛЯ НАСТРОЕНИЯ

2

Кипит чайник. Окно покрыто тонкой изморозью, а солнце сделало прощальный реверанс. Квартира медленно, но верно приобретает очертания настоящего дома. Бутылки сменили кипы бумаг и заброшенных ранее на чердак книжек. Конечно, туманная атмосфера помеси холостячничества с разбитым сердцем обзавелась новыми главными героями. Стеклянная пепельница на журнальном столике, две миски на кухне и собачий лай. Да, вы не ошиблись. Сумасбродный горе-страдалец решил обзавестись живым лекарством. Идея пришла не сразу. Все началось с нездоровой мысли стать отцом. Не от суррогатной матери и не дешевой проститутки, боже упаси. Усыновить. Или же удочерить. Что угодно, лишь бы не осознавать насколько печальны дни в старости в одно рыло. Конечно, стоило надеяться, что спасение поспеет. Неожиданно ворвется в жизнь яркими красками. Слышали. Знаем. Легче было придумывать план «не настолько дерьмовое существование» заранее, а затем уже принимать во внимание подарки судьбы. Если такие вообще должны были случиться. Предполагаю, что вам не терпится узнать чем венчалась попытка стать отцом. Голосом разума, который вовремя сообщил, что уровень инфантилизма светловолосого слишком высок, чтобы иметь право воспитывать кого-то кроме себя самого. Честно. Сурово. К счастью.
Визит в питомник последовал незамедлительно. И, шастая по узким коридорам, между однообразными загонами, Дэвидсон увидел спасательный круг и погибель мебели в апартаментах. Золотисто-кремовый скулящий комок проблем на пустую голову лишь тявкнул, лизнул и покорил все органы разом. Без пошлости, пожалуйста.
Зоэ была ураганом и бедствием. (Таким именем ее величал владелец, а за неимением богатой фантазии, Мэттью не стал менять клички.) Грызла, рвала, писала на документы и корябала ножки инструмента. Вдох. Выдох. И опрометчивый в своем выборе хозяин терпел выходки, изредка гоняясь за пушистым созданием по гостиной, в попытках вырвать очередную папку. Это приучало к особому порядку. Все ценное - на верхние полки. Таким образом страдал только хлам, если, например, зарядку от компьютера можно было им назвать. Помойка определенно обогатилась, и это за какие-то жалкие семь дней пребывания в коммуне «сами с усами жизнь себе испоганили».
На этом new year's resolutions не прекратились. Постойте. Самое интересное было лишь на подходе. Нельзя отнять из рассказа, насколько плачевны были первые два дня после провала «построить свою любовь». Это не привычные ноющие легкие, не обычные покалывания в сердце. Мучения, спазмы, холод, черные дыры и обливающийся кровью проклятый орган смешались в вихрь, который доводил людей до инфарктов и белых стен. Сказать по правде, даже кольт в ящике рабочего стола стал по-особенному блестеть. Но, спустя сорок восемь часов бесцельных потолков и отсутствия сна ночью, Мэттью необычайно резво поднялся с кровати, тяжело вздохнул и начал вставать с колен. Он любил ее. Любил неизменно, отчаянно желая поступать правильно. Не жалея себя, не надеясь на встречу. Поставил точку. Прикрыл глаза и шагнул вперед. Не оставляя багажа в виде портящих существования чувств, собирая каждый кусочек, каждое воспоминание как что-то бесценное. Оставалось сделать лишь самое важное. Наконец-то перестать скрываться. Отчеркнуть свою принадлежность к громкой четверке Дэвидсонов. Их всегда было двое. Майкл, да Мэттью. Потом все стало иначе. И как раньше ему не приходило это в голову? Влюбившись в Рону, кучерявая балда раз и навсегда покинула дуэт, уступив место новому партнеру. Один против всего мира, как бы пафосно не звучало. Прямо как Скотт Пилигрим какой-то, ей богу.
Последней галочкой в списке было поговорить по душам с Луизой. Тяжко. Даже страшнее, чем темноволосая Снежная Королева. Потому что никогда было нельзя ожидать от этой женщины определенной реакции. Но стоило знать единственную закономерность. Будет много эмоций. К огромному везению, супруга не оказалось по близости. Значит, велика вероятность, побоев ожидать не надобно. Сцена в перемотке. Вновь и вновь. Это было куда более поразительней, нежели взаимность Роны, уверяю. Вместо долгого рассказа о последних событиях, наморщенный лоб и взгляд в никуда. Остатки кашля после ангины. «Я не просто так заглянул сегодня. Хотел быть с вами полностью откровенным, хотя бы сейчас.» Руки машинально заваривают чай, пока разум просматривает заезженную кассету. «Я съезжаю насовсем. Вещи еще неделю назад собрал. Оно и к лучшему, с отцом у нас в последнее время не ладится. Но я не об этом рассказать. О Роне. Точнее о моих чувствах к вашей дочери.» Крючок спущен и более ни одного слова не удалось вставить в бесконечный поток. Ах. Ох. И катастрофа. Из всех вероятных реакций женщины, она выбрала самую невыносимую. Жалость. Словно он был пораженный проказой на пол лица. Душевный урод и несчастное создание. От недовольства Мэттью вновь фыркает, чуть не роняя кружку из рук. К слову, томик Достоевского ждет у кресла. Самое время прочитать. Мелочи напоминающие о центре вселенной в последнее время не доставляли неудобств и безмолвных криков. Маленькие «немного ближе», всего-то. «Я записал адрес на стикер на холодильнике. Вы заезжайте, если будет время. Да и я не прощаюсь. Не будет же вечно Майкл меня игнорировать.» Силуэт прячется за дверью. Спасся. Больше нет взглядов, словно его убили. Черт. Ведь и вправду убили. Но он ведь еще ходил? Работал? Заполнял пустоту нововведениями? Нет, упаси Господь сносить отношение, как будто тебе отрубили ноги и по-издевательски умоляют пробежаться по лужайке.
Руки лениво листают страницы. А в голове эхом. Рона. Рона. Не думается, не играется. Хотя дела идут в гору. Похоже, Мэттью не прекратит удивлять всех незаурядной способностью становится примером работоспособности, когда личная жизнь сыграла в ящик на ближайший век-два. Звонок в дверь, но вместо того, чтобы ринуться к глазку, внимание заостряется на светлом пятне. Скотобазе, не знающей ни стыда, ни совести. Где-то мы это уже слышали? — ЗОЭ! Мать твою! — Кидая в сторону книгу и бросаясь на несчастное животное, завывает Дэвидсон. — Открыто же! — Заявляет блондин, что есть сил, надеясь на хороший слух у гостей. — Гитара, Зоэ! ОТПУСТИ, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ! — Падение. Фиаско. Ах нет, постойте. Рука цепляется за лапу хитрого создания. То, от неожиданности отпускает хватку, вырывается, врезается в незакрепленную книжную полку и испуганно визжит. Лавина из манускриптов. Грохот. Собака спасается в последний момент, а новобранец-боксер принимает на голову поток из любимой библиотеки. К слову, господин Стивен Кинг особенно болезненно летит по макушке. Чудная картина, не находите? Добро пожаловать в мир Мэттью, где не только душа терпит удары розгами, но и тело благородно получает увечья.
Кряхтя, он выползает из под завалов. Никто не вошел. Вероятно, было закрыто. Без задней мысли блондин открывает деревянную дверь, роняя из руки одну из поднятых книг. — Р? — Трясет головой. Лавина из снега и перехваченного дыхания на подходе. — Тут это, — Пальцем назад. Слова кончились. Валерьянки.

3

Случаются в жизни такие события, которые действуют на нас как волшебный пинок от Питер Пена. Раз – и ты летишь из окна, даже, если у тебя не было крыльев прежде. Наверное, тот злополучный день, когда Рона и Мэтт встретились у хостела стал именно этим пинком. Иначе откуда у этой побитой серой мышки образовалось столько сил? Провалялась с простудой, поскулила, а потом резко встала на ноги и пошла вперед. Кажется, за неделю она сделала столько работы, сколько не успела за всё время приезда брата в Бостон.
День за днем Рона укладывала заново китайскую стену своего спокойствия. Пока на телефоне не образовался входящий от Луизы. Она решила не брать. Принципиально. Но смс, последовавшая следом за пятью пропущенными заставила её отреагиривать.

Рона! Немедленно возьми трубку! Мэтт приезжал. Нам надо срочно поговорить!

Тук-тук-тук. Думаете, любопытство не двигатель прогресса? Черта с два. Теперь её мысли полностью охватил вопрос, что брату понадобилось от Луизы и почему она снова паникует? Догадки терзали даже обозленное сердце и спустя пару часов сомнений, Рона шлет смс в ответ.

Я заеду домой.

Так тому и быть. И вот она уже на том самом пороге, куда казалось бы недавно, её нога ступать не собиралась. Прелестно.
- Маам, я дома. – С порога, кинув рюкзак с вещами на журнальный столик, Рона решает не раздеваться, чтобы не задерживаться долго. Сухо и по делу, пожалуйста.
Но... ДЭВИДСОНЫ, так не могут. Поэтому, Луиза целиком и полностью принадлежала к этой семейке, хоть узы были и не кровными.
- Рона!! – Вопль Луизы из кухни поражал патетикой с первых его аккордов. Ру закатывает глаза и видит, как беспокойная наседка вылетает с перемазанными мукой руками. – Слава небесам, я думала, что никогда до тебя не дозвонюсь! – Вместо привет, как дела и морали – разом. Значит, есть что-то, что беспокоит её больше, чем прошлая обида. Более того, глаза Луизы горят пожаром желания вылить поток информации, так что Рону пихают в спину прямиком на кухню. – Сядь.
- Мам, я спешу.
- Садись! Поверь, ты скажешь мне спасибо после того, что я тебе расскажу.
- Спасибо сразу, и можно быстрее? Я, правда, очень спешу.
Луиза возвращается к стряпне, поджимая губы. – Рона, нам нужно серьезно поговорить. У Мэттью проблемы. – Она не смотрит на дочь, начинает интенсивно мешать тесто и очень раздражает лишней шелухой образов.
- Проблемы? О чем ты? – Вяло, Рона опирается локтями о стол, упорно не намереваясь снимать куртку.
- Разденься, ты же в доме! – Луиза отставляет миску, сует руки под кран и начинает метаться, чтобы сделать чай.
- Мам, я не успею попить чай, я спешу.
Слышится грохот. Луиза резко разворачивается, на её лице тень обиды. Началось.
- Как тебе не стыдно? Ты сбежала из дома, не давала о себе знать! Мы с Мэттом чуть головы себе не свернули, чтобы найти! – Пелена слез на глазах – ничего хорошего для уставшей головы. Только этого сейчас и не хватало. Рона звучно выдыхает и тянет собачку на молнии – Я оставлю тебе адрес, я ждала пока окончательно устроюсь, мам... – Когда Луиза видит, что дочь раздевается, её резко отпускает, она шнеркает носом и хватает кружку вновь. – Ты просто не понимаешь... – Одна эмоция быстро сменяется другой, женщина выглядывает в дверной проем, чтобы убедиться, что Майкла нет поблизости, а потом пикирует на стол рядом. Ставит чашку, хватает за руки – Доченька... – Роне отчаянно хочется закатить глаза снова, но сердце ускоряется, предчувствуя беду. – Что случилось, мама? Что? – Она вопросительно качает головой и мысленно хапает воздуха про запас.
- Деточка моя, как же ты выросла...
- мам!
- Рона...
- Мама!
- Господи, ну не знаю я, как начать... – Луиза убирает руки и отворачивается. Это бесконечный концерт, он может продолжаться вечно. Вечный катарсис.
- Мама, начни с начала. – И вот тут Рона поняла, что сделала фатальную ошибку.
- Я готовила ужин твоему отцу, - Она называла Майкла отцом, и если ей было так легче, Рона никогда не протестовала. – И тут пришел Мэтти... ох, детка, он... он был так подавлен. Так...
Тук-тук-тук. Сердце набирает ход. Рона неловко ерзает на стуле и уже думает, что приехать сюда было плохой затеей. Может, ей лучше было не знать?
- Рона. Девочка... – Луиза снова хватает руки, и если бы не следующие слова, Рона бы не сдержалась от порыва – Он любит тебя. Представляешь? – Глаза Ру медленно но верно набирают в диаметре. – Не как сестру. Детка... Бедный мальчик. – На глаза Луизы наворачиваются слёзы, она начинает всхлипывать, и терпению приходит конец. Это тук-тук-тук всегда брало верх. Рона выдергивает свои руки и резко поднимается со стула. – Это всё, что ты хотела сказать? – Голос. Сто ледовитых океанов мира!
- Ты... знала? – Луиза стирает слезы и вскакивает тоже. – Ты знала и ничего не сказала мне?
- Да, мама, я знала. Это всё, что он.. сказал? – Идет в коридор. Луиза, конечно, следом. Рона замирает, когда ждет ответа, потому что боится кое-чего еще.
- Да! Он мучается!
- Мне заплакать? – Рона Дэвидсон, приятно познакомиться, вы же никогда не видели её в условиях дома. – Мам, он взрослый парень, он справится, это бред и я не хочу говорить на эту тему больше никогда. Я заберу кое-что из вещей.
На вид, рона может показаться спокойной. Максимум – раздраженной для Луизы, которая все равно семенит следом и не отстает ни на шаг. Но, знаете, внешний вид бывает так обманчив.
- Кого я вырастила! – Луиза оказывается в комнате вместе с Роной и нависает над ней в дверном проеме, явно не намеренная исчезать. – Бесчувственного монстренка, не иначе! Это же... это же беда! Нужно что-то делать! – Как интересно. Если сказать ей, что чувства брата взаимны, она поднимет панику в три раза больше этой, но все равно пытается подвести к немыслимому.
- Мне пронзить свое монстроидное сердце стрелой амура? – Рона держится молодцом. Открывает шкаф, достает старую большую коробку из под обуви и высыпает содержимое из тетрадок со времен университета на кровать.
- Так вот почему ты уехала! – Луизу осеняет. Ответ не верный, но для начала подходит.
- Именно. – Рона оставляет коробку на кровати и начинает собирать какие-то мелочи по стеллажам. Открывает шкафчики, шуршит листками.
- Но... это же жестоко. Ему больно, Рона! – Она не отцепится. Рона знает. Знает и поэтому держится отстраненно, просеивая её стенания как муку.
- К сожалению, это лучшее, что я могу сделать. Придумаешь вариант получше, звони, - Наконец, она закрывает коробку крышкой, прижимает к себе – Мне пора. Прости, я обещаю, я зайду еще и мы поговорим. Подходит к Луизе, целует её в лоб. Та снова начинает плакать и следует тенью до само двери, где громко всхлипывает вслед.
Всё.
Шум города сменяет голос Луизы и на миг может показаться, что Рона выдыхает, но увы. Увы и ах, она только начинает загораться.
Чем, спросите вы?
Я УБЬЮ ТЕБЯ МЭТТ!!!
Дальнейший маршурт её лежал по адресу, которого лично Ру еще не знала. Черт...
- Алло, мам, ты не скажешь мне, где теперь живет наш Ромео? – Она злая. Очень злая.
- Ты хочешь ехать к нему???? – Луиза как всегда делает все, кроме того, чтобы ответить на поставленный вопрос, но Рона слишком привыкла, чтобы беситься. К тому же, главный объект её ненависти сейчас носил кучерявые светлые волосы. И ему пиздец.
- Мама, просто назови мне адрес.
- Небеса! Только не говори ему, что я рассказала тебе, молю!
- Мам, я и без тебя знала, я еду не за этим, мне все равно, что он тут тебе наплел. – Луиза коротко сообщает адрес и начинает всхлипывать опять.
- Деточки мои... Если ты сделаешь ему больно...Ох, я же вырастила вас!
- Я уже сделала, мам. Успокойся. Я еще заеду. До связи. – Клац на сброс. Вдоооох.
Чертовы пробки заставили её перетереть в голове все варианты реплик, которые можно сказать этому мерзавцу. Это что месть? Или снова море агнста? Но причем тут её мать и теперь её вечные стенания? Зачем? Кто, черт возьми, просил его лезть?!
Уже у самого дома на неё нападает страх. Ру с коробкой мнется у входа, но ярость всегда побеждает. Невысказанные эмоции не могут оставаться внутри. Ей надо. Ему. Сказать.
Звонок в двери. Ожидание хуже ада. Поверьте. Дверца открывается и... Знакомьтесь, Рона Дэвидсон в условиях гнева. Кондиций много. Бревно снова удивляет.
- Привет, братец! – Она улыбается. Вы не поверите, но на её лице широченная улыбка, полная какого-то изощренного садизма, не передать словами. Захлопывает за собою двери, странно, стены не рухнули? – Как жизнь? – Шаг вперед, обходит его фигуру и спотыкается о... собаку?! – Оооо, - Волосатое чудовище наивно кидается к ногам постороннего человека. – Собачку завел? Упиваешься болью? Бедный... – Рона оглядывается, желчь, вот что обволакивает её ограны. Жеееелчь. Вот же козел! – Фу! – Фыркает на пса – Странно, что он не пытается меня загрызть. Такой же жертвенник как и его хозяин. Отличный выбор, кстати, лабрадоры такие же тупые и бестолковые, как ты. – Поверьте, это только начало. Рона залетает дальше. Она видит квартиру впервые. Кидает коробку на какой-то стол. Ждет, когда брат появится в комнате и начинает ИГРАТЬ. – Хорошо устроился. Уютно. – Оборачивается, складывая руки на груди. – Хочешь спросить зачем я пришла? – Бровь ползет вверх. Да что уж, зря мы так плевались в сторону её актерских способностей. – Сюрприззз. – Улыбается. Подходит к коробке, крышку нафиг. – Я принесла вот, ты забыл, - На столик рядком начинают выстраиваться памятные вещи. – Фоторамка, ты подарил её мне на тринадцатый день рождения, когда хотел подмазаться. Думал, что я девочка-девочка и буду пищать от восторга от розового цвета... – Смотрит на фотографию. На ней они с Мэттом играют в приставку, - Кстати, это фото сделала Луиза! – Воскликает, сотрясая предметом и ставит его лицом к Мэтти – Помнишь? Таак, что у нас тут? Оооооо! – Еще один предмет появляется в её руках. – Заколка. День благодарения. – Рона оглядывается – Розовая. Так ни разу и не надела. – Улыбается шире, кладет рядом – Еще... о! Диск! Сборник классической музыки. Четырнадцатый день рождения. Я помню, как ты поругался с Майклом, потому что украл у него денег, которых тебе не хватало, - Кладет рядом. От чего-то старается пролистнуть это воспоминание быстрее. – Так. У нас тут еще... – Читает по буквам – Личный дневник для девочек. – Такие были модными в это время и в этом возрасте – Что-то мне подсказывает, что эта хрень куплена с подачи Луизы. Иначе ты меня сильно разочаруешь. – Кладет рядом. – Дату не помню, кстати, может окончание учебного семестра? – Опять в коробку. – Еще есть сережки, пластинка Фрэнка Синатры, набор для рисования, чашка!, шкатулочка для украшений, которые я с роду не ношу, упаковка жвачек Love is, я не съела ни одной, хочешь? – Гремит, ковыряется, сыплет словами. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Еще немного осталось. Еще немного... Она тянет какую-то фигурку, но так выскальзывает из пальцев.
Пуф. Силы кончаются на моменте, когда суетливая собака, отбежавшая на время в угол комнаты, видит летящую фигуру человека-паука, и с нескрываемым восторгом несется к столику, врезается в угол и... Коробка с остатками сувениров с грохотом летит под ноги. Повисает тяжелая тишина, которую нарушает, разве что, громкое дыхание нового пса, который кстати, уже счастливый и с добычей крутится у ног Роны, изрядно добавляя масла в полыхающее пламя её истерики. Тук-тук-тук. – Да отстань же ты, чудовище волосатое! – На лабрадора, но тому хоть бы хны, так что, получать будет Мэтти.
Рона резко отрывается от стола и поворачивается к брату лицом. Глаза в глаза. Она будто бы очень хочет прожечь в нем дыру. Может даже, она не будет такой огромной, как хотелась бы, но хоть что-то! Хоть часть её эмоций должна найти выхлоп, иначе она просто лопнет.
- Он очень похож на тебя. – Рона склоняет голову на бок. Её грудь часто-часто вздымается и, если честно, колени еле держат негодующее тело. И колет. Везде колет каким-то сумасшедшим онемением. – Откуда пепельница, ты куришь? – Ладошки начинает пробирать дрожью. Конечно, она заметила. Причем сразу, просто нужно было дождаться конца истерики. – И как? Пишешь мое имя на фильтре? – Злостьзлостьзлость. Шаг ближе. – Я знала, что ты эгоист, но, черт возьми, - Смеется! – Недооценила всю мощь! – Всплескивает руками – Представляешь, прихожу сегодня домой, а там смска от Луизы. Паника! Вопли! Рона, нам надо поговорить! – Кривляет мать, еще одни шаг ближе – У Мэтта проблемы. Я несусь через весь Бостон, полагая, что мой глупый братец, должно быть вскрыл вены от передозировки агнста, а там... Тебе хоть полегчало, Ромео??? Яда тебе мало оставила?! – Всё. Вот тут накрывает новой волной.
Рона подходит быстро. Звон пощечины довершает кульминацию её негодования, но на этом даже не конец. Вы представляете, как же её надо было разозлить!!! – Не прошло? Дурь в голове I mean– Еще раз. Больно. Со всей дури. И вовсе не из желания защитить себя, как тогда на полу. Неееет. Она злится. Она сейчас просто лопнет от злости! – Знаешь, я вернусь домой. Я передумала. Каждый день буду вставать и слушать нотации Луизы о том, как ты мучаешься! И думать, бедный Мэтти, он так страдает! И чувствовать себя бессердечной скотиной, которая разбила сердце этому герою-любовнику... – Спотыкается на слове, и снова улыбается, истерически. – Кстати, сколько их было? Твоих любовей ДО того как ты понял, что любишь? Десять? Двадцать? Так ты еще и сволочь, лгал женщинам, кобелина! Или не лгал? Что ты им говорил? – Клац. Третья пощечина. Не факт, что можно перестать считать! Лицо Роны к этому моменту, наверное уже приобрело багровый оттенок, и из громкого гомона она давно перешла на крик, который напугал собаку. Последняя, кстати, бросила человека-паука и издала что-то на подобии рыка. Отлично, она всегда мечтала, чтобы ей откусили ногу. – Что ты стоишь как пень!? Валить больше некуда!? Зачем ты выложил всё Луизе!? Зачем ты делаешь со мной всё это!? – Хватает за края одежды, сотрясая в воздухе. Истерика. Это истерика, Господа. Сышит, как собака рычит, да пусть хоть сожрет её теперь, она высказалась. Наконец-то, высказалась. ТОЧКА. А нет... - Я люблю тебя, ЛЮБЛЮ, ВАЛЕНОК, НО ТЫ ВЕДЕШЬ СЕБЯ КАК ТВОЯ СОБАКА!! All the time!!! - Звуки слюнявого чавканья сзади - приговор человеку-пауку и всему тому, что рыла в коробке носом псина. Вечный хаос и Мэтт смотрятся как никогда гармонично. Теперь точка.
А нет.
Она же собиралась ненавидеть его, помните?
Получилось плохо.
Ну и ладно.

4

LOOKS LIKE
Макушка определенно ноет от острого угла, беспардонно постаравшегося лишить остатков мозгов. Но это меньшее из зол, которое обрушилось на квартиру белобрысого в этот вечер. Хотя, кто может подозревать настоящий ураган за дверью? Утро началось монотонно и привычно. Без обязательств появиться на работе. Лежи в кровати сколько есть сил. Если бы только у Мэттью была возможность сопротивляться вновь появившимся позывам вырваться из теплого кокона одеяла. Импровизированный завтрак из полупустого холодильника, пол часа напротив груши, прогулка с чудовищем и вперед, карьера звала со свежей ноткой энтузиазма. Незаметно для себя и для остального мира он провисел в бумажках до обеда, а затем вернулся к приглянувшейся книжке, принесшей больше разрушений, чем полезной информации. Да, я о Достоевском. Точнее, о проклятой записке, забытой между страницами. И пусть она была безжалостно выброшена в помойное ведро в порыве гнева, текст, к сожалению, отпечатался нестираемыми воспоминаниями везде, где только можно.
Вырвавшись из лавины мыслей великих и скончавшихся (в своем большинстве), Дэвидсон ринулся к двери, которая, по-видимому, была все же заперта. Ожидания. Страшные иллюзии нашего разума, которые повергают в отчаянье и очевидный шок, когда оказываются отличными от реальности. Перед ним вытянулась Рона, да-да, та самая девушка, которой он признался, и, которой был методично послан ждать и надеяться. Однако ее лицо не было изуродованно признаками несчастья и сожаления, а в руках был незнакомый глазам контейнер. Терракт средь бела дня?
Извращенное подобие улыбки заставляет отступить, пропустив хрупкую фигуру внутрь. Хотя, на данный момент, лишь в параллельной вселенной невысокая, худощавая дамочка представляется незащищенным кроликом. Это настоящая фурия, сверкающая глазами и сметающая на своем пути даже несчастного пса. И чем последний посмел вызвать такое негодование? — Все в порядке. — Спешно отвечает блондин, оглушенный неистовым хлопком двери. Чувствуется соседи получили осыпавшейся краской с потолка по голове. — Дверь не виновата, — Поборов в себе желание уронить челюсть до самого пола, отшучивается мужчина. Увы. Последующая фраза заставляет не только стереть с лица преглупую полуулыбку, но и озадачено уставиться на девушку. «Упиваюсь болью?» Сердце начинает незамедлительно реагировать на обвинение, ускоряя свою работу. Бам. Бам. Бам. Дыхание перехватывает, а мысли обреченно сплетаются в один огромный ком из непонимания и растерянности. Ему стоит оскорбиться? Заплакать и убежать в другую комнату? Умерьте свой пыл. На вопрос о желании спросить на счет цели визита Мэттью щурится, одобрительно кивая. «Жертвенник? Тупой? Бестолковый?» Ударами сковороды по натерпевшейся голове сообщает взбесившаяся. Борясь с желанием взять что-нибудь прочное в руки, чтобы защищаться, он следует по пятам за Роной. Грохот. Увесистая коробка валится на стол, сдувая потом ветра несколько бумаг на пол. И одному Богу известно насколько они были важными. Плевать. Все равно шерстяной тиран уже кинулся в их сторону. Остается оплакивать потерю. 
Вуаль сдернута. Все ясно. Подарки. Ей стоило выдать премию. Из самых болезненных тем она затронула именно часовые мучения выбора идеального презента на день рожденья, день благодарения, просто так. Он игнорировал ограничения в бюджете, непонимания того, что нужно Роне, ошибался и выигрывал. Стандартные ups and downs. Но это было важно для Дэвидсона. Необходимо показать свои старания и внимание. Сделать приятное. Глаза нервно следят за каждой вещью, которой девушка машет перед лицом, напоминая маленькие сценки из прошлого. Волнение и трепет, с которым он ждал реакции. Они не всегда были идеальными, но ведь не обязательно попасть в цель? В конечном итоге весь этот спектакль с упаковками и бантами лишь для того, чтобы подчеркнуть чью-то важность в нашей жизни. Жаль, что люди отождествляют акт доброй воли как должное, требовательно косясь на дары, изучая их на предмет изъянов. Фигурка падает. Слышите? Чье-то сердце в дребезги разбивается о пол. И в момент, когда хочется одним щелчком пальцев стереть себя с лица планеты, чтобы не было больше мыслей, не было бы воспоминаний и колоссальных штормов в душе и снаружи, в голову закрадывается вопрос: «Почему?» Мэттью нес на своих плечах ворох ошибок и слабостей, которым поддался в течении его бездумного скитания по миру. Но что могло привести Рону в необъятную ярость? Что могло заставить девушку смертельно бить во все язвимые точки разом, не испытывая ни капли сожаления? Это не яркие спазмы. Тупая агония. Всего-то. «И какое тебе дело?» Молчание ответом на все с лихвой. В моменты, когда кто-то выходил из себя, мужчина становился подобно каменной статуе. Да и что он скажет? Возразит? Пускай третирует за бездарность и отсутствие вкуса, кричит о безмозглости и эгоизме. Он и без нее прекрасно осознавал, кем являлся. Наверное, слышать это от самого близкого тебе человека поистине отрезвляюще. В миг нет никаких иллюзий. Честно и прямо.
Ч-что? — Успевая вставить свою лепту в бесконечный поток унижений, нахмурив брови, произносит кучерявый. Неожиданное упоминание о Луизе возвращает из мира статичных созданий, запуская процесс мышления. Но этот ор. Невыносимо. Хочется спуститься на улицу, только бы не начать вновь фильтровать эту злость через себя. Хватает разбитой фигурки и заколотого органа. Рой. «Что? Что? ЧТО?» Фразы звучат очевидно и одновременно туманно. Словно он ведет разговор с членом известной секты, но будучи непосвященным в их деятельность, ощущает себя лишним в диалоге. Пощечина. Красная щека. Это конец. Финал всякому логическому объяснению происходящего. Дэвидсон даже ловит себя на идее, что не может найти слов. Не может ничего почувствовать. Серьезно. Он пуст. Ничего. Днище. Она нашла выключатель всякой жизни, наконец-то отыскала чертову красную кнопку со значком «стоп». Она бьет его дважды. Ни словечка. Подобно боксерской груше недвижимо смотрит на девицу. Голова побеждено отключается. Взгляд кажется присутствующим, но мертвенно-спокойным одновременно. Тиканье часов уже не отбивает бешеный ритм в сознании. Тишина заполняет его потрепанный разум. Долгожданная ледяная лавина безразличия ко всему. Миру, жизни, Роне.
Третья пощечина. Шаг назад. Мимо. — Прекрати. — Одним звуком. Резко. Негромко. Как разочарованные детьми родители. Однако, это не останавливает девушку продолжать. Заполняет всю комнату собой, стараясь изрезать остатки души. Нет ее там, девочка. Нечего уже жечь. Пожар ведь, говорят, имеет свойство прекращаться, неся за собой черные останки. Но даже их снесет ветром. И останется только темный след напоминанием. Ткань на свитере натягивается от сильной хватки. Механически он берет ее за руки в момент, когда Рона разрывается в громком признании. Неуместном. Неясном и бессмысленном. Теплота прикосновения не согревает и не заставляет сердце ныть. Высушенный пруд, упавшее дерево, покинутый дом. Представляйте себе как хотите, но все потоки чувствительности в один момент махнули черным флагом, растворяясь в воздухе тяжелым выдохом. — Отпусти меня, пожалуйста. — Он отходит от девушки, настойчиво отодвигая собаку от вещей, забирая игрушку и поднимая контейнер вновь на стол. Взгляд снова пробегается по кучке разных сборников чувств и событий минувших дней. Рука вздрагивает. Черт. Что-то там еще живет. Черт. Черт. Черт. — Я не могу вечно извиняться за себя, Рона. — Сначала глазами в пустоту, а затем разворот к темноволосой бестии. Голос его размеренный и беспристрастный, не выдающий ни одной эмоции. Они глубоко. Настолько, насколько милой Дэвидсон хватило сил их загнать выстрелами на поражение. Увы, даже сейчас они оказались неуязвимыми. Только зарылись в потемках, надеясь, что до них не достанут. — Я никогда не буду делать то, что всех устраивает. Да, я разговаривал с Луизой. Это ее право. Знать, по какой причине мой отец не желает меня видеть, и почему я съехал от них так поспешно. Он ведь никогда не расскажет. Но, черт возьми, — Первая нотка каких-то реакций в сознании проскальзывает, несмотря на то, что речь такая же монотонная. — Неужели ты не знаешь меня? Я ненавижу жалось к себе. Терпеть не могу, когда со мной ведут себя, будто я смертельно болен. Я жив. Жив. Перед тобой. Я сказал о том, что у меня чувства к тебе, а затем выслушал поток сожалений и ахов, словно оно мне нужно. Она и слушать меня не хотела, что все в абсолютной норме. Неужели ты не знаешь, что я никогда бы не стал докучать тебе? Вечно напоминать о своем ожидании? — Хмыкает. — Да, Рона, если это принесет тебе спокойствие, то я неважно справлялся с нашей ссорой в квартире. И собака здесь для того, чтобы я не возвращался в пустой дом. Но упаси Господь обнять себя за коленки и жалеть, какой я идиот. Ты была права, мне стоило раньше обо всем рассказать. Увы, так уж вышло, что я Мэттью, а не идеальный образ. И, единственное, что я мог сделать, это ждать. Ждать, что ты изменишь свое мнение, или просто-напросто найдешь наконец того, кто не станет большим разочарованием. — Он глубоко вдыхает, будто готовясь к последнему речитативу. Сердце пару раз отзывается, скрипя от болезненных ощущений, но вновь и вновь замирает. Пусто. — И да. Никому я не врал. Никому я в любви не признавался почем зря. И, — Он хочет сказать про составленный список идеального кандидата на первый раз, но моментом останавливается. Моторчик запускается. Бам. Бам. В последнюю секунду Мэттью словно возвращен с того света своим уродством. Нет, не в его моральном праве осуждать кого-либо, злиться не по делу. Рука поднимается, чтобы протереть лоб. Теперь больно. Теперь уж точно все сомкнется в бесконечных мучениях. Будет выть и ныть, когда темноволосая вновь хлопнет дверью, убедившись в том, что ее влюбленность - большая ошибка. Вероятно, братец оказался не тем всадником и защитником, которого она себе представляла. Но наконец-то это причиняет тупое умирание по рассудку. Никаких внутренних голосов, никаких мечтаний и просьб смиловаться. — Ты мне отдать хочешь? — Указывая кивком на коробку, внезапно для себя светловолосый разрушает тишину. Пусть остается. Ему не в тягость приютить все воспоминания под одной крышей. Справится, теперь он в это верит.

5

Вам не кажется, что они поменялись местами? Клац. Одним щелчком чьей-то руки. Эмоции, мысли, отчаяние – вот, что наполняло Рону теперь. И, признаться, убивало так же быстро и бессмысленно, как когда-то Мэтта убивала тишина. Что дальше?
Он делается незыблемо спокойным, как штатив, как нечто, что можно пинать до бесконечности, но оно никогда не подаст признаки жизни. Обходит её стороной, начинает собирать предметы. И снова говорит слова. Много спокойных, не наполненных патетикой букв, очень непривычно.
Рона только чувствует, как пекут ладони. Она понимает, что на протяжении его реплики, ей просто нечего вставить. При всем желании, при всей невыразимой усталости терпеть его глупость, ей просто нечего вставить. Оборачивается безжизненно, водит глазами по уставленной красивой мебелью комнате. Со вкусом, как всегда, идеально. Только он умел так.
Голову мутит. Почти перманентное состояние с тех пор как облако неясности ощущений нависло над сознанием. Она любит его. По крайней мере, думала так долгие годы, а теперь начинает казаться, что всё это был лишь сон.
Вам никогда не снилось снов? Когда вы сильно влюблены в какой-то вымышленный образ. Вы просыпаетесь, а эта приятная нега эмоций плавно ускользает и теряется. И вот сонные глаза не видят перед собой ничего. А мозг, силящийся вернуть в памяти его лицо, он не находит картинки. Только тусклый силуэт. И этот страх. Страх, что в своем сне ты выдел свою судьбу, но не запомнил лица, и, скорее всего, на улице, где-то на улице пройдешь мимо и не узнаешь его...
Она тоже статуя. Мраморная, что ли. Так и остается у стены, готовая врасти в пол, да стать одним из украшений этой дорогой квартиры. Где то, чего она ожидала увидеть? Где её гребанные мечты, присыпанные пылью лет. Лишь плод фантазий маленькой девочки, которые культивировался много лет? Не может быть, она не хочет в это верить.
- Ты не имел права лезть в мою жизнь, - Выразить несогласие, разве что. Голос делается спокойным. Ни слез. Ни злости. Вихрь эмоций покружился и ушел. Оставил только разруху. И больше ничего. Этого ли она ждала так много лет? На миг ей подумалось, что лучше бы все оставалось, как прежде. Мэтт со своей жизнью, отделенной от её собственной, скучной и серой. По крайней мере там она могла контролировать свои эмоции, и не давать им выходить из-под контроля. А что теперь? Она даже не знала, что делать. Ужасное ощущение.
Как он не понимает? Его многомиллионные извинения уже сидели где-то в печени. Никто не просил, ни одного раскаяния, просто не портить дальше... Плечи слабеют. Они больше не могут нести на себе ношу из свинцовых грузиков. Плюс один после каждый новой встречи. – Знаешь, - Выдох, тихий и усталый выдох, - У меня такое чувство, что я полюбила призрак того Мэтта, - Нужно было уйти. Просто оставить его в покое вместе с этим мифическим разочарованием в её сущности. Он же разочарован? – Почему тебе вечно нужно... – Вопрос рождается и тает. Где-то сзади спину принимает кусочек стены. Рона обрывается на полуфразе, прислоняется к ней и едет вниз. До тех пор, пока не оказывается на полу. Никакой истерики, что вы. Гребанная коробка. – Делай с ними что хочешь, я не придумала. – У него наверняка хватит фантазии. Например, на то, чтобы хранить это как святыню, бороться за жизнь дальше, держать удар. Он же сильный. У него должно получиться. – Я сейчас уйду, не переживай. – Тихо, упираясь взглядом в угол стены. Есть ли смысл по новой объяснять то, что крутилось в голове, когда все надежды китайской стеной падают по кирпичиками. Цемент оказался не прочным. – Лучше бы ты никогда не говорил, знаешь, - Еще тише. Больнее все равно не будет. Скорее всего, в этой комнате находилось два выжатых лимона, не более того. – Всё это так... – Она не может подобрать слов. Еще сложнее выразить мысли, которых нет. – Глупо. – Дурацкая красивая комната. На глаза попадается груша. Новое увлечение? Как и пепельница? Она не скажет ни слова. Он другой. С другой планеты, с третьей вселенной, дорога куда для прямой доски Роны Дэвидсон всегда была закрыта. Надо же было соваться в её монастырь с его романтизмом, со всем этим, чего она никогда не принимала. Поэтому, действительно, глупо. – Мне жаль. – Набраться сил и встать. Вот что надо. А она сидит. Сидит, подсунув к себе колени, и даже не чувствует кома в горле, настолько пусто кругом. – Но это уже не имеет значения. – Мысли в слух, что ли? Все, что он может на деле, это вечно каяться, себе и другим. Это всё, что он может. И очень хочется сказать это вслух, ткнуть его носом в очередной раз, но Ру умная девочка, она уже поняла, что результат будет одним и тем же. Сизифов труд, не иначе. – От нашей семьи ничего не осталось теперь.

6

Они только и умели. Требовать. Тыкать. Злиться. Лепить из него по своей воле что-то, словно он затем не вернется в исходную форму. Это происходило циклично. Раз за разом Дэвидсон разочаровывал кого-то, лишал сил. И почему просто не принять его неровный силуэт? Он и без того точит себя, уродует, старается быстрее, а выходит комом и неясно. И вроде стоит сбросить с себя оковы семейных уз, перестать беспокоится о том, что ты никак не поместишься на семейный портрет. Разрешение фотоаппарата ли или неспособные руки артиста, это не важно. Всегда отсутствующий на радостном снимке.
Так много слов, так мало времени. Ему было, что рассказать. Открыться полностью, как это делал всегда. Но разве кому-то оно надо? Когда искренность захлестывала, пусть в монотонном монологе, ее кидали обратно в лицо. Ни то, ни так. Чувствуй иначе. Делай иначе. Если бы мог, вряд ли бы сейчас стоял напротив. Может быть, он вовсе бы оскорбился и ушел бы восвояси, раз и навсегда перечеркнув изрядно измучившие чувства. Да и куда бежать? Он и так в своем углу. Правда вот, ураган добрался и до самых потайных мест. — Все верно. Твоя жизнь, — Он издает тихий смешок. — Твоя семья. — Точка. Жирная точка. Или это вовсе не попытка злостно уличить в присвоении родителей себе? Нет. Иначе, вероятно, это был бы тот самый принц из сказок. Принцы имели свойство обладать великим самолюбием, которое очень быстро выпирало всякую любовь наружу, когда дорогие дамы вели себя непристойно. Мэттью неотрывно смотрит, как девушка съезжает по стене вниз. Призрак? Это становится печально и смешно. Воистину комедия. И так вечно. Пришла. Разрушила. Разочаровалась. Чертово веретено никак не кончалось. Словно в ней все еще теплились силы возвращаться и показывать на дерьмо, которое Мэттью не успел виновато смести в тень. Смотри-смотри, милый, да не задохнись, случайно. Я еще загляну, попозже.
Злился? Жаждал мести? Что вы. Слушал неровный стук сердца. Умирающего, несчастного. Ничего не меняется, что бы ты не делал. И как только в Дэвидсоне еще находятся силы что-то говорить и делать? — У нас ее никогда и не было. Красивая картинка, а толку? — Притворство, роли, жертвы заговора, все слилось воедино в неполноценном снимке на память. Цирк покалеченных душ, выставивших чернь на посмешище остальным.
Наконец оцепенение проходит. Вот он, мнимый призрак, наконец-то ожил полностью, после лавины перед которой не устоять. Выжил. Отряхнулся. Пошел вперед. В том направлении, в котором незаметно для всех, двигался долгие двенадцать лет. Шаги заполняют внезапно окутанную спокойствием и тишиной комнату. — Я не переживаю, что ты не уйдешь, — Садится напротив, ноги по-турецки, рассматривая знакомые линии. Может и впрямь стоило ей внимательней изучать кучерявую катастрофу? Может, это все лишнее? Признания? Наигранная любовь? Слезы напоказ? Мысли пусты, несмотря на то, что голова проверяет одну истину за другой, в поисках единственной правды. А они, в последнее время, множатся, плодятся, спутывая еще сильней. А куда хуже? И так уже огромный клубок неразберихи. — Что ты так и не останешься. — Голливуд снимает шляпу, Голливуд плачет горьким слезамии. Странное чувство. Некрасивое, симптоматично выскакивающее как визг Касперского.  Подвигается совсем рядом. Рядом, рядом. Так, что ноги прикасаются к поджатым конечностям девушки. Чего беситесь? Это же Мэттью Дэвидсон. Даже в пучине отчаянья этот придурок будет доканывать своих соседей по несчастью тактильными ощущениями. Все равно она уже не скажет чего-то более обидного. Не обольет серной кислотой претензий и агрессии. Хаос внезапно перестал быть олицетворением блондина. Все четко. Размерено. Привычно. Они видели в нем вихрь, сам же Мэттью никогда не изменял единственной форме. Точи, не точи, рубцы вырастут вновь, заменив предшественников. — Я бы сохранил их. Жалко только, что не угодил, — Кончики губ вверх. Вверх сила воли. Вверх поверженный дух. — Знаешь, — Они ведь вместе утонули, верно? Значит, можно вести себя как друзья по несчастью. Авось вынырнут, толкая задницы друг друга. — Я тогда так испугался. Когда мы с тобой возвращались зимой с катка, тебе четырнадцать вроде было, а у меня наконец-то начало выходить смешить тебя, не вызывая дракона, — Улыбка. Смешок. Тихий. Быстрый. Но не хромой и не подбитый. — Смотрю, и начинаю злиться, словно меня укусил кто. Злится, что ты смеешься, как моя сестра, а я тебя смешу, как подкатывающий парень. Я был фееричным идиотом, — Был и остался, не волнуйся, Мэтти. Замолкает, позволяя мимолетному эхо заполнить помещение. Кажется, даже пес исчезнул, наконец-то позволяя побыть наедине двум полутрупам. Он внезапно поднимается. Порывисто, быстро, как делал это без конца. Тянет руку, уверенно смотря в сторону девушки, громко крича «Вставай!», но не произнося ни звука.
Резкая смена кадра. Каминная. Стол. Листок бумаги.

«Никогда не доводилось мне писать писем. Не электронных. Ими я заваливал твою почту ни раз.
В последнее время, я каждое утро прихожу на каток в том большом парке, где мы гуляли в школьные годы. Я трачу двадцать минут на метро туда. Двадцать обратно. Я хожу по старым тропинкам, вспоминая кадры из прошлого. Множество снимков. Наверное, у тебя сейчас на лице тихий вопрос: Зачем я все это рассказываю? Не волнуйся, все в порядке. Абсолютном порядке.
Вероятно, ты могла подумать, что я покинул тебя. Да, ты была права. Множество раз покидал. Я хожу по тропинкам, и вижу все условности, которые сковывали меня все это время. Эти границы четкие, ясные, но, в конечном итоге, преодолимые. Все преодолимо. И, наверное, я наконец вижу в перспективе, а не пресловутом "здесь и сейчас".
Я наплел столько неясностей. Не умею я писать красивые письма. Просто, я люблю тебя. Здесь и сейчас. И если посмотреть сквозь время. Вот и все.»

Кадр обратно. Тянет руку. Вставай.

7

Тяжело висеть где-то между. Между сомнением и уверенностью. Между скудностью ума и высшей степени сообразительности. Между теплом и холодом. Между любовью и злостью. Рона постоянно оказывалась ровно по середине. Невнятная угловатая девочка, которая никогда не хотела причинять боль. Но всегда ранила, ранила, ранила. Не Луизу. Не Майкла. Его. Человека, исчезни который, она бы просто не пережила. Она бы не встала. Не взяла бы себя в руки. Она бы не смогла дышать вообще. И, шутка ли, знать всё это, знать наверняка, и всё равно ранить, потому что нельзя постоянно балансировать в космосе, не выбирая ни то, ни это.
Вот и сейчас. Поддавшись на миг приступу агрессии, наворотила всего, а потом поняла, что не может выбрать снова. Вернулась в исходную позицию, принимая усталый лик брата уже с совсем другими эмоциями. Только жмется к стене, желая врасти и стать частью мебели. Чувствует тепло его  колен, но уже не выражает отвращения или злости. Просто нервно сглатывает и молчит. Молчит, когда он устало выдыхает никчемный воздух. Глаза бегут по дорожкам морщинок, а нутро отзывается тысячью ножей. Как здесь выберешь? Так и стоит на середине. Ни туда, ни сюда.
Маленькая история. Конечно, она помнит. На удивление, помнит много деталей, но никогда не умела оживлять их так, как делал Мэтт. Звуки его голоса ласково касались слуха, Рона подтягивает колени ближе, но вовсе не для того, чтобы избавиться от навязчивой близости, просто... просто ей хочется стать комком. Точкой на карте. Маленькой такой, незаметной. Хочется перестать быть. Она снова чувствует свою вину. Как вовремя, черт возьми.
Губы хватают воздух. Ей вдруг хочется сказать, что она никогда не смеялась как сестра. Разве что... очень старалась это делать. Но надо ли? Надо ли говорить что-то вообще, после того, как она поступала. Представьте на миг, что если бы он ничего не знал? Что, если бы она набралась мужества и не ранила его никогда только затем, чтобы оттолкнуть? Что, если бы она позволяла ему быть собой, делать то, что ему хочется. Может быть, однажды он бы набрался сил, чтобы сказать всё то, что было выдавлено изнутри насильно? Или перегорел, остыл и просто стал жить своей жизнью, что тоже было бы намного лучше, чем то, что получилось в итоге. Меньше всего сердцу хотелось щемить его болью. И лучше тысячи объятий, что давались Роне с таким трудом, тысячи укушенных пальцев на ноге. Лучше это, чем его грустные, усталые глаза.
Но губы хватают воздух и не издают ни звука. Как рыба, выброшенная на лед, Рона провожает круглыми рыбьими глазами его кучеряшки, что взлетают вверх вместе с телом. Нависает над ней, тянет руку. Это конец?
Она не двигается с места. Смотрит снизу вверх, молчит, сея странную паузу. Он может подумать, что сделал очередную ошибку. Что она не хочет его касаться. Как же ей не пришло это в голову раньше? И прежде, чем брат разочарованно сделает шаг назад, пальцы рук взмывают в воздух, хватаясь за его ноги под коленями. Этот странный жест, её растерянное лицо неумехи, которая просто не способна выражать свои мысли и чувства правильно. Но чувствует, что на этот раз, над сделать усилие, сделать хоть что-то похожее на попытку, потому что дальше может быть конец.
Губы молчат. Только глаза. Смотрят, моргают, смотрят. Она крепко держится за его ноги, прихватывая ткань плотно сидящих темных джинс. Он смешной. Особенно в таком ракурсе. Сердце начинает стучать быстрее. Секунды растягиваются до длины жевательной резинки, обволакивают одно мгновение. Рона подползает ближе. Она знает, что слов ей точно не найти. Знает, что сделанного и сказанного ею уже с лихвой хватит. Хватит с него. Хватит. Рона, хватит.
Нелепо барахтается на полу, то ли пытается встать, то ли, что она вообще делает? Подминает ноги под себя, становится на колени, но сил не хватает, чтобы сделать еще одно усилие, и это чертовы слова никак не хотят стать в правильный ряд.
Выдох.
Ладошки ползут выше по его ноге, до тех пор, пока глупая обладательница конечностей не упирается лбом ему в бедро, так и оставшись стоять на чертовых коленях. Вдох. Выдох. Тук-тук-тук. Цепляется пальцами сильнее, внутренняя борьба не дает сделать шаг. Но нельзя же вечно болтаться между, нельзя, Рона.
Она сдается. Размыкает пальцы, делает толчок от пола на ноги, поднимается ладонями по теплому телу и... обвивает Мэттью руками где-то в районе поясницы, прижимаясь всем телом. Прячет глаза, упирается щекой в плечо. Сильнее. Смыкает объятие сильнее, и все равно выглядит нелепо, разве так обнимаются нормальные люди? Иначе её просто никто не научил. Нос ловит знакомый запах одежды, и даже табак не портит этого странного чувства. Ей всегда становилось хорошо, когда рядом был этот запах. И, может быть, сейчас тоже полегчает, почти как в детстве. – Прости меня. – Глухо, прижимаясь щекой плотнее, чтобы позорно не зареветь. – Прости меня, пожалуйста. – Точно знает, что никогда, никогда не будет человека ближе и роднее, чем тот, кто сейчас стоял перед нею, прибитый к земле этой желчью, глупостью, её слабоумием. – Мне страшно Мэтти, - Ей отчаянно хочется врасти в него, - Мне страшно тебя потерять. - Ведь он вправе отказаться от неё, после того, что она натворила, верно? Вправе уехать, уйти, улететь. И ему незачем прощать её, если они даже не семья. Отдельные люди. - Ведь если... ты не мой брат... если что-то пойдет не так, я всегда... всегда могу потерять тебя.

8

Рука вопросительно тянется. Требует. Зовет. Словно целая вечность без шанса на ответ. Точка с запятой. Говорят, некоторые писатели неспособны подвести итог в произведении. Не могут найти определенной концовки, и, просто-напросто, оставляют читателю завершить книгу самостоятельно. Казалось, прекрасная перспектива? Столько финалов, что никто и не пожалуется на неправдоподобность рассказа из-за нежеланной последней страницы. Увы. В жизни такие многогранные реальности не выглядели радужно. Не сдаешься, тянешь руку, будто от этого зависит судьба вселенной. Ведь так и есть. Не отреагирует сейчас, велика вероятность, мир рухнет раз и навсегда. И сколько раз можно уверять себя, что на этот раз контрольный выстрел убьет насовсем? Практически получилось. Он практически перестал ощущать что-либо. Восхитительная способность, уметь словом превратить Мэттью в безжизеннный сгусток и моментом вдохнуть в него сил и уверенности. К слову, сейчас последней вовсе не было. Нет, он прекрасно понимал, чего ожидает, однако с каждой выжданной секундой начинал все больше и больше сомневаться в том, что девушка соизволит сделать хоть что-то. Любое движение, только бы не сидела, измучено поджав колени под себя.
Она неожиданно хватается за ноги, а ладонь в миг опускается, оставляя назойливые призывы на лучшее время. В недоумении Мэттью опускает взгляд вниз, пытаясь понять всю суть происходящего. Нет, это создание определенно послано ему небесами, чтобы проверить сознание на предмет прочности и стойкости. Внутри сжимается от смятения и доли какой-то призрачной, не дающей покоя веры в то, что это вовсе не простой жест, не обычная попытка подняться самостоятельно. Из-за напористой хватки, он даже несколько двигается вперед, в попытке поймать равновесие. Кончики губ поднимаются вверх, придавая выражению лица неприкрытую потерянность. Но ведь и впрямь, что делать? Кинуться на помощь? Или навеки застрять в самой что ни на есть нелепой позе во всем мире? Однако, кажется, на этот раз Рона настроена подняться с пола самостоятельно. Какими-то неясными мирозданию движениями темноволосая наконец оказывается в районе его плеч, тесно сжимая в объятиях. Лицо девушки упирается в плечо, заставляя ощущать мелкие покалывания в точке соприкосновения с новой силой. Единожды Мэттью издает тихое кряхтение, когда хрупкой хваткой она умудряется перекрыть всякий кислород. И это словно встать под ниагарский водопад; ее слова сокрушают тяжестью вбивая в землю. На момент, руки сомнительно боятся прикасаться к вжавшемуся в него силуэту. Без отвращения. Скорее с опаской, что фривольное движение в очередной раз приведет к расставанию. Плевать уже. Крепкая стена растет за спиной Роны, незримая ни для кого. Одной ладонью Дэвидсон приглаживает каштановые волосы, сам того не желая, громко вздыхая. Глаза закрываются, дыхание перестает быть порывистым. Колючей щекой мужчина прижимается к макушке. Опять глубокий вдох, нарушающий мертвую тишину. Брови сводит в нарастающих муках. Как же, черт возьми, все болит. Никакой злости, никакой обиды. Будто ни одного режущего слова не звучало эхом в потемках разума. Подобно коту он вновь обтирается щекой о волосы, заставляющие нос предательски чесаться. Сердце не забивается, лишь громогласно отбивает тамбурами по рассудку. Почему сейчас? Почему вдруг вся чувствительность вернулась, заставляя ощущать позывы истерии? Молчит. Долго. Не издавая не звука. Достаточно, чтобы девушка решила, что теперь Мэттью занял места молчуна в их дуэте. Что теперь кучерявый блондин сомневается и колеблется между двумя кондициями. А вы в это верите? Он тщетно борется с подступающими слезами. До конца. Пока повисшее в воздухе клацанье когтей по паркету не сменяется басистым всхлипом. Веки сжимаются до боли, позволяя водной пелене, накрывшей глаза, скатываться по щекам теплым градом печали и легкости. Не получилось быть воплощением спокойствия. Но такой агонии не было еще никогда. Кольцо из рук слабеет, чтобы вновь окрепнуть с очередной волной очищающего спазма. И безмятежность не приходит. Волна за волной, его накрывает лавинами, бросая в жар, заставляя стискивать зубы, не имея возможность прекратить этот слезливый поток. Надо отозваться, но сил нет. Нет ничего кроме пробивающегося сквозь чернь души умиротворения. — Как-нибудь, — Шепот срывается. Опять ни звука не выходит. Лишь попытки ловить воздух приоткрытым ртом. По телу пробегает дрожь от невиданного коктейля чувств. — Как-нибудь уж разберемся. — Еле слышно, неразборчиво бормочет блондин. И как тут разберешь, когда голос ломается от болезненных ощущений. Это не так должно было случиться. Радостней. Легче. Но не выходит. Словно вся когда-либо причиненная боль, сожаления и гнев выливаются одним сплошным потоком. Он даже не знает, что именно она выбрала, но достаточно было единственного движения навстречу, чтобы вновь заставить высвобождать накопившиеся уродства. Он будет братом. Он будет возлюбленным. Он будет кем угодно, только бы иметь возможность стоять так чуть дольше. Но сознание сдает. Хочется упасть тяжелым грузом на пол.
Наверное, лишь Дэвидсон способен одним словом заставить собеседника желать ему смерти или хотя бы отчаянно сдерживать позывы ударить улыбчивую морду. Вот как сейчас. — Мы можем пойти в спальню? — Невинно, не так ли? Потерявшийся в сдерживаемом припадке, он вдруг осознает катастрофическую нелепость, которую выговорил. Боже. Мэттью. Тебе стоило купить разговорник английского, чтобы вся речь не звучало как одно большое приглашение предаться страстям. Ошарашено отстраняясь, он начинает тараторить, будто секунду назад не пытался устроить потоп в квартире. — Господи. Нет. Не в этом смысле. Никогда! — Еще одна глупость, от которой сердце начинает сбивать ритм. Нервы на пределе. Еще немного, и он просто облегчит свои мучения выходом в окно. Жаль четвертый этаж не гарантирует скоропостижной кончины. Вероятно, обойдется переломами конечностей и будет расхлебывать окончание дней в инвалидном кресле. — Нет. Точнее. Как хочешь. Я всегда готов. — Сирена подает истошные звуки к эвакуации мозга, который не слушается, толкая Мэттью на отчаянные попытки выразить простую мысль очевидно. Сокрушенно от дергается назад, кладет руку себе на глаза, параллельно стирая мокрые следы. Вдох. Выдох. Успокоиться не получается, а рука выставлена вперед, умоляя выждать несколько секунд. Разум хрипит в предсмертных судорогах. Это катастрофа. Стихийное бедствие. — Я просто хочу провалиться куда-нибудь, сделав вид, что ты сейчас не стала свидетелем этого кошмара, — Быстро, приглушенно тараторит светловолосый. А он всего-то хотел лечь на кровать, чтобы поговорить, не борясь с позывами рухнуть на пол. Как тогда в спальне, когда после бессонной ночи они мирно смотрели друг на друга. Без пошлости. Без масок. Но Мэттью был бы не Мэттью, если бы смог адекватно вести себя, когда того требует момент. Чувства сбивают. Прийдется отдать должное. Мальчик совсем потерялся. Спасите. Помогите. Иначе скорую.

9

Скорую скоро придется вызывать Роне. Настолько антураж событий кажется болезненно-неадекватным. Туда-сюда, обратно, и нет, не о боже, как... Что-то странное мешается внутри. Страх облизывает пятки, когда тело сдается в объятия Мэтта – непривычно. Совсем непривычно после стольких лет отчуждения. Она всегда боялась близости с ним, но ведь, этому была одна единственная причина – чувства. Она хотела скрыть чувства, не дать им вырваться наружу, не позволить Мэтту заметить из присутствие. Отсюда холод, отсюда грубость, иначе никак не отвадишь его от этой привычки прикасаться. Случись это объятие раньше, Рона, должно быть, потеряла бы сознание, потому что волна мурашек, заскакавших по обессиленному телу давно превысила допустимые нормы.
Снова больно, когда слышит его всхлипы. Сердце сжимается, начинает набирать обороты. Живое. Как ни странное живое, реагирует на его боль. Не в силах вымолвить ни слова, Рона только мучительно кивает, а потом сильнее впивается ладонями в ткань свитера, сколько вещей она уже испортила ему своими порывами? Чувствует теплую щеку, ближе. Прижимается ближе, зажмуриваясь до боли, диссонанс рождает внутреннюю борьбу, но, кажется, на этот раз она выбрала. Хватит висеть на середине. Хватит.
Покорно ждет, пока он возьмет себя в руки. Маленький укол в адрес Ромео, который старался смыться, стоило ей выйти из себя. Он никогда не умел ждать, а она никогда не думала, что если так, что ждать может она. За двоих. Дыхание сбилось с толку, эмоции вдруг стали наполнять душу, как будто бы не было этой немой пустоты. Мягко гладит пальцами кусочек ткани и ждет. Ждет.
Дождалась.
Из Мэтта вдруг вылетают слова. И, она бы никогда не подумала ничего такого, если бы он не начал бормотать вдогонку. И, нет, это никогда бы не вызвало её гнева, даже если бы он имел ввиду то, что имел.
- Мэтти, - Из грустной Роны вырывается сначала короткий смешок. Очень сложно принимать на себя такой контраст эмоций, будто ныряешь из проруби в кипяток. Она отскакивает назад, но вовсе не потому, что ей противно, просто... – Болван, - Следом за смешком раздается оборванный кусок гогота, который Дэвидсон затыкает ладошкой, - Прости, - Еще один кусок, и  ей приходится прижать пальцы к губам до боли, чтобы прекратить этот беспредел, - Прости, - Машет ладонью. Дышать. Надо подышать. Ибо истерическое ржание где-то тут на подходе. Обидится жеее. – Простиии... – А вот тут скорую можно обоим. До мозга как-то медленно начинает доходить смысл отдельных кусков. Всегда готов. Всегда готов?! Рона невольно опускает глаза вниз, чтобы проверить, не готов ли он прямо сейчас, но, к счастью, разум вовремя берет верх и она останавливается на бляшке ремня, закрывая лицо двумя руками. Чтобы наверняка. – Иногда ты такой идиот, - Где спальня? Надо двигаться. Надо делать хоть что-то. – Где спальня-то? – Попытка сделать тон как-ни-в-чем-не-бывало, Рона резко разворачивается, чтобы начать бравые поиски нужной комнаты, но в таком состоянии, единственное, что ей удается, это мастерски словить дверной косяк всем корпусом. – Fuck! – А вы думали она не умеет материться? Хватается за лоб, проваливаясь в лавину стыда и позора. – Лавры позора передаются воздушно-капельным?- Голос дрожит, и она отчаянно пытается понять, по какой такой причине. Не из-за “всегда готов” же?! – Уууу, - Отчаянный скулеж боли и беспомощности. Она врядли вспомнит, как они оказались в злосчастной спальне. Между этой и той комнатой пролег путь его прикосновений (от беспокойства за удар) и её желания перепутать косяк с окном, поэтому – провал.
Только слышит, как дверь за  Мэттью закрывается и...
Это только начало ада.
- Ну, вот... – Она стоит посреди комнаты спиной к брату. Впереди огромная кровать, которая теперь совмещает в себе две ассоциации. Спасибо, Мэтт! – Мы в спальне, - Не нервничать. Не нести хуйню. – Я кэп, - Смешок. Не ощущать его в поле зрения – это страшно, потому что в голову лезут всякие, кхм, фантазии насчет неожиданного приближения, и лично Дэвидсон еще слабо могла понять, насколько сильно она хочет, чтобы он добил её психику. Хочет же?
Хочется открыть рот и сказать что-то еще, потому что надо как-то разбавить молчание, но Рона приходит к выводу, что ей лучше хранить немоту, потому что сейчас ничего умного не произнести.
Сделать бы резкий разворот – чтобы исключить эту позорную фантазию и не дать себе шанса пасть еще ниже, признавая очевидный факт – интимная атмосфера и Мэтт дают в голову хуже шампанского. Но стоит. Стоит на месте как вкопанная. Пора уже признать, что чувства сильнее тебя, девочка.
Успокойся, Ру, он же сказал, никогда!
Бедняжка.
А потом сказал всегда.
Жалко девочку.
- Еще одна большая кровать...
ПРОСТОЗАТКНИСЬ.
И тук-тук-тук. Уже даже не по вискам. Везде. Warning! Включаются маячки и сирены. Конечно, они уже были здесь. В тесной комнате наедине. Но отчего-то в этот раз спектр эмоций заметно переменился. Дыхание сбилось само собой, а сердце отплясывало предательскую чечетку. Если не выпрыгнет изо рта – уже хорошо.
-Что делать будем? - Ей уже ничем не помочь.

10

Секунду назад боль перехватывала дыхание. Моментом ранее он готов был поклясться, что каждую клетку охватывала агония, конца и края которой не видать. И, быть может, все затаив дыхание ожидали как они выльют всю горечь друг другу, а затем растворившись в раскаяниях наконец откроют сердце. Распахнули. Правда вот, тяжело представить себе воистину драматичный катарсис, когда оба героя лишь отдаленно напоминают серьезных личностей, способных на взрослую игру в отношения. Нет, они бесспорно переступили порог школьного возраста и пережили свои первые разы (каждый в своем неповторимом репертуаре), но это ничего не меняло. Ломкие, боящиеся за сохранность собственных рассудков, изрядно потрепанных последними месяцами. Испуганный взгляд ловит каждое движение девушки, неустанно стараясь просчитать траекторию, по которой в него полетят все тяжелые предметы в доме. Она издает опасное кряхтение. Минуточку.
Вместо пышущей пламенем горгульи Мэттью получает задыхающееся смехом создание. Раз. Брови поднимаются вверх в явном удивлении. Два. Извинения действует на него словно удары сковородой по макушке. Ни-че-го не по-ни-ма-ю. Три. Внезапно ком в горле дает свободно дышать. Вылечила? Если бы. Зато есть шансы не задохнуться по-глупости. Она хочет сбежать, но в последний миг взгляд Дэвидсона улавливает призабавнейшую деталь. Непросто признаваться себе в замеченном. Его рот раскрывается раньше, чем блондин способен выдавить из себя хотя бы писк, а лоб покрывается выработанными со временем морщинками ошеломления. Нет. Это очевидно. Он видел то, что видел. — Не настолько всегда! — Провожая стыдливо сбегающий взор, провозглашает кучерявый на весь дом. Нет, бесспорно, нельзя отрицать, что в любое время суток при отсутствии эмоциональных потрясений и криков на ультразвуке, Дэвидсон бы несомненно принял предложение извращенной фантазии. Но не сейчас же! Или вы полагаете, что у него склонность возбуждаться от обвинений и поведения «госпожа-слуга»? Или слезы способствуют мужскому началу? Стоило обсудить, но Рона не позволила ликованию продолжаться. Что-что, а вызвать улыбку на его бесстыжей морде она сумела. Да какую улыбку. Такие моменты стоят того, чтобы светиться словно одинокий фонарь в ночи.
Он делает усилие, более не упоминая об эксцессе. Иначе самолично пойдет выпьет валерьянки, дабы прекратить бесконечный поток несуразицы и белиберды. Силуэт мелькает где-то в коридоре. А нет. Бдительное деревце (видимо, почуявшее соперницу) прилетает несчастной прямо в лицо. Увы, наш герой успевает только дернуться в сторону девушки, выразив искреннее желание спасти, но пропускает столкновение родных душ. — Боже, ты как? — Резкой фразой окликает темноволосую, но та словно не желая остановиться и перевести дух от полученной травмы, рвется вперед, оставляя растерявшегося Мэттью позади. — Осторожней, ты нужна мне еще живой. — Виновато сведя брови, он поворачивает следом. И почему от каждого предложения разум отчаянно отмахивается, видя неприкрытый намек? Некрофилией не страдаем. И читайте как вам вздумается.
Сглатывая позывы умереть и не встать, Дэвидсон спешит рассмотреть атакованный его квартирой участок, разворачивая темноволосую за ладонь. Опять удар током. Глаза нервно сканируют ушиб. Покраснение. Может даже синяк. Но мысли улетают в сторону теплых пальцев, которые он спешит отпустить, аккуратно дотрагиваясь до лба. Тревожный вид. — Я облеплю подушками всю квартиру. — Тяжко выдыхая, негромко сообщает Мэттью. Взгляд замирает где-то в районе губ, но совесть моментом вскрикивает подобно истеричной дамочке, требующей романтики и конфет. «И о чем ты, черт возьми, думаешь!?» Ни о чем. Пустая голова. Безмозглая, ко всему прочему. И как Рону угораздило влюбиться в самого неловкого и неуклюжего индивида, когда ему в голову били выношенные годами чувства? Только и мог, что пожимать плечами и на выдохе выпаливать все ее достоинства, скандируя любовные признания. Господь бог. Она определенно решила порешать его изувеченные извилины.
Их тут две, кстати. — Нелепо закусывая губу, он морщит нос и прикрывает веки, ощущая всю нескладность произнесенного. — Выбирай, какую хочешь. — И миллиард язвительных окончаний в момент прилетают в голову. Хотя, в его мыслях они скорее назойливые и неуместные... И заставляют здравый смысл истошно вопить. Лишь автору дозволено зычно хохотать, издеваясь над горе-Ромео. Мэттью ведь и впрямь оказался сплошным горем. Надо срочно что-то предпринять иначе ситуация грозиться выйти из под контроля и превратить серое вещество в сгусток черного пепла от пожара в голове. Собирается с силами. Храбрится. Делает шаг вперед, желая обогнуть страдалицу, чтобы упасть на кровать, но спотыкается из-за недвусмысленного вопроса. Где-то мы это уже видели? Сознание посылает вой сирены, на который тело моментом реагирует, поймав равновесие в миллиметре от катастрофы. И вот опять. Близко-близко, но Дэвидсон слишком поглощен спасительной операцией вечера, чтобы воспользоваться ситуацией. — Нет. Нет. В этот раз ты не пострадаешь. — Выпрямляясь из вычурной позы ласточки, выпаливает блондин. Парочка дыхательных упражнений. Он подходит к лежбищу с левой стороны, садясь на край, а затем и вовсе падая на спину. — Мы... Можем поговорить. Разговор, да? — И он наимилейшим образом улыбаясь, хлопает по месту рядом, не сразу осознавая весь Армагедон ожидающий после такого маньяческого поведения. Но это же было не пошло! Рыдает разум. Увы. Только в понимании кучерявого. Уровень неловкости нагревает все помещение до красной отметки. Эвакуация, ей богу. Лишь ей под силу сохранить жизни двум несчастным. Почему-то упасть от бессилия уже не хочется. И просто пялиться в потолок не хочется. Ничего, черт возьми, не хочется. Кроме Беретты у виска или этой дамы. Без дополнительных пояснений. Хватит с нее и близости на постели. Мы же за романтику.

11

Всё плохо. Всё очень плохо. Все эти сигнальные маячки горели синим пламенем. А, что хуже, когда Мэтт предотвратил катастрофу, Рона расстроилась. Почему? Вот вопрос. Если бы он упал, как тогда, можно было просто сбито дышать, и это было бы намного проще, чем наблюдать, как он с легкостью пикирует на кровать, оставляя всё страшное на ней.
Осталась стоять на месте. Разговор. Он что, серьезно? О чем? О том, что он всегда готов? Или, как выяснилось, не настолько всегда?
Кружится голова. Боже. В этой комнате скоро закончится воздух, потому что Рона сопела как беременный носорожек, которому никак не родить в одиночку. Сглотнула ком, как деревянная, сделала пару шагов вперед, подбирая подходящий ответ. Вот уж, что ей никогда не удавалось, так это сочинять беседу из воздуха. Тем более, что он уже на исходе.
От перевозбуждения (эмоционального) бросает в жар. Еще один шаг, и тут она понимает, что так и не разулась, когда влетела разгромить эту квартиру. Охает, моментально переключаясь на спасительную тему. Еще один шаг – Should I take my shoes off? – Тихо, одними губами, потому что голос уже привычно садится  в стрессовой ситуации. Еще немного, и она лишится голоса, как русалочка из мультфильма. Кстати, вот и повод присесть. Она неловко шлепается на край кровати. Случайно – рядом. Настолько рядом, что бедро соприкасается с коленом Мэтта. И для того, чтобы не заметить этого жгучего участка кожи, Рона закидывает одну ногу себе на колено, намереваясь снять ботинок. Но... увы и ах, ударяет блондина подошвой в чашечку. – Ой! – Тут же скидывает с себя ступню с ботинком и в ужасе и панике подскакивает на ноги, оказываясь прямо перед распластавшимся Мэттом. Знаете, эти неловкие движения, когда очень переживаешь, что ударил кого-то...
Рука ложится на его колено. – Больно? – Где-то мы это уже слышали. На лице неподдельная (!!!) тревога, брови виновато сходятся морщинками. Рона как-то панически начинает щупать колено брата, но так активно дергается, что спотыкается о его ногу и вместе с ботинками, рушится на несчастного Дэвидсона. Похоже друг для друга эти двое были центром притяжения, раз сила тяжести и даже ускорение упорно указывали на Мэтта. Одна рука пытается спасти ситуацию, она машинально упирается в поверхность кровати, и, спасение рядом, ведь другая лежит на колене. Рона издает жалобный звук, нет, спасение не рядом, покрывало, которым накрыта кровать, оказывается до чертей скользким, так что ладонь начинает ехать вперед. А вторая... Ну, сначала она отчаянно вцепилась в ногу, но на исходе сил, Роне дошло, что она может сделать Мэтти больно, впиваясь как самка-убийца в и без того травмированное колено, поэтому, пальцы размыкаются, отправляясь в свободное путешествие по бедру брата.
Господи, кто бы знал, сколько позора способно вынести одно неловкое бревно. Черт с ним  с коленом. Черт с ней с рукой, которая между прочим уже дошла до того самого ремешка с бляшкой, куда глядела наша горемычная совсем недавно. Теперь могла и пощупать. Но самое страшное случилось следом. Ватное тело не вынесло потери опоры и шмякнулось прямо на ни в чем не виноватого Мэттью. Точнее, на нижнюю его часть. Всё, что смогла сделать эта неумеха, так это приземлиться как можно мягче, задерживая остатки кислорода в легких. Просто зажмурилась и сдалась. Клац. Сознание вырубается. Панель управления этим кораблем выдает отказ системы и гаснет. Рона лишь чувствует носом мягкий живот, в который упирается в итоге. Господь, Храни королеву!
Ни звука. Она не издает ни звука. Резко переносит вес на одну половину блондина и, ей богу, машинально дергает руку в сторону паха.
Это конец. Конец всем надеждам на светлое будущее. Позор года, нет, позор всей её жизни...
Опомнившись от ужаса и стража за сохранность частей тела Мэттью, Рона открывает глаза и обнаруживает свою ладонь. Может быть, поэтому она всегда так отчаянно избегала прикосновений? Происходили они всегда неожиданно, всегда рефлекторно, и, чаще всего в знак извинения к ушибленному месту. На этот раз обстоятельства сложились роковым образом.
Тик-так, тик-так, говорят часики на тумбочке. Уши гудят от потока мысленных ругательств. Это частое дыхание – результат сокрушительного фиаско. Она лежит и понимает, что шевелиться просто нет сил. – Боже, - Шепот. Поворачивает голову на бок, и несколько раз бьется лбом в его живот, тонет в этом противном свитере, ворсинки от которого залезли в рот. Собственно, отплевывается от них, и, медленно, рука хочет самоликвидироваться. Интересно, что она еще надеется сделать это незаметно. Ломанным движением в сторону, к бедру. Вы бы слышали, КАК сейчас тарабанит сердце. – Я не...? – Ком. Везде стучит. Собраться с силами и умереть, вот что сейчас нужно. System failure. Закусывает губу до боли. – Прости, прости, прости, – Шепот. Вот теперь самое время покраснеть с ног до головы. Черт возьми, только Роне Дэвидсон могло так везти. Её неприятности всегда знали куда стремиться. Стоило найти слабое место, так стрелки и компасы сразу указывали туда. В данном случае, сами знаете куда. Всё плохо. Всё очень плохо.  – То есть... я не... я не? – Слова тают, буковки теряются, кислорода нет, но это определенно был вопрос. Ру снова зажмуривается и с силой вдавливает лоб в живот Мэтта, даже свитер решает уйти от нее подальше. Едет, высвобождая кусочек теплой кожи, куда отчаянно тыкается Рона. Всё едет прочь, в том числе и шаткая крыша. И вот сейчас. Вот сейчас. Когда хуже уже быть просто не может, она вдруг просто отключается от реальности и... устало, на выдохе оставляет мягкий поцелуй во впадинке у выпирающей косточки. Откуда она тут взялась? Надо откормить.
Нос ощущает запах кожи. Наконец-то, чистый, не смешанный с одеждой, с табаком, с одеколоном. Рона прикрывает глаза, огибает свободной рукой дурацкий ремень и засовывает пальцы под другой край свитера. Ищет спасения и защиты от собственной невезучести. Совершенно неадекватный взгляд, ноль нитей с реальностью. – Господи, они вьются даже на животе. – Бессмысленно говорить что-либо. Вам всё равно не понять, как бесконечно долго она хотела кусочек его живого тепла.

ЗИМА, ЕПТА

http://savepic.net/4384514.jpg
http://savepic.net/4330243.jpg
http://savepic.net/4331267.jpg

12

WHISPERING, WHISPERING, WHISPERING, WHISPERING
AS I PASS MYSELF DOWN TO MY KNEES.
WHISPERING, WHISPERING, WHISPERING, WHISPERING
AS I FALL THROUGH THE WILLOW TREES, AND I SAID:
WHO WILL CARE FOR THE FALLEN?

Мерцающий огонек рассудка прощально вспыхивает, чтобы побеждено отступить. Мягкое покрывало губительно обволакивает ватное тело, и лишь размеренные удары сердца по вискам заставляют сознание функционировать на автопилоте. Взгляд в потолок, чтобы отогнать мысли. Тяжело прикидываться, будто ты один в комнате, когда слух улавливает каждое шуршание исходящее от хрупкой фигуры, являющейся причиной отказа привычного набора функций. Дыхание Роны достаточно громкое, чтобы его было возможно услышать. Неужели не только несчастный кучеряшка чувствует нагнетающее обстановку напряжение?
Вопрос повисает в воздухе, словно темноволосая пыталась выяснить раздеваться сейчас или у них еще не закончилась прелюдия длинной в двенацдать лет. Язык не поворачивается. Любой ответ представляется пошло. Думается, что такого  в скромном «да» или «как пожелаешь»? Ничего, собственно, если голова не приукрашивает примитивную фразу «Не видишь, я готов?» или «Тебе выбирать убивать во мне романтика, аль оставить в живых.», такие дела, понимаете? Место соприкосновения отчетливо ощущается бедром. Ни о какой реакции на простейшую дилемму и речи быть не может. Тем более теперь, когда разум сотрясается в предсмертных конвульсиях. Стоит заметить, какими необычайно удивительными способностями обладала девушка. Секунда. Все живы. Миг. И Мэттью дергает ногой вперед от нервного импульса и молниеносной боли, пульсирующей на месте столкновения каблука-убийцы и без того бездыханного тельца. Подскакивая вперед, он призимляется на локти, лишь поморщив нос от сковавшего колено спазма. — Нет. Все порядке. — Съедая все звуки в одно неясное миру слово, сообщает блондин. — Не беспокойся. — Не менее резко тараторит он. Покалывания отступают на задний план, позволяя выдавить улыбку. Если ей в голову прийдет предложить спасать ушибленное место льдом прямо сейчас, не задумываясь, Дэвидсон повесится в этот радужно-неловкий вечер.
Испуганное лицо Роны вызывает неподдельное умиление и желание немедленно успокоить переволновавшееся создание. Печально, что нервы сдадут скорее у Мэттью, ведь спустя мгновение, болезненный слоник летит на него, запутавшись в двух шагах. Каким-то чудом пикирование сглажено подставленными руками. Правда от железной хватки за пострадавшую часть ноги светловолосый невольно издает тихое «ой», выражающее все страдания мира. Опять подскакивает, что способствует последующим катастрофическим событиям. Из-за потерянного равновесия, девица шмякается на него. Ох, если бы она просто попала носом в грудь. От очередного удара Дэвидсон валится на спину, ощущая всепоглощающее жжение. Эпицентр вам и так известен. Взрыв. Чернобыль перенесся в штат Массачусетс удачными попытками шатенки заставить лицо Мэтти покрыться багровым румянцем. Что же. После долгих и мучительных лет знакомства, она совершила невероятное. Самый бесстыжий организм во вселенной принимает дозу красных щек, истерично заглатывая воздух в легкие. Скорую, умоляю, скорую. Все ее движения, словно направлены вызвать сердечный приступ. Но, как говорится, самое интересное всегда приберегают на конец. Тяжелое, горячее дыхание как никогда ощущается всеми клеточками тела. «Прекрати.» Голос в голове звучит отчаянно, выдавая сполна старание не сдаваться, оставаясь в более-менее приемлемой кондиции. Конечно. Если это вообще реально, находясь с переносным Армагедоном.
Прикрытые от желания сгореть заживо глаза моментально раскрываются, в ужасе уставляясь в белое пятно нависающее над головой. Чертова ладонь. Рона, твою мать! Из всех возможных передвижений руками по телу горемычного, она выбирает самое губительное. — Ру, — Погибающе, еле слышно, тянет испуская последний вздох Мэттью. Пальцы сжимают покрывало, хватаясь за последнюю надежду просто не отключиться от забивающегося в конвульсиях сердца. Он готов поклясться, что ощущения, подобно многострадальный орган рвется наружу через ребра и кожу. Однако она продолжает измываться. Влепляясь, что есть сил, в живот. Моторчик колотится, а мысли страдальчески пропадают. Не о чем здесь думать. Просто тихо и чинно погибать от проворачиваемых актов с тушкой блондина.
Но каждому кошмару есть окончание. И только нам решать, выдержит ли разум наплыв эмоций и чувств или же мы трагически окончим бренное существование в стенах лечебницы для душевнобольных. Здесь однозначного ответа дать было невозможно. Внезапно теплый воздух, выдыхаемый прямиком в синие ворсинки, обдает горячим потоком кожу, распространяясь мурашками по ногам и шее. Кажется, если присмотреться, можно заметить как низ щек покрыт мелкими пупырышками от ужаса наяву. Хотя, вряд ли это можно величать воистину жутью. Все относительно. Смотря с какой стороны взглянуть, так сказать. Поцелуй. Могу заверить, теперь готов. И попытки спрятать проклятую конечность под свитер уже не действуют электрошоком. Тело медленно, но верно адаптировалось к стрессам, решительно принимая их открытой грудью, выставленной вперед. Стремительным движением Дэвидсон безмолвно нарастает над темноволосой, заставляя ее присесть на колени. Смятение. Потерянный взгляд. Не сводя взора с двух тускло-зеленых пятен, въедающихся в подкорку мозга, довольно нескорым движением тянется к первому ботинку. Стук. Падает на пол оглушая. Затем вновь подается вперед, уже другой рукой снимая лишнюю обувь. Прошу заметить, что после каждого полунагиба он практически врезается в лицо девушке. Не целует. Просто-напросто прожигает взглядом, не нарочно отыгрываясь за причиненные неудобства. Открывает рот, желая что-то сказать, но фраза тонет в глубинах разума, так и не родившись. Тишина повисает в четырех стенах. Удивительное обстоятельство. Рона, кажется, по воле вселенной зашла именно в эту комнату, в которой Дэвидсон коротал последние несколько дней. Поднимает руку вверх, выставляя ее словно барьер между ними. Щелбан. Увы, он не направлен в лоб девице, хотя темные желания автора то и дело просят мести за этот спектакль. Головной убор, подчиняясь, летит в сторону, заставляя несколько волос сбиться из ровной прически. Теперь как надо. Теперь можно остановиться лишать девушку атрибутов наряда. Убирает непослушную прядь с лица, опуская глаза на щеки, скулы, а затем и губы. Пока нет. Глубоким вдохом успокаивает сердечный ритм. — Ты уж извини за самоуправство, — Шепотом произносит светловолосый, пуская улыбку на лицо. Стремится предотвратить грозные удары по щекам. Хватило сполна уже. Еле слышный смешок. Она заставила его краснеть, черт возьми. И, похоже, приступ отчаянно-красного румянца сходит на нет только сейчас. Что ж, надеюсь, шатенка вдоволь насладилась триумфом, потому что Дэвидсон предпочитает платить по долгам в таких ситуациях. Остается уповать, что потеря всякого стыда в один миг не закончится чьим-либо изодранным в клочья трупом. Вы же понимаете, что, когда дело касается агрессии и смертоубийства, то Мэттью с этим совершенно не ладит?
Тянется вперед, но в последний момент не прикасается к губам. Намеренный выдох в сторону ранее оголенной продуманным движением шеи. Горячо, дорогуша? Все верно. Мучайся, как мучился блондин. Но на этом получение удовольствия не закончено. Губами прикасается к теплой коже. Раз. Два. Три. Несколько раз целует, отклоняясь, в момент, когда ямочки появляются на наглой морде. Взглядом вновь на лицо девушки. Вердикт: помешательство и бьющие в мозг чувства. Разве что веником отбиваться. — Я оценил насколько тебя расстроил удар по колену. Но, правда, не стоит, — Гореть ему в аду за такие слова. Ухмылка. Это все вспышки произошедшего копошения в районе бедер. Боги, спасите глупую душонку.

13

Рона всегда плохо переносила резкую смену обстановки. Она из той категории людей, которые не умеют адаптироваться быстро. И вообще, когда тебе резко отрезают кислород, попробуй, подыши.
То, что стало происходить дальше – всё равно что лишение этого самого кислорода. Быстрое, резкое, жестокое. Гаснуть нечему, панель приборов приказала долго жить уже давно. Пожалуй, в момент, когда она позволила себе случайную вольность в виде взгляда ниже ремня. Глупо доказывать, что до этого момента, Рону никогда не посещали подобные мысли. Может как раз от того, что они посещали не один раз, сейчас  ей стало так стыдно?
Он даже не успел ничего сделать. Просто поднялся и заставил подмять ступни под себя. Отчаянно. В ожидании чего-то. Чего же?
Рона замерла. В миг стала мраморным изваянием, как будто даже перестала дышать. Точно. В момент, когда его лицо приблизилось в первый раз, кислород перехватило. Резкий вдох – тишина. Тише, Ромео, иначе придется вернуться к варианту с некрофилией.
Черта с два. Стук. Ботинок падает на пол и вместе с дыханием останавливается вся двигательная система. Она и не заметила, как схватилась за его джинсы двумя ладонями с двух сторон, скорее всего инстинктивно, чтобы не упасть снова.
Стук. Сжимает ткань, но всё так же остается неподвижной. Белеет. Следом отрубается нервная система. Болевой порог превысил все допустимые нормы. Выдох. Тяжелый, звучный, черт его побери, куда-то ему в скула – чистая случайность. Ладно. Чистая позорная случайность. Хочется спросить, чем ему помешали ботинки, но язык окаменел. Она только смотрит прямо, в глаза, когда он поднимается лицом к лицу, в пространство, когда отводит взгляд. Пальцы на шее, едва уловимым движением убирают волосы, но Ру слишком хорошо знала брата, чтобы верить – продолжения не последует.
Сглатывает. Огромный, липкий, подрагивающий ком в гортани. Клац. Следом отключается сознание. Что еще, Мэтти? Осталось только сердце. Оно отчаянно набирает обороты, чтобы запустить прочие органы, и от этого барабанит о грудную клетку как спятившее.
Глаза в глаза. Сложно. Мучительно сложно не дать слабину, не спрятать взгляда, под силой которого тают даже ледники Снежной Королевы. Под силой которого загорается самое деревянное полено. Но, тише, дерево имеет свойство гореть дотла. Помнишь?
Хочется сделать хоть что-то. Может, закрыть глаза, чтобы не чувствовать себя лишней в троице Мэтти-Организм-сама Рона? Потому что нутро разделилось на две сущности. Самое страшное, одна уже не подчинялась другой, а это значит, что... ей остается только наблюдать. Она не в силах ничего поделать.
Под кожу и так забрались мурашки. Они заставляют тело покрываться мелкими пупырышками, как бывает, когда замерзнешь. Но это другие пупырышки, увы, Рона это знает. Вдох. Шумный, предупреждающий. Но разве его могут беспокоить сигнальные маячки? Человек, который никогда не знал границ и меры в шутках, в прикосновении, в личном пространстве. Что остановит его от нового нарушения правил? Губы совестливо пекут, напоминая о поцелуе в уголке живота. Рона-Рона, ты же хорошо знаешь Мэттью, дай намек на тепло и захлебнись в итоге.
Раз. Два. Три. Ей кажется, что кожа впитывает его губы. Оставляет пометки “здесь был Мэтт”, которые не стереть и не выбелить. Она и не захочет. Просто...
Выдох. Шумный. Еще громче, чем все предыдущие, можно составлять шкалу градаций. Несомненно, график будет стабильно ползти вверх. Когда его голос пытается пробиться сквозь замкнувшийся слух, в глазах уже туманно. Возникает ощущение онемения всего тела. Будто кусочки кожи, в самом деле, подтаивают по краям и бревно теряет форму. Медленно. Секунда за секундой. Мучительно медленно. Вдох. Шумный. В губы, потому что он не отодвигается. Не оставляет шансов, не протягивает руку, лишь заставляет глаза впиться в эти проклятущие ямочки, которые она так любит. Безумно любит его ямочки. Эта мысль бьет в отключившийся мозг, разгоняя кровь по венам, как яд. Яд для северного ледовитого океана, поверьте. Столько тепла разом. – Боюсь спросить, - Его тон и содержание намеренно (она уж знает), брошенной фразы вдруг совершают чудо. Голос ломается, но – Готов...? – держать удар. ...поговорить? - Именно сейчас, в этот самый момент, дерзость Мэттью впервые за много лет вызвала не злость, не желание влепить пощечину. А держать удар. У неё был хороший учитель. Двенадцать лет подряд. Но, поверьте, он еще не имеет понятия, что такое долгая прелюдия.
Глаза в глаза – оторваться от ямочек не просто. Рона замечает, что пальцы, сжимающие ткань джинс, затекли. Размыкает хватку. Выдох. Ладони мягко ложатся на прежнее место, но остаются неподвижными. Этого и так будет достаточно. – Или снять что-нибудь еще? – Шепотом, он должен почувствовать горячий выдох у себя на скуле. Ну вот, попробуй, угадай, где сарказм, а где истина. – Тебе так проще говорить? – Она не улыбается. Такая месть подлым ямочкам. Только чуть приоткрывает губы, чтобы не задохнуться и не подавиться собственным сердцем. Забавно, как пытается быть сильной. И это ощущение подбивает на подвиги. Я имею ввиду то, как её ладони сейчас скользнули выше, цепляясь за края свитера. – Разговор, да? – В глазах туман. Она начинает дрожать – вечное сопротивление слабенького тела и железной воли. Это не сломает её. Даже если придется выплюнуть сердце. Близко. Рона приближается губами к губам, доли миллиметров, неровности задевают его кожу, шепот. – Разговор, Мэтт? – Еще ближе, она чувствует тепло кожи, двигается к уголку губ, дрожит от диссонанса внутри, но – Давай. Поговорим. – Пальцы ныряют под свитер и осторожно касаются теплой кожи. Ничего кроме прикосновения. Мягко, тихо. Не стоило недооценивать её злопамятность. Не стоило злить опрометчивыми подколами. Но можно подождать, когда настанет следующий болевой порог. Выбирай политику, адвокат.

And I know it’s wrong, and I know it’s right
Even if I’ll try to win the fight
My heart will overlord my mind
And I’m not strong enough to stay away


Сердце колотится так, будто умоляет о спасении. Жаль его, но Рона уже неподвластна рассудку. Её глаза блестят желанием отомстить за подкатывающее смущение. Поверьте, это страшно. Пришло время заплатить. За каждое беспардонное вторжение в личное пространство. За каждый раз, когда она умирала, не в силах защититься от его близости, но  и не в силах ответить тем же. За каждую секунду адских мучений.
Спичкой - чирк.
Ладошка мажет по низу живота. Уголки губ победоносно ползут вверх. - Ай-ай-ай, - Смешок. Едкий. Ближе к уху. Она же знает, чего он боится. - Как сложно говорить. - Обратно по низу живота, - Ай, сложно, - Кажется, к мести примешивается не случившийся поцелуй на полу кухни. И еще кучка дохлых тогда бабочек. Берегись, Ромео, она знает, чего ты боишься. Ладонь замирает у края брюк. Пальцы чувствуют завитушки волос на коже, они отдачей прилетают ударом под дых. Издержки процесса. Кыш, бабочки. Она знает, чего он боится - она же может и сожрать. Кончилось твое самоуправство. Самка-убийца ликует, замазала слабину накатом.

14

Почему Рона? Так называемая большинством, серая мышка технического факультета? К слову, Мэттью никогда не видел это вычурной серости, которой все бездарно третировали девушку. Люди ведь имеют свойство оказываться слепыми. Он это прекрасно знал. Скажем, ощущая на собственной шкуре упреки в лицемерии, донжуанстве и напыщенном бесстыдстве. Но речь не идет о кучерявом катаклизме в жизни темноволосой. Мы поговорим непосредственно о ней.
В конечном итоге, даже Дэвидсон оказался незрячим. По иным причинам, но этот грех с него не списать, и, велика вероятность, расплачиваться прийдется долгие годы, если не всю жизнь. Но в одном он не усомнился ни разу. Эта девушка была обладательницей нескончаемого запаса внутренней силы. К чему все эти подколы? Поползновения на личное пространство и неуместные шутки? Нельзя отнять, что это было важной составляющей личности Мэттью. Однако он не был настолько пропащим, чтобы не иметь воли сдерживать позывы надоедливого нутра. Ждал, неустанно надеялся, что наконец увидит стихийное бедствие, которое девица сдерживала все это время. Искры бросались в глаза, но пламя лениво медлило. И вот оно оборачивается трагедией. Комната обретает алый окрас. Так ли он представлял себе сокрытое под семью замками? Играл в подачки, которые она безукоризненно отбивала раз за разом. И вот очередной ответный удар, открывающий последнюю заветную дверцу. Справишься, мальчик?
Тело напрягается, ощущая каждое прикосновение, беспрекословно реагируя мурашками, жаром и сбитым дыханием. Все в один раз. Некогда он предполагал, что всепоглощающая боль - невыносимое мучение, хуже которого придумать нечего. Опрометчиво. Темноволосое с виду невинно-отсталое создание, оказывается, воплощением всех страданий и истерзанных сердец. Отчетливо чувствует как ткань на джинсах сжимается. Вечно она пытается разорвать его одежду. Привычно-обжигающе. Примерно так. Моторчик замирает, когда взгляды пересекаются. Словно испуганный заяц, вкопанный в землю, ловит ее движения. На этот раз это не напоминает нелепые краткие поцелуи по всему лицу. Этого и стоило ожидать, когда заботливо разливал бензин по комнате, а затем раскидывал спички, зычно смеясь. Рука тянется к волосам. Внутрь. Перебирает, притягивая ближе и ближе. Ах, если бы доля подозрения закралась в голову, он бы не отдавался сполна ощущениям. Но кто знал, что выпущенный наружу внутренний стержень обнаружится самой тяжелой подачей за историю их премилой игры.
Слова действуют отрезвляющим ударом воды в лицо. Нехотя он открывает глаза. Смертельная близость, со стороны выглядящая как недопоцелуй. От недоумения он щурит взгляд, вслушиваясь в каждый звук. Тяжко, девочка, ой как тяжко слушать тебя, когда мысли покинули раненое сознание. — Все зависит от значения, которое ты придаешь нашему разговору. — Неизменно тихо, позволяя пропустить негромкий смешок после сказанного. Хватка девушки ослабевает, жаль только, руки Роны не дают передышки. На место. Еле вздрагивает. Может хватит этой близости, а то пелена безрассудства крепко окутала потемки души? — Все зависит от того, кто будет раздеваться. — На выдохе. Приторные нотки проскальзывают в интонациях. Глаза нервно бегают по контурам лица, а рука ложится на правую ногу, поджатую под себя из-за резких движений мужчины. Необъяснимое ошеломление повисает в его безмолвии. Так он никогда не чувствовал. Яркими вспышками, схватками в легких и сердце. Девочка, кажется, легким движением мизинца надломила рассудок. Рона, ну какая ты серая мышка, когда несчастный еле дышит от твоего премилого лепета?
Теплое дыхание оставляет пожары в местах, куда касаются едкие выдохи. Наконец руки уже не служат опорой, не прикасаются к ней редкими уступками желаниям. Притягивают ближе, несколько сжимая пальцы по платью на спине. Нет, Мэттью не стремился разорвать ткань. В конечном итоге, запасной резервуар разума напоминал о неготовности причинять боль из-за вспышек в грудной клетке. Опять губами по шее, теперь уже игнорируя осторожность. — Я тебя слушаю. Не беспокойся. — Бесстыдное нарушение его личного пространства руками под свитер заставляет немедленно остановиться, тяжело выдыхая. И кто еще здесь воистину мучитель? Возвращается на исходную позицию, не отрываясь от ликующей физиономии. Думаете не видно? Увольте. Она святилась подобно фейерверку в ночном небе. Боролась сама с собой, но ослепляла триумфом. Ничего-ничего. Он покорно дрожит, замирает и сдерживает дыхание из-за хаотичных идей, заполняющих голову. Стоит радоваться успехам, пока крючок «сдерживай себя, потому что она твоя сестра» не слетит ко всем чертям. Увы. До сих пор проклятый держался из-за наработанных годами рефлексов. Непросто привыкать к возможности прикасаться, не ожидая потока ругани и желчи. Целовать, не опасаясь лишних секунд интимности или неуместного напора. Наконец перестать контролировать каждую мысль, каждое движение, чтобы не выдать себя сполна. Такое уже было. На кухне. Когда колени побеждено коснулись пола, а безмолвные мольбы словно срослись с личиной. Однако теперь это не чернеющее нутро и боль без конца и края. Нежное чувство, господа, обернувшееся неслабым пламенем. Никогда он не был еще настолько открыт и уязвим как сейчас. Даже когда преподносил сердце на блюдечке.
Щелк. Неслышный звук становится оглушающим Мэттью выстрелом. Конец пришел их нескладному спектаклю. Ни о каком родстве тут и речи не может быть. Опускается ниже? Молниеносным движением сдирает с себя свитер. Зачем он нужен? В сторону. Неотрывно смотрит, ухмыляясь, ожидая ответной реакции. «Ты не представляешь насколько тяжело.» Усмиряет сердцебиение уже в который раз. Просто чтобы иметь возможность донести мысль. Хотя бы попытаться произнести. — Я обратил внимание, что он тебе мешал. — Шепча в губы, произносит блондин. Безобидное оправдание своему поступку. Отзеркаливает ее поведение, завершая наглость поцелуем. Метод кнута и пряника в действии, не находите? И пусть вы будете считать, что такие фривольности Дэвидсону не впервые. Ошибайтесь сколько влезет. В конце концов, светловолосый всегда становился жертвой предубеждений, основанных на личных впечатлениях. Тяжело быть слезливым романтиком, когда внутри природный катаклизм. Сжигают нутро, а когда начинает потухать, вновь подкладывают бревнышек и заливают горючим. Вовсе не больно. Признаться честно, такие увечья он готов терпеть до сердечного приступа. А он не за горами, с такими успехами.
Едкая улыбка заставляет ухмыльнуться. Самое время переходить из режима защиты в непробиваемую атаку. Несчастное хрупкое тельце. Она вряд ли ожидала такого завершения истерии, которая пронзила всю квартиру. Мэттью умел выжидать шторм. И это, поверьте, всегда стоило происходящего на уже разрушенном пейзаже. Крепко сцепляет руки под девушкой, резко поднимается, разворачивается, меняясь местами. Знакомая сцена не находите? Два силуэта. Женский побеждено лежит на холодном полу (к счастью, на этот раз местоположение сменилось, обратившись мягким матрасом), мужской же требовательно нависает над исстрадавшейся тушкой. Правда в этот раз никто пасовать не будет. Нога уверенно упирается в промежуток между конечностями Роны. Я же говорил. Словно списано с фотографии. Опускается вниз, приостанавливаясь. Оценивает масштабы бедствия. Необратимы и катастрофичны. Ничего не поделать, не следовало, все же, звать на разговор в спальню. Хотя, опять же, относительность данного предположения зашкаливает. Легкая улыбка. Без издевок и намеренных колких фразочек. Целует. Сначала в губы, затем в щеку и шею. Сердце тарабанит, что есть сил. Румянец вновь выступает смутной волной. Не смущение. Настоящий жар, будто вовсе не скидывал с себя свитера. Неожиданно в поле зрения попадает глупая побрякушка, которой он в очередной раз обременил девушку. Что-то екает и нескончаемая напыщенная игра сходит на нет. Потому что как бы это весело не было, — Я люблю тебя. — Без ломких звуков, пусть и приглушенно. И он не устанет повторять это. Каждое утро. Каждый день. Просто, потому что, пожалуй, впервые за все время не чувствует дыры в груди. Живой. Наконец-то живой.

15

Всё очень плохо. Рона промахнулась. Она забыла, забыла самое главное – таблицу умножения. Ведь с Мэттом сила действия равна силе действия. За улыбкой следует объятие, за поцелуем – пожар. Затаив дыхание, она ждет его проигрыша. Блядского джентльменства, которым он любил портить все моменты. Смущения? Нет, скорее звериного оскала в ответ, мол, выпад принят, но я не двинусь дальше, пока ты этого не произнесешь вслух. Именно так. Не иначе.
Но что происходит? В сторону летит свитер. И, если бы она была каменной до конца, то врядли растерялась настолько. Огромная поверхность обнаженной кожи действует как жирный напас под дых. Дизориентирует, заставляет глаза плыть. И дело вовсе не в похабной дымке соблазна, нет, она видит не голый торс красивого человека. Рона видит кожу Мэттью. Её хочется касаться ладонями. До истомины, до неадекватности, потому что это единственное, чего она всегда хотела, и чего никогда не могла себе позволить. Когда любишь человека, все твои мысли, непроизвольно, стремятся к тому, чтобы стать его частью. Неважно как, неважно когда. Мозги отключаются и не играют никакой роли против горячего дыхания – как единственно верного способа ощутить всю силу этого больного притяжения родных душ. Одежда здесь лишний атрибут, хотя, будем честны, её к этому не готовили. Шумный выдох, Рона за малым не теряет равновесие, но его руки возвращаются обратно, кружат рядом, удерживают от сокрушительного падения, и она делается ватной, как мушка, укушенная пауком. Бери и жри.
- Мэтт, - Хватается ладонями за его плечи, всё. Спектакль окончен даже раньше, чем успел начаться. Отлично, Ру, ты еще большая слабачка, чем мы думали. Блондин не позволяет сказать что-либо, тем более сделать. А подмять под себя аморфное тельце  - так себе усилие. Спину принимает мягкая кровать, и, прежде, чем Рона успевает вдохнуть, он уже оказывается сверху и это, черт возьми, компрометирует даже самое бесчувственное существо.
Ближе. Ему всегда надо ближе. Удивительно, но на этот раз их желания волшебным образом совпали. Впрочем, это не означает, что она была готова. Так же как и не означает, что она хочет сдать назад. Ничего непонятно. Только туман в голове. Потяжелевшие веки, неминуемая реакция на поцелуй в губы. Рона подается вперед и отвечает. Непроизвольно, уже не выходит сопротивляться. Губы мажут по щеке, оставляя короткое мгновение, чтобы впустить в легкие кислород. Она прогибается в спине, непонятно зачем, так выходит, уж слишком явственно ощущает колено брата, упирающееся между ног. Неправильно и правильно одновременно. Неимоверно тяжело осознавать реальность, когда столько лет между ними стояли рамки брато-сестринской любви, хоть она и никогда не была таковой.
Почему никто не сказал ей, что ощущения от близости тоже надо умножать, если рядом находится тот, кого ты любишь? Жар мгновенно окутывает тело, посылая неведомые импульсы по всем клеткам, а последним выстрелом звучат три простых слова. О да, он будет повторять, пока не разрушит остатки бастиона. Никто не сомневался. Садист.
Тук-тук-тук по вискам. Поверьте, всё это очень страшно, когда не умеешь ничего. Все её познания о любви сводятся к многолетним душевным мукам, тоске и паре ссылок в гугле, предназначенных не для него. Уилл. Вот кого ей придется вспомнить, когда к низу живота предательски подкатывает немота. Узелками собирается электричество, Рона невольно думает о том, что его не было тогда. Страшно. Тук-тук-тук. Она еще ничего не решила, но ей уже страшно. Почему? Потому что знает, что отказаться от этой близости у неё просто не хватит сил? Провальная политика – уповать на то, что еще можешь контролировать ход событий. Что в любой момент, по щелчку пальцев можешь повернуть время, отмотать к двери и выбрать – разговор. Ничего ты не можешь, глупая, ты бессильна против своих же чувств. Бессмысленные годы выскабливания души, аборта не случилось. Ты всегда будешь носить под сердцем зародыш любви к одному единственному человеку.
Заглядывает ему в глаза. Хочет что-то сказать. От этого губы приоткрываются, томно, потому что ток. Везде ток. Ничего не обесточено. Она тоже жива. До тех пор, пока он будет рядом. Усилие – провал. Тихое “не надо” так и остается невысказанным. Не надо любить её, Мэттью, не надо, я скажу за неё. Не надо. Чем она заслужила столько счастья? Чем она заслужила тебя? Комок неровностей, полностью составленный из острых углов. Неуклюжая, бездарная. Плохой выбор для Ромео. Одумайся, что ли.
Тук-тук-тук по вискам. Как же тянет. Будто кто-то дергает за ниточки, заставляя тело тянуться к теплу. Через поток сознания, выкрикивающего что-то на заднем плане, Рона чувствует сопротивление. Снова борьба двух сущностей, снова боль, когда откалываются кусочки китайской стены. Слишком живой, слишком ощутимый, чтобы оттолкнуть. Веки прикрывают два зелёных мутных пятна, последняя попытка дать откат -  провалена.
Ну что ты смотришь, дурочка? Что ты молчишь? Или кто-то вырвал тебе гланды, что невозможно повернуть языка и сказать хоть что-нибудь в ответ? Вместо слов – выдох. Звучный. Обозначающий реакцию. Простую, неизведанную прежде. Стоит сомкнуть бедра вокруг его ноги плотнее – реакция повторяется. Проверила себя? Молодец.
Задирает подбородок выше, скулы до боли, в отчаянии. Еще. Немного. Дай ей самой принять это решение. Тук-тук-тук по вискам. Сложно поверить. Любовь отрицать реальное никогда не доводила Рону до добра. Она находит внутри себя причину, по которой разум отчаянно борется за остановку сердца. Неверие в реальность его слов, несмотря на полное понимание, что врать уже нет никакого смысла. Но она ведь просто Рона... как?
Дыхалку перекрывает жаром. Нет. Всё-таки, притяжение побеждает.
Рона тянется ладошками к горячей шее, привлекая светлую голову к себе. Подушечки пальцев приятно осязают мягкие кудряшки на голове. Их хочется касаться так, что подташнивает. Даже глаза меняют оттенок, послушно светлеют под действием сильной дозы наркотического средства – любви. Тук-тук-тук по вискам. Ей так страшно разочаровать его. От этого решительней приближается, чтобы убить стыд. И вдруг делает открытие – губы сами находят правильные движения, стоит лишь прикоснуться к его губам. И даже не надо гугла.
Тише, сердце. Звуки ударов меркнут на фоне сбившегося дыхания. Ладони скользят по коже, желая охватить больше тепла. По плечам к лопаткам, по впадинке позвоночника вниз – невозможно остановиться. Он горячий, он сожжет её своим пожаром – ну и пусть. Где-то на пояснице хочется сжать кожу, смешным, неловким движением. Пальцы упираются в ткань джинс – преграда. Мешают. Страшно от этой мысли, но мешают же. Рона отрывается от губ и скользит по щеке к скуле, от скулы к уголку шеи, ниже, дорожкой из поцелуев к дернувшемуся кадыку. Тесно, спуститься ниже мешает его колено, и то, что творится внизу живота от плотного касания, она даже не хочет осознавать. Страшно. Страшно и очень тянет. Больной микс для одной деревянной головы. Рона хватается пальцами за петельки на штанах, пропуская удары сердца через один. Упирается носом в теплую шею, всё. Больше нет маленьких крошащихся кусочков. Все стены падают разом. Она абсолютно беззащитна перед ним. – Я умру без тебя. Слышишь? Я умру. – Шепчет тихо, прижимаясь носом сильнее. Тук-тук-тук по вискам. В момент, когда он совсем рядом, она думает о потере. На самом деле, в этом есть логика. Еще одного раза ей, действительное, не пережить. На глаза наворачиваются слёзы. Страх, таившийся в душе годами, вместе с болью и гноем начинает выходит изнутри, исцеляя истощенное тельце. Комками, через горло. Заставляет давиться, отплевываться, но шагать вперед. Качает головой, цепляется пальцами, тянет на себя, ему придется согнуть руки в локтях, чтобы удовлетворить её в достаточной близости. Главное, не раздави. Высвобождает одну ногу и умудряется обвить его тело. Слезинки мешаются с поцелуями. Она чувствует их соль, когда хаотично покрывает шею частыми прикосновениями губ. Наплевать. – Я не смогу, Мэттью, я не соберу себя по кусочкам еще раз,  - Как стон о помощи. Если всё это – сон, если впереди есть хоть малейший намек на потерю, то ему лучше остановиться прямо сейчас, пока Рона не положила свое трепыхающееся сердце ему на ладони.

16

Опрометчиво было полагать, что Дэвидсон вновь вернется уповать на свою джентльменскую личину, наполненную сомнениями и невыносимой вежливостью. Да, он имел свойство пасовать, когда реальность издевательски искажалась, не давая снять с глаз пелену эмоций. Они нередко затмевали сознание, а итог представал крайне плачевным. Он не находил ничего лучше, как слышать очевидное, выполнять недвусмысленные просьбы, запирая свои желания под семь замков. Легче ли? Могло показаться, что следовать пути настоящего труса - простое решение. К несчастью, когда душевные стремления к корень расходились с требуемыми поступками, побеги давались со стиснутой челюстью и приступами боли в кулаках. Хотя кого это волнует сейчас? Он никогда не мог видеть сквозь её яростные возгласы, толчки в грудь и затяжное молчание. Привык принимать её за чистую монету, в надежде на искренность. Эгоистично, ничего не скажешь. Врал, ожидая чистосердечности в ответ. В конечном итоге, эти двое с лихвой заслужили общество друг друга.
Нет больше размытых очертаний, неясных представлений и спутанных мыслей. Хотя последние все же остались, разве что в ином амплуа. Реакции отныне - не выжатая злость и не старание заткнуть свои чувства, чтобы никто не добрался. Необъяснимо, но факт. Он видит ее насквозь впервые за столько лет. Не требуется слов, к их отсутствию Мэттью привык издавна. Когда действия говорят сами за себя, грешно убиваться, что молчание повисает после каждой его фразы. Прикрывает глаза, чтобы справиться с очередной удушающей лавиной. Непросто бороться с отчетливой просьбой разума разорвать неуместное платье. Кому оно нужно? Вероятно, вы попрекаете его за излишнюю пошлость и дохлых бабочек романтика. Увольте. Довольно видеть все в черно-белых тонах. Любовь проявляется не только в букетах под дверью и серенад в лунную ночь. Не молчи они столько времени, возможно, все началось бы именно ломко. Они бы стали сборником клише начальной стадии. А теперь? Горят, поджигая все вокруг без разбору. Воздух кончается. Еще бы. Тяжело продохнуть, когда в голове сплошная дымчатая пелена.
Попытка что-то сказать? Воспротивится или попросить повременить? Имя растворяется в сбивчивых вдохах, выдохах ровно так же, как и было произнесено. Стоит ли узнавать, что именно потонуло в тихом крике о помощи? Пропускает. Просто-напросто не может сосредоточить внимание на каком-либо решении. Не то время, не то место, если выражаться примитивным языком. Прийдется отбиваться, в случае, если это и впрямь была мольба немедленно прекратить. Моторчик трясется, отказывает, а затем снова подает признаки жизни измываясь над телом. Совершенно не поведение безжизненной древесины. Ей богу, каждое движение, каждый вздох отравляет рассудок, заставляя отвечать, тянуть ближе, хватать воздух. Голова становится неподъемно-тяжелой. Нет, это не позывы упасть на подушку, отпустив реальность. Хочется прекратить контролировать мысли. Крючок спущен, но это не мешает толике сомнения тормозить его. Может слишком рано? Может лучше сходить в ресторан и томно смотреть на объект воздыхания? Будет еще время. А сейчас - плевать. На библейские заповеди, поведение святоши и воспеваемые правила пяти свиданий. Я уже множество раз говорил, что Мэттью окончит свое бренное существование в аду, чего уж медлить? Жаль, правда, и Рону за собой тянет. Будем надеяться, что у этой девочки весомые оправдания на счет бездействия и отсутствия сопротивления.
В миг сознание выдает уродливую картинку. Не вовремя, совсем не вовремя. В память врезается до скрежета в зубах аккуратно составленный список. Это злит, заставляет закипать еще сильнее, будто об него и без этого нельзя обжечься. И почему, черт возьми, это лицо всплывает роком перед глазами, несмотря на отсутствие напоминаний? Видимо, она и есть сплошное «назад в прошлое». Пальцы крепко сжимают покрывало, в момент, когда он намеренно убивает мысли в зародыше, в очередной раз прикасаясь к губам. Привычно? Нет. В центре живота целый ураган, который люди привыкли величать бабочками. Непростое сравнение, когда трясет изнутри. Прижимается сильнее, отчего зрачки моментально сужаются. Взгляд пьяно ловит изменения и микроэмоции. Чертит по телу губами. От шеи ниже к ключице, натыкаясь на колкую ткань. И кто придумал носить одежду дома? Удерживая равновесие правой рукой, стягивает серый рукав свободной конечностью, целуя в плечо. Замирает, сосредоточив обоняние. Знакомый кисловатый запах, однако ранее он мог ощущать его лишь утыкаясь носом в волосы, либо улавливая шлейф, тянувшийся из ванной комнаты, когда девушка суетилась на учебу. Смешиваясь с кожей он слышится теплее. Непривычные мелочи, вынуждающие осмыслить насколько далеки они были раньше. Даже сейчас, казалось, куда уж ближе? А ведь можно и ближе. Скинуть последние стены из ткани, напрочь забыв трагедии прошлого. Нерасторопно они стираются с искалеченной души с всяким новым прикосновением.
Черт. Черт, черт, черт. Горло сжимается, перекрывая ход воздуху, когда неожиданно робкое создание ведет себя худо-бедно неестественно. Нет, неверно. Скорее вопиюще непривычно. Рефлекторно он опускается ближе, под нажимом тонкой руки. Это чистой воды издевательство над здравым смыслом и мыслительными способностями. Все отключается напрочь, а Мэттью увесистым грузом валится на хрупкое тельце, придерживая себя настолько, чтобы темноволосой хватало кислорода. Думаете, она не может сотворить чего-то разрушительней, чтобы напрочь снести крышу несчастному мальчишке? Не тешитесь, ради Бога, это же Рона Дэвидсон. Кладезь ошеломлений и неожиданных поворотов. Вечно врывается в душу, оставляет там погром, а затем нежно целует ушибленный палец, заглаживая вину. Увы, здесь не помогут шептания на ухо и слезливые «прошу, прости». Девица просто-напросто устроила настоящую варфоломеевскую ночь на миниатюрной площади разума светловолосого. Потерянный взгляд из-за отчетливого давления в районе джинс. Попытка раздеть или случайность? Хриплый голос разбивает поток несуразных предположений в момент. Осознать сказанное получается не сразу. Сосредотачивается, глубоко вдыхает, насильно вытаскивая откинувшие коньки и придавленные роялем функции мозга. Пожалуй, последней отрезвляющей ноткой оказывается неприкрытый всхлип. А затем второй, третий, четвертый. Будто Рона мягкая игрушка, поднимает девушку за собой, подгибая колени. Ничего удивительно. Привычные движения в разброс катаклизма по имени Мэттью. И вот они вновь в исходной позе дама сверху. Правда, маленький нюанс мешает выпрямить спину. Стоило подумать, прежде чем затрогать его до смерти своими мягкими, теплыми руками. — Ну куда, — Произносит на выдохе, беря в ладони заплаканное лицо. Она когда-нибудь прекратит вызывать в нем бурю эмоций идущую от отключения системы до неприкрытого волнения, которое, к слову, вновь подступает. — Куда я денусь от тебя, Ру? — Пусть немного сбивчиво, пусть не по-книжному громко, но Дэвидсону некуда было бежать. Да и не было причин. Какой идиот поставит крест на собственном счастье, которое за последние недели казалось фантомной мечтой, не имевшей надежд на воплощение в реальность? В каком-то смысле это поразительно. Веришь ли ты, Мэтти, что такой балбес как ты, оказывается, жизненно-важен причине спазмов в сердце? Мог ли ты представить себе, что фантастический сюжет сойдет со страниц затертой до дыр книги? Прикрывает веки, вдыхает, чтобы вновь взглянуть в заплаканные глаза. — Я ведь, — Сверлит ее колени, стараясь найти в себе силы говорить. Чертовы чувства, вечно заставляют походить на придурка, неспособного связать несколько слов. — Окончательно и бесповоротно влюблен в тебя с, — Смешок. Это было презабавно, сколько лет вынашивал Дэвидсон привязанность, сокрытую натянутыми улыбками и стальной выдержкой. — Шестнадцати лет. Некуда мне спасаться от самого себя, ты уж прости меня, — Закусывает губу, не отрывая взора. Щемит в районе груди. И чем он заслужил это? Тянется вперед, с примечательной силой притягивая страдалицу к себе. Рона, Рона, что же ты мучаешь его? Ладони ложатся на колени, настойчиво поднимаясь наверх. Бам. Бам. Бам. Кажется стук забитого органа можно отчетливо расслышать, если не обращать внимания на слышимые проблемы с дыханием у обоих. Не разнимая поцелуя, дальше, дальше. Смыкает объятия где-то в районе поясницы, вероятно, задрав ко всем чертям ненавистное платье. Да, с гордостью можно провозгласить абсолютную потерю всякой осторожности, совести и праведности. Ни-чер-та в нем святого нет. Но это было бы слишком легко, если бы Мэттью завершил порыв бесстыдства на выигранном прикосновении к голой коже. Разнимая губы, упирается лбом в девушку. Вдох. Выдох. Ты сможешь, дорогуша, я верю. Ты выживешь после следующих слов. — Ты не представляешь, — Шепотом, борясь с собственной, так называемой, темной стороной, неразборчиво говорит светловолосый. — Как оно меня бесит. — Все правильно вы поняли. Этот проклятый кусок ткани, который, стоит заметить, прекрасно смотрелся на Роне, был самым лишним атрибутом, который можно было представить, при данных обстоятельствах. Кто-то же должен был произнести горькую правду? Разговор совсем не заладился с первого шага по направлению к спальне. В следующий раз, обязательно останутся на кухне. Хотя, иногда мне кажется, что перед этим блондином преградой не станет даже общественное место. Жаль только за столь похабные мысли недолго получить сумкой в лоб. Но это ведь далекое будущее, которое, если честно, меньше всего волновало в нынешнюю секунду.

17

Быть собой и не бояться этого? Голова кружится от количества событий. Вот так просто, одним днем все мечты становятся реальностью. Еще вчера Рона не могла и мечтать, что однажды Мэтт посмотрит на неё как на женщину, а сейчас чувствует его тепло так явственно, что можно сойти с ума.
Слёзы – вода. Быстро сохнут на щеках, стертые его пальцами. Шнеркает мокрым носом, невольно улыбается. С шестнадцати лет. Неужели в самом деле? Привычка отрицать очевидное хочет уколоть, но Рона прикусывает ей язык, потому что сомневаться в такой искренности – самый настоящий грех. Теплые глаза смотрят на неё в упор. Он не врет, не увиливает, он честен. Впервые за много лет они абсолютно открыты друг перед другом, и эта мысль придает сил хрупкому на вид тельцу.
Смущение накатывает волной. Еще бы, глаза видят то, что видят – полуобнаженное тело Мэтта могло бы вогнать в краску кого угодно, не то, что по уши влюбленную дурочку. Черт возьми, за что ей такое счастье? Конечно, она полюбила его не за кубики пресса на животе. Если бы он был каким-нибудь уродом, или никогда не брился, или даже не имел частей тела, ничего бы не изменилось. Но, видит Бог, если судьба подкидывает вам Аполлона, глупо отрицать очевидное. Мэтт прекрасен. И эта красота светится не менее красивой душой, уж она то знает. Шумно охает, когда тот притягивает её к себе, но сопротивляться совсем не хочется. Побеждена.
Горячо отвечает на поцелуй, отпуская страхи. Тянется ладонями к шее, вороша локоны, впивается подушечками пальцев как мурчащая кошка, передавая собственное состояние счастья. В самом деле, глупая. Сколько можно трепать ему нервы, сколько можно заставлять оправдываться и доказывать очевидное. Если бы ей только удалось поверить в себя.
На миг Рона забывается, утопая в длинном поцелуе. Удивительно, как просто оказывается дарить человеку свою любовь без условностей. Все тревоги насчет собственной бездарности в этом смысле плавно улетучиваются. Не нужно обладать волшебной техникой и знанием, чтобы передать чувства. И вот уже из зашуганной мышки, Рона плавно переходит в состояние кошки под действием валерьянки. Где-то тут потерялась шутка про личный сорт героина.
Дыхание учащается вместе с пульсом. Она слышит тоже самое от Мэтта. Его частые глотки воздуха заставляют чудовище в животе довольно замурлыкать и положить голову на колени хозяину. В кои-то веки за дерзкий выпад ей не хочется его послать, напротив, поддаться, позволить делать то, что ему нравится. Он добивался этого слишком долго.
Тихий шепот обжигает кожу на шее. Теплым лбом Мэтт тыкается куда-то в ключицу, а она не сдерживается, чтобы сунуть нос в его волосы, пахнущие шампунем и табаком. Черт, опять забыла о сигаретах. Опять откладывает на потом. Всё на потом. В том числе и глупые страхи, которые то и дело проступают мелкой дрожью. Ей страшно, что он поймет, что разгадает её секрет – он второй мужчина, который когда либо касался её руками, и, наверное, в рамках современного уклада жизни это стыдно. В голову лезут мысли об опыте брата. Нос морщится, пропуская колючий тычок – сколько их было? Этих женщин, что прикасались к нему своими руками. На мгновение Роной овладевает приступ злости. Желание обладать человеком всецело бьет в виски ударами на три счета. Если бы она могла, она бы убила всех женщин на этой бренной земле, чтобы никто никогда не смел даже помышлять об обладании этим человеком. От этой мысли крепчает духом. Всегда цеплялась за любую возможность быть лучше, защищая свое. Вот только до этого не имела никакого права обозначать свои владения – не имела ничего. А что теперь? Рано торопиться. Только ревность не спрашивает сроков, не уточняет, все ли детали прояснили для себя двое влюбленных. Она рождается глубоко под сердцем и порой способна делать с людьми страшные вещи. Ревность  - плохая подруга, Рона давит в себе этот порыв, но все равно слишком явственно меняет линию поведения, когда над робостью появляется толика напора. Наверное, сейчас Мэтт слегка удивится, когда вместо агрессии или обморока на его слова, она податливо прогнется в спине под теплом блуждающих по телу ладоней.
От его слов эхом звенит в ушах шумный выдох. Этого чертовски мало, чтобы описать, какие такие импульсы гуляют по телу от каждого нового прикосновения его рук. Уголки губ ползут вверх, самка-убийца еще внутри, но теперь она хочет убивать иначе. Сладостью.
Рона приникает ближе, впервые испытывая это новое ощущение вседозволенности, когда за спиной не стоят понукающие родители, когда нет страха быть уличенной в неверной эмоции. Ладошки замирают у Мэтта на груди. Мелка дрожь не отпускает из плена стеснения, но ей нравится испытывать эту эмоцию, нравится чувствовать по-новому. Пальцы крадутся ниже. От ребер к животу, очерчивают странный узор на коже, останавливаясь на богах. Губы тянутся к скуле, не в силах отказать себе в лишней возможности подарить ласку, Рона оставляет там несколько влажных следов и шепчет ломающимся хриплым голосом – Ну так... – Только не подавись сердцем, смелая ты наша - ...сними. – Ведет носом по щеке, и это даже не конец храбрости. Замирает в миллиметре от его губ, почти как в детстве, глаза загораются хитринкой. Любовь к провокации этого кучерявого валенка никогда не покинет Рону – Или джентльмен внутри тебя боится увидеть собственную сестру обнаженной? – Хочется сожрать себя за этот выпад тут же, но сдавать назад нет смысла и желания, так что приходится давиться приступом накатившего стыда, который подпитывает это тянущее ощущение внизу живота. Она умрет, как только он стащит платье, умрет на месте, но до тех пор, пока опасность нависает лишь в виде угрозы, Рона не может не пойти по лезвию ножа, слишком уж затягивает это его сбитое дыхание. Слишком хочется сбить его еще сильнее. – Помню как, - Она укладывает ладошки ему на бедра, сглатывая тугой комок в горле, колотит – На день рождения Луизы мы остались вдвоем в комнате, сбежав от шумных гостей, - Облизывает пересохшие губы, - Нам было весело, мы смеялись с тётушки Мэри, которая любила пробовать все блюда на праздничном столе, а потом долго не выходила из уборной, - Пальцы медленно скользят по ткани джинс выше, колотит – Тебе стало жарко и, без задней мысли, ты содрал с себя футболку, - колотииииит, воспоминания вспышкой мелькают в голове, - А потом как всегда полез со щекоткой, - Рона чуть отдаляется, туманный взгляд упирается в дорожку волос внизу живота, кажется, она снова пропускает удар сердца - Мы зацепились за приставку и свалились на кровать, - Живот Мэтта вздымался и опускался так же часто, как он выдыхал сейчас, в горле пересохло, тук-тук-тук по вискам, - Ты сверху, придавил меня своей тушей, и продолжал щекотать, забираясь ладонями под майку, что достать до ребер, - Боже, Ру, неужели ты рассказываешь ему это?! – Я почувствовала запах твоей кожи и поняла, что плыву, - Как сейчас. – И от ощущения близости, от... того что ты касался ладонями кожи, на меня накатило безумное помешательство, - Рона оторвала одну ладонь от ноги Мэтта и мягко приложила к низу его живота – Вот здесь, - Шумный выдох. – Я попыталась оттолкнуть тебя, но ты же ржал как конь и только сильнее наваливался, полагая, что мне тоже весело, - Смешок, - Довел меня до слез и так и не понял, в чем был виноват. – Пальцы уперлись в бляшку на ремне джинс,  Рона прикрыла глаза приблизившись к самому уху Мэтта – С тех пор твои прикосновения стали для меня табу. И я перестала позволять тебе приближаться – Гладит теплый низ его живота и не может остановиться. Это мгновенная зависимость, как угол героином в вену, рождает приятное ощущение неги в собственной оболочке. Последнее совсем тихо, на уши, – Ужасные муки совести испытываешь, когда хочешь собственного брата даже когда он просто улыбается. -  Улыбка исчезает с лица Роны, и она облизывает мочку его уха, обжигая сбитым горячим дыханием. Поддается внутреннему порыву  безумия от разгорающегося внутри пожара. Может, лучше было порыдать у братца на плече о боли и отчаянии? Ему уже вызывать скорую?

18

Что-то в нем было от верующих-фанатиков, способных спалить целые города из-за искренней надежды на праведность выбранного пути. С таким рьяным отчаяньем он боролся за их отдаление, а затем, словно покрестившись в иную религию, Мэттью с неизменными порывами доказывал святость и непорочность чувств, что таились в душе долгий период. Тяжелые времена, радикальные меры. Напорствовал (в своем искаженно-извращенном представлении) он так же настойчиво, как удирал на первый самолет в Сиэттл. Но теперь, после многолетних изощренных пыток вроде выдирания души наживую, без анестезии и обещаний о стопроцентном выживании, тяжело верилось в то, что подвоха не случится. Не пугается. Смиренно ожидает, когда девушка примет злосчастное решение. Иначе это был бы не Мэттью. Господин благоразумие и осторожность, когда речь заходит об отношениях с осколочной гранатой. Безобидная побрякушка, пока вам не прийдет в голову срывать кольцо, не позаботившись об укрытии. А в итоге? Либо бросаться пластом, спасая остальных, либо надеяться на чудо-спасение. Увы, разорванные клочки нутра девицы всегда попадали прямо в цель. И как до него до сих пор не дошло, что взрыв происходил именно по причине дотошного трепета?
Реакции кричат об обратном. Не забитая в угол девочка, не испуганный зайчонок. Куда подевалась неспешная, отличная от серой массы кудахчущих созданий, привычная рассудку Рона Дэвидсон? Без доли сомнений могу уверить, что даже будучи в состоянии затяжной спячки, она парой фраз могла потревожить здравость мышления блондина. Но теперь... Это смертельное помутнение, которое растет подобно геометрической прогрессии. Гнется от прикосновений? Тем лучше, ведь не возразить помешанному - подписать смертный приговор: передозировка тактильными ощущениями. Тяжело будет осознавать, что своими собственными руками свел в могилу единственную и неповторимую. Вероятно, вы бы были в замешательстве. Вроде достойная кончина, а плакать хочется.
Думал ли он о других? О тех самых, которые являлись причиной неприглядной злости и горечи поперек горла? Было бы опрометчиво уверять, что Мэттью не пытался выглядеть истину, найти доказательство одиночного раза или же множественных попыток. Сказать по правде, хватило бы и одиножды. Да, черт возьми, кто он, чтобы надеяться быть хотя бы вторым? Велика вероятность, они вернутся к этой мысли. Позже. Намного позже. Однако избежать этого разговора не получится. И он не будет лгать, уверяя, что ждал и верил. В начале, возможно. Тем не менее с каждым сорванном листике на календаре излишки человеческих фантазий угасали в нем, давая место трезвому расчету. Глупый, совершенно бестолковый. Мольбы мироздания были услышаны спустя семь громких падений в один и тот же колодец, и четыре месяца беспробудной нервотрепки.
Балансирует где-то между желанием прекратить мучительное ожидание и безмолвием. Когда жаждешь чего-то до осточертения, в конечном итоге, медленный и невыносимый процесс окрашивается в прелестные краски, какими разрушительными бы не были последствия испытаний терпения. Я сбился со счету, сколько тяжелых вздохов разнеслось по комнате за последние пять минут. Но, к сожалению, организм не привык отмерять определенное количество. Он лишь чинно принимает очередной разряд электричества, отдаваясь по всему телу нежелательными импульсами. Мурашки, дрожь, сжимающиеся пальцы и попытки не совершить поспешных действий. А главное, не сломать бедняжку пополам от одолевающего разум жара. Да, все верно вы поняли. Мозги варятся не первую секунду, и вот-вот таймер безбожно щелкнет, объявляя о капитуляции мыслительных процессов. Хотя, наблюдая за Дэвидсоном в данной кондиции, в голову закрадываются сомнения, что мужчина все еще способен на осознание чего-либо. Очень-очень вряд ли.
Видит вселенная, потеряла страх и осторожность самая неприступная крепость Бостона. Вновь говорит. Издевается? По новой цепляется за реальность, выползая из далекого забытья. Еще немного и трос порвется, а все, что девушка говорит, останется потерянными в пространстве словами. Ей богу, Ру умела найти время для задушевных разговоров. Зато обещание выполнено. У них, черт подери, возникает самый что ни на есть диалог между умалишенным и камикадзе. Роли распределяйте самостоятельно, слишком уж сценка неоднозначна. — Я ведь и подумать не мог, что тебя раздражают благие намерения. — Стоило уточнить с самого начала. Не то, чтобы Мэттью внезапно набросился на несчастную, словно съехавший с катушек моряк дальнего плавания. Но можно было бы избежать томных взглядов и экзистенциальных вопросов на тему: снять или не снять? Гамлет плачет в сторонке, право слово. А старательно созданный образ Роны начал обрастать новыми деталями, о которых не было известно, велика вероятность, никому. Руки тянутся выше, к лопаткам, задирая заднюю часть платья. Везде замешан хитрый план, не стоит недоумевать. Ах, жаль, что ему не пришло в голову обделать стены зеркалами, потому что спереди одеяние бессердечно наваливалось, не желая открывать ни миллиметра выше половины бедра. Отражение могло бы быть приятным бонусом.
И тут Армагедон наступает. Ожидаемым исходом были бы приставучие пошлости от Мэттью, слушая которые, захотелось бы избить его или сделать вид, что ничего дурного сейчас сказано не было. Но мир, будто запрограммирован ошеломлять внезапными переворотами, заставляющими ронять челюсти на землю. Однако, подобно вбитому туго гвоздями, Дэвидсон держится, вслушиваясь в каждое слово. Запоминает. Забыли, кто здесь адвокат? Все что вы скажите... Конец, полагаю, озвучивать не надо.
Упирается носом в шею. Воздуха, воздуха. Опрометчивое решение, ведь знакомый запах с новой силой ударяет по сознанию, которое плавно перестает существовать как понятие для светловолосого. Все в полумраке, покрыто плотной дымкой. Такого катарсиса мы не ждали. Бесчеловечно рука опускается все ниже и ниже, смешивая тянущее ощущение с шепотом, бьющим по вискам. Вы, дорогая, самая что ни на есть, извращенка, хочу заметить. — Я могу и отодвинуться. — По дулом пистолета, а так... Конечно! С удовольствием! — Не хотелось бы пятнать образ. — Помните о заблаговременно положенных на лопатки руках? Отвлекая приторной, приглушенной речью, Мэттью провернул воистину прекрасное. Пальцы смыкаются, потянув застежки друг на друга. Что происходит? Разрешение снять платье было воспринято крайне обширно. Поэтому вслед за серым неподходящим куском ткани последовал лифчик. Все честно. Он ведь сидит с оголенной грудью.
Передышка? Хватило с нас. Обратно в горизонтальное положение. Не спрашивать же разрешения каждый раз, когда голова предлагает очередное развитие событий. Приходится переходить от одного действия к другому, в попытках избежать долгой паузы, которая заставит зависнуть запоминая каждый контур тела. Чертит линии губами. От ямочек к подбородку, вниз по изгибу шеи, не давая продохнуть ни секунды. Уже неясно сердце или легкие. Тамбуры отбивают по всему телу, а голова предательски кружится. Прикрывает глаза, ведя отчетливый след горячим дыханием. Не отходя от центра, отрывается, когда голова оказывается чуть ниже ключиц. Если бы она могла видеть его лицо, то, вероятно, взгляд уловил бы своевременную ухмылку, без следа наглости. Скорее микротриумфа, сочащегося наружу. Пальцы ловят плотную резинку. Последующее движение заставляет его подняться во весь рост, чтобы избавиться от лишнего реквизита. Теперь и колготки постигла участь полета в неизвестном направлении. Глубокий вдох. Обратно он возвращается менее спешно. Черт. Благодарите, что Мэттью не отключило на несколько мгновений. Или практически голая девушка должна действовать иным образом на адекватность поведения? Целует в губы, чтобы сразу заговорить. Эпидемия неуместных разговоров. — Мне показалось, я что-то прервал? — Неотрывно смотря в глаза, шепчет Дэвидсон. Аккуратным движением возвращает ладонь девушки на бляшку ремня, словно ничего и не изменилось. Правда вот, теперь они снова лежат, а на ней разве что кружевные трусы остались.

19

Тяжело. Очень тяжело предотвратить катастрофу, когда сила ускорения урагана Мэттью Дэвидсон неизбежно направлена в твою сторону. Что может сделать маленькое, хиленькое создание против напора асфальтоукладчика, с которым брат реагировал на малейший блик зелёного цвета. Так было всегда, чего бы не касалась ситуация. Пожалуй, единственный недо_недостаток, который Рона никогда не устанет подчеркивать в образе этого святого демона. Нужно обладать талантом от рождения, чтобы облачить в невинность каждую скотскую ухмылку и выходку. Нельзя так просто взять и взять Рону Дэвидсон.
Девушка ощущает, как еле слышно рушится её хлипкая надежда на спасение. И речь тут идет вовсе не о несчастном платье, что прикрывало её фарфоровую наготу. О его способности заставить её взвыть от разрыва эмоций, который, напомню, впринципе смертельно опасны неотесанным кускам дерева. – Ох, - Роняет страдалица, послушно поднимая руки вверх, чтобы ткань платья ускользнула прочь, волшебным образом прихватив с собой бюстгальтер. Бдительность удалось усыпить нехитрыми прикосновениями, на которые отвлекалась Рона, пока хитрожопый Мэтт сантиметр за сантиметром претворял в жизнь свой коварный план.
Оп. Прохлада комнаты остро напоминает о и без того ощутимом факте – Рона Дэвидсон светит грудью перед собственным братом, и point of no return жирной точкой отпечатывается на карте судьбы. Толика негодования за обман – неизбежность. За всё в жизни надо платить, как собственно, и за удовольствие компрометировать бревно. Лишь бы только острый орлиный взор Ромео оказался способным разглядеть на древесине тень румянца, чтобы получить наслаждение в полной мере. Но это уже его личные проблемы, как удовлетворить себя посредством такого садизма.
Оп. Рефлекторно ладошки Роны подскакивают в воздух, намереваясь прикрыть то, что было открыто. Но и тут братцу удается обставить её, и вот они уже падают на кровать. Спасибо. Накрыл собой. Тоже греет.
Тук-тук-тук по вискам. Только дыши Ру. Не сильно там охуевай с его приумноженной отдачи, потому что впереди тебя ждет еще один пассаж. Последний. Будем надеяться не для Роны Дэвидсон.
Глаза в глаза. Прекрасно! Больше садизма. Прожги в ней дыру своим блядским не_пошлым взглядом, и даже попытайся не показать ямочек, хотя бы первые десять секунд, которые сможешь сдержать свой  кратковременный триумф. Мэтт был бы не Мэттом, если бы сумел не продемонстрировать своего мастерства, подкрепив действие ухмылкой. Не_пошлой, мы поняли, нимб на месте, давай Ру, тебе только что в очередной раз предложили стать рассадником пошлости, чтобы потом не было упреков.
Ах ты...
Где-то на подсознательном уровне уже набирает высоту шкала ненависти к хитрожопости парня. Будем честны, Роне никогда не достигнуть этого левела, но кто сказал, что она обязательно будет искать решение задачи в уже написанных аксиомах? А? Вы просто не видели, с каким мастерством эта девочка изображает разрез бронепули по памяти, так что не стоит недооценивать святую простоту.
Вдоооох. Рона хочет убить двух зайцев разом. Не потерять сознание и не выйти из себя настолько, чтобы сожрать партнера еще до свершения процесса. Самка-убийца прокрадывается ближе к глотке, но затихает, позволяя деточке шумно отдышаться от количества раз, которые Мэтт ронял её тело на кровать и обратно. Ох, как задевает эта его искусность в изворотах. Она смотрит ему в глаза в ответ, и всё пытается понять, доставляет ли ему такое поведение конкретное удовольствие или он в очередной раз не поймет, чем истязает её на этот раз?
Шепот-шепот-шепот. Больше томного не_винного шепота, пожалуйста. Она еще не дошла до кондиции. Вот так. Веки тяжелеют, оставаясь полуприкрытыми к моменту, когда ладонь оказывается бережно уложенной на бляшку ремня. Так и хочется просить – не жмет? Прикусывает себе язык, пуская еще немного кислорода в легкие, чтобы восстановить силы. Они понадобятся ей парой секунд спустя, когда свободная ладошка упрется в равноценную (ха-ха три раза) голую грудь Мэтта, чтобы толкнуть его в сторону. Не сильно. Ровно настолько, чтобы он скатился на бок, но и не успел натворить хуйни, приняв поступок сестры за попытку капитулировать. Черта с два! Рона крепко вцепилась пальцами в ремень, не давая отдалиться, и перекатилась следом, тоже на бок. Таким образом, теперь они лежали рядом, лицом друг к другу, точно так, как могли бы мирно говорить о прогнозе погоды назавтра, подперев головы руками. Глаза в глаза. Часть правил она оставляет на своем месте, не решаясь отнять у Дэвидсона толику наслаждения в виде этой неприкрытой прямоты. Как там, что вижу, то и говорю, да?
Рона настойчиво толкает колено между его ног. Раз. Приподнятая бровь сигнализирует об опасности. Самка-убийца кошкой пригибается к полу, укладывая голову на лапы и топчется, быстро-быстро перебирая подушечками на месте с нескрываемым больным блеском в глазищах. Два. Колено уверенным движением плотно упирается прямо в пах, да-да, уверенным настолько, насколько сильно самка-убийца жаждала морального превосходства.  Ближе. Плотнее. И пускай от полученного ответа на немой вопрос: “А готов ли он?” истерическим спазмом прихватит всё, что находится ниже пупка. И пускай дыхание предательски собьется, выдавая в Роне малоопытную дилетантку в области искусства обольщения. И пускай сердечко отчаянно застучит о грудную клетку. Это не будет концом.
Мостится ближе. Контакт с нижней половиной Мэттью отлажен и проверен. Отлично. Теперь верх. Тут все честно. Он голый, она голая. Всё честно Мэтти, да? Честно будет прикоснуться своей грудью к твоей? Скользнуть по коже, тепло притягивается к теплу? Всё очень-очень честно, как ты любишь. Кстати, коленом ты упирался тоже. И для того, чтобы не рушить твою святость, так и быть, Рона все же возьмет на себя кусочек грехопадения, проехавшись бедром туда и обратно по “боевой готовности”. Пару раз. Для уверенности. Рона любит перестраховаться. Так что в итоге, когда ты попытаешься проглотить свой позорный стон проигрыша, выдавая его за тяжелый выдох, окажешься полной невинностью и воплощением не_пошлого, раненного джентельменства. Самка-убийца снова счастлива.
Всё еще хочешь отодвинуться? – Шепотом в губы, легко надевая ровную ухмылку, и если бы не сбитое дыхание, не дрожащая уже почти лихорадочно ладонь, скользнувшая по изгибу тела, не ломающийся к чертям хриплый голос, то это был бы чистый триумф. К слову, она уже расстегивает бляшку на ремне, отвлекающим маневрам научилась у сами-знаете-кого. Пуговица, молния, - Будьте так любезны, ваше святейшество - Кивок головой вверх - Приподнимите свой идеальный зад. (читать: положите голову на плаху.) Меня тоже кое-что раздражает.

20

Люди имеют свойство удивлять. Никогда не подозреваешь, что именно может крыться за личиной неприступной ледяной королевы, ворчащей от одного лишь твоего прикосновения. Вы вполне имеете право подозревать о ее спрятанном потенциале, даже выкрикнуть «я же говорил», когда она перестанет рычать, если вы приблизитесь на недопустимые пол сантиметра. Однако, вы вряд ли сможете сдержать свои ошеломленно-расширяющиеся глаза, когда Рона «бревно» Дэвидсон переродится словно фениксу и сделает вас с успехом, которому впору завидовать. В такие моменты вы просто глубоко вздыхаете и осознаете, насколько удивительно гормоны реагируют на определенных личностей, будто организм вне мнения вашего сознания выбирает чудесное дополнение эксцентричной натуре.
Самое время пускать два кадра, делящих происходящее на «ожидания» и «реальность». К слову, первая рубрика включала в себя множественные варианты развития событий. Сокрушительные, обыденные и невинно-забавные ведущие к единственному итогу. Он любил её. Дилетанткой или мастером постельного спорта. Какое бы обличие не приняла милая сердцу, этот факт оставался бы неизменным. Однако, реальность оказалась невиданно далека от порождений фантазий блондина. Вам когда-нибудь приходилось сталкиваться с краснеющим целомудрием, которое бесстыдно наэлектризовывает атмосферу? Главное при этом тяжело вздыхать и покрываться мурашками, чтобы тело не выдало не шибко благих намерений. Все внимание на экран. Пуск.
Теплая рука только легла на грудь, а голова уже отправляет разрывающийся гудком сигнал. Что-то неладное поселилось в этом доме, господа. Готовьте святую воду и кресты. Демон выбирается наружу. Сомнений, что этот толчок намерен показать все отвращение к происходящему, не появляется. Увы и ах. Мэттью «валенок» Дэвидсон не настолько сросся со своим прозвищем, чтобы страшиться каждого неожиданного движения девушки. А оно, честное слово, воплощение непредвиденности. Этого не достаточно, чтобы заставить мужчину взвыть и отдать поклон спонтанности. Он это знает. Она это знает. Короткометражный фильм всего-навсего начинается. Глаза концентрируются на уверенном, прожигающем плоть взгляде. Или щеки горят по другим причинам? Любезное дополнение в виде человеческого поля зрения, которое улавливает не только по-издевательски довольную личину. Маленькие отрывки теплой кожи, высоко поднимающаяся грудь и ранее недоступная близость. Приступ жара ощущается как никогда раньше, а спертое дыхание сигнализирует о победоносном поведении. Довольна? Если бы. Жмется, дышит куда-то в губы, отчего взор нервозно бегает от одного зрачка к другому, стараясь просчитать насколько все плохо. Все ведь очень плохо. Голос. Опять назойливый голос, надламывающий рассудок. Нет ничего уже там. Пустая черепная коробка и отрывки мыслей по стенкам, позволяющие собирать внезапно скудный словарный запас в комочек и лепить из него предложения. Материала мало, информации много. Вовремя включить краткость - сестру таланта, но для этого ведь нужны умственные способности, а последние изрядно пострадали за короткий отрезок времени.
Не уверен, что мне позволят. — Отбивается, мученически трясясь в душевных конвульсиях. Рукой по шее до плеча, убирая лишние волосы на пути. Стоит обнародовать наблюдения. Чувства Мэттью были выставлены напоказ ещё с момента пренеприятной встречи в компании снежинок и очевидных похолоданий. А она? Погрязла в метаниях между трепетными поцелуями по щекам и грозными пощечинами по лицу. Перепады настроений сбивали с толку, заставляя вести себя словно неотесанный дуб, страдальчески принимающий удары топоров. Уже не пугает. Своими фривольными манерами девица подписалась под тремя громкими заявлениями. «Я люблю своего названного брата.» «Я хочу своего названного брата.» «Названный братец, внезапно, совсем не равен названному братцу.» Жирная точка. Доказать обратное получится только через выставленный вперед нож и истерические рыдания.
Улыбка. Неприкрытая и переполненная удовлетворением. Кто бы мог подумать, что его хитровыебанный (по другом не назовешь) план принесет довольно поразительные результаты? Конечно королевская попа поднимается, и пусть высказывание идет в разрез с собственным самомнением, дебаты о великолепии или уродстве пятой точки господина они устроят в другой вселенной. Хотите равноправия? Недолгими мучениями джинсы улетают из поля зрения, сравнивая счет в количестве предметов прикрывающих тело. Хотя, если взглянуть на нижнее белье девушки, мысли о равенстве прекращают свое существование. Зачем вообще носить трусы, когда они особенно ничего не прикрывают? Ей богу, обществу определенно стоит пересмотреть мнение на счет необходимости прозрачных тряпочек на зад. Переворачиваясь на спину, тянет за собой за запястье. — Do you mind? — Невзначай кинутая фраза, чтобы подчеркнуть благородство, не запятнав блестящего нимба. Хотя, все мы прекрасно понимаем, что Мэттью нахал и проходимец, пусть и с чистой душой. Самка-убийца желает лидерства? Пьедестал «я сверху» немедленно переходит к младшим в семействе. Не гоже ущемлять маленьких.
Левая ладонь уверенно скользит по спине, прижимая к себе в момент, когда пальцы доходят до поясницы. Заметив насколько ей понравилась игра в колени, немного сгибает ногу. Свободной рукой оттягивает последнюю часть кружевного комплекта. Уголки губ вверх. Конеч пришел милейшей беседе и непорочному вечеру. А скорый поцелуй лишь подводит заметную полосу подо всем происходящим, отвлекая читателей от слетающей одежды. Ликование и триумф нашептывают каверзный вопрос, тонущий в мыслях: «Не холодно?» Главное не забывать дышать и контролировать вылезающее наружу сердце.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » archive » MATT&RONA PART V