luminous beings are we, not this crude matter

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » archive » MATT&RONA PART V


MATT&RONA PART V

Сообщений 21 страница 23 из 23

21

Ожидания, реальность. Реальность, ожидания. Неужели в представлении Мэтью Рона была настолько однообразной, чтобы он удивился некоторым её решениям и поступкам? Она, бывало, подтормаживала. Могла смутиться или почувствовать себя не в своей тарелке, но это никогда не обозначало красные щеки и паническую истерику. У неё – никогда. Скорее приоткрытый в удивлении рот, большие глаза и минутный ступор. Так вот он уже имел место быть. Даже дважды. Когда он содрал с себя свитер и когда воплотил в жизнь план по ликвидации верха одежды разом. Этого будет достаточно.
Представьте себе, Рона знала, что когда люди любят друг друга, они занимаются всякими нехорошими вещами. Более того, она даже не питала ни капли отвращения к телу брата, в силу одной очевидной причины – любила его. Не один мучительный день. Даже мечтала о том, что сможет коснуться. Даже не просто обнять. Так что сейчас, наблюдая за движением глаза Мэттью, Рона забавлялась тому, как он плавно сглаживал намеки на “неожиданность” её действий. Какая непредсказуемость, сходить с ума от человека и трогать его руками, ммм. Сарказм.
Ру жадно наблюдает за лицом брата. Куда скользнут его глаза, как изогнется его тело. Она как будто выползла из собственной оболочки и смотрела со стороны, жадно проглатывая любой комок хриплого выдоха и уколы слабины от её прикосновений. Хотелось большего, еще близости. Запомнить каждую деталь, каждую морщинку на лице. Так что как только ей удается избавиться от его джинс (никто не сопротивлялся, кстати), ладошки тут же возвращаются обратно и льнут к теплому, родному телу. Если и может она сойти с ума, то это случится, разве что, от счастья. Он здесь. Рядом. Она ощущает его тепло.
Прикрывает глаза, осыпая поцелуями подбородок. Немного стыдно за такое детское проявление чувств, но это же Мэттью, он примет её нелепой, нелепо зацеловывающей лицо, идущей в разрез с неистовой страстью и похотью. Тянет за руку – Рона послушно перекатывается за ним следом, вот только, немного не ожидает скоропостижного лишения нижнего белья. Это было... внезапно. Опять охает, тихо так, в удивлении вскидывает брови, но только и делает, что цепляется пальцами в теплое тело, чтобы не шмякнуться в сторону, когда он настойчиво стаскивает последнюю деталь одежды. Да пусть делает что хочет. Мякое, податливое тело тут же ложится обратно, перенимая все изгибы его собственного, Рона ощущает немного прохлады и примесь стыда, ведь это же её брат, эй!
- Мэтт, - Сбивчивым шепотом, накатывает смущение. Нет-нет, ничего общего с попыткой сбежать или дернуться прочь. Напротив, Рона плотнее прилипает к нему, крепко цепляясь пальцами в плечи. Дышать тяжело. Кажется, что все тело превратилось в наэлектрезованную поверхность и пышет импульсами. В голову ударяют разные грязности, и Роне требуются силы духа, чтобы прекратить... хотя. Она находит лазейку. Целует его в губы, а сама тянется ладонью к краю одеяла, привлекая брата к себе, снова тянет следом, заставляя освободить то, что должно сокрыть их от внешнего мира. Придется господину еще раз поднять свой идеальный (и нечего тут спорить) зад, и тогда Ру окончательно надвигает на них пушистое одеяло, что, файналли, прикрывает всё, что издевательски раскрыл ей Мэтт. Теперь так. Теперь тепло и не видно ни одной пошлой мысленки. Страшно, солнышко белобрысое?
Рона подползает головой на подушку, предлагая Мэтту сделать тоже самое. Огромная кровать приходится как никогда кстати. Мягкая и удобная. Может, вздремнуть?
Лицо Ру теперь выглядит заговорщически. На некоторое время их телам пришлось отстраниться друг от друга, так что как только Мэтт оказывается рядом, она тянет его к себе и обнимает ногой за поясницу, прижимаясь ближе. Забавно то, как она делает это теперь – словно бы так было каждую предыдущую ночь. Как быстро привыкаешь к хорошему. Жмется как-то по-родному. Совсем близко. Он должен почувствовать. Веки снова тяжелеют. Всё очень плохо. Но Дэвидсон младшая улыбается, в попытках побороть исчезновение разума. Коротко целует в губы, прижимается носом к подбородку. – Я люблю тебя. – Громом среди ясного неба. Её ладонь покоится на спине брата, другая чуть выглядывает из-под одеяла и гладит его щеку. И по тому, как смирно она лежит, можно, в самом деле, подумать, что пошлого и не подразумевалось. Просто они нежатся в теплой постели. Тук-тук-тук.
Нос сползает по подбородку вниз, Рона упирается лбом Мэтту в шею и закрывает глаза. Тук-тук-тук. Как хорошо, что она придумала одеяло. Никто не видит. Никто ничего не видит. Но Мэтт... Мэтт чувствует как подрагивающая ладошка пробирается по боку к бедру. Никто не видит. Никто не видит. (Ликование)
Шумное дыхание обжигает кадык. Рона целует кусочек кожи и что-то бормочет под нос. Ладошка задевает плотную резинку и настойчиво тянет вниз краешек ткани. Ниже, еще, пока он не отсунется на достаточное расстояние и не перестанет упорствовать, наезжая на кожу обратно. Тук-тук-тук. Рона не открывает глаз. Никто не видит. Только Мэтт всей кожей ощутит это прикосновение пальцев, сначала осторожное, затем более настойчивое, пока Ру справляется с выскакивающим сердцем. Целует в шею снова, неразборчивый шепот, разряд электричества. Странное, непривычное, двойное ощущение удовольствия - чувствует, что ему нравится и теряет контакт с реальностью сама. Помешательство оно такое. Ну же, Мэтти, порадуй ребенка громким томным выдохом, или ей подвигать ладошкой быстрее? Подлый спазм внизу живота резко уносит крышу. Всё. Нет мозгов. Нет сознания. Нет ничего кроме трепыхающегося сердца и разрастающегося пожара. – Touch me, - Она резко убирает руку и впивается пальцами в его бок. Ей снова кажется, что они на полу на кухне в той комнате. Он нависает сверху, шумно дышит, но... Рона вдруг повышает голос, настойчиво повторяя - Touch me, Matt, - Пальцы сильнее впиваются в кожу. Вдох-выдох, вдох-выдох. Она не хочет догореть как тогда, если он в очередной раз сочтет её слабенькой/тупенькой/равнодушной. И пусть понимает, как хочет.

22

Колется, болит, колотится. Задыхаешься, ловишь взгляды и живешь. Не существуешь, предприимчиво сокрыв маской «так принято у людей» пустую душу, а наконец ощущаешь строчки из прочитанных томов, понимаешь увиденные кадры фильмов. В конечном итоге, Мэттью не знал, что такое «по любви». Он был прекрасной энциклопедией кинематографических ухаживаний и книжной лирики. Сыпал комплиментами, поражал и представал принцем из сказки, ведь так его учили творения великих. Не знаешь по каким причинам, но делаешь, потому что вселенная требует рыцарей. И он выполнял безукоризненно, веря в собственный образ. Заигрывался, а когда роль наскучивала, становился воплощением невыносимости и дотошности. Уродливо. Несимпатично. Ожидаемо.
Легко становиться героем любовником, инкарнацией всякой фантазии, когда глаза смотрят сквозь. Не родная душа и даже не близкий человек. Один видит тело, другой личность. Печальные семь концов звенят над сознанием. Пусть считают, что святая простота явилась во всей своей красе. Главное не копать глубже, останавливаясь на поверхностных представлениях. Тогда, возможно, Мэттью сойдет за пропитанного джентельменством ухажера.
Удивляешься, вздрагиваешь. Взволнованный разум теряется в непривычной чувствительности, очевидной уязвимости и толике нерешительности. Потому что раньше все было по-другому. Сухо и пошло. Быстротечные симпатии и попытки заткнуть дыру в груди чем-нибудь увесистым. Не было ни переживаний, ни трепета, отдающегося мурашками по телу. Вновь и вновь. Должно полагать, что могло бы выйти более напористо. Могло. Несомненно. Если бы не лавина чувств, ломающих рассудок. Еще недавно ты слышал разочарованное «поздно», а теперь медленно горишь от близости. Ты думал, что не откроешь для себя ничего нового в пресловутой «любви». Смешно. До коликов смешно и опрометчиво было полагать, что справишься с теплыми руками, не сломаешься от звучных вдохов и выдохов, причиной которым стал именно ты. Ладони тяжело прижимают, словно пытаются разрушить мнимый барьер, невидимый, но существующий до сих пор. Хочется ближе. С каждым поцелуем не хватает тесности. Почему они так невыносимо далеки даже сейчас?
Мысль о двухдневной небритости закрадывается в голову. Вероятно, колется? Еле заметная улыбка, потерянная в уверенном движении вперед к губам, которые секунду назад покрывали подбородок мелкими прикосновениями. Дивишься, как она не замечает этих неровностей. Как она вообще не замечает насколько все не идеально? Наверное, это просто человеческая натура недооценивать себя, не видеть, насколько вы заслуживаете друг друга. Моции в унисон, и в моменты, когда смятение застает врасплох одного, другой, будто предчувствуя, подхватывает ритм, беря эстафету ведущего на себя. 
Следует за ней, прячась под одеялом от мира. Пусть никто не видит. Достаточно настойчивых касаний и единения. Отрезать себя от реальности, забыться. Он всегда боялся влюблять в себя, знать, что ты жизненно-важен, а мир сошелся клином на твоей персоне. Затем ведь следовали лишь боль и отрезвление. Мэттью никогда не хотел ранить, но только и делал, что калечил сердца. Её «люблю» эхом в мыслях. Страшно. Невыносима одна идея, что все это внезапно пропадет. Карточный домик развалиться, не оставив ничего. Наконец понимаешь, насколько легко можно лишиться жизни, вернувшись к привычному существованию. Изо дня в день. Обыденно и неярко. Беглый взгляд, пытающийся навечно запечатлеть улыбку, запоминающий каждое вторжение в личное пространство. — Ты и представить не можешь, — Лицо меняется. Брови сходятся, заставляя морщинки выступать сильнее, а взор теряется в губах, что произнесли, пожалуй, самые желанные слова. И пусть она говорила это раньше, но наконец-то фраза не смешивается с гневом и не кончается разрушающим созвучие «но». Последний акт завершился. Теперь только два финала. Сгорят или выживут. Но кто думает об этом в такие моменты? Все верно. Сейчас не стоит заглядывать в туманные дни будущего. — Насколько я счастлив знать это. — На миг останавливается, оставляя единственным кадром в подсознании мгновение. Время невыносимо скоротечно, а этот эпизод наполненный невинной искренностью и долей смущения, велика вероятность, никогда не повторится, как все, что происходит с нами в этой вселенной. Просто некоторые сценарии достойны быть выгравированы под сердцем. Не столь важно, что произойдет. Здесь - единственное, чем хочется дышать.
Ниточка, еле связывающая с внешним миром, предательски рвется. Кажется, если потребуется, он не вспомнит ни где они, ни по какой причине. Неразборчивые слова победоносно спутывают. Сокрушительные удары сердца от горячего дыхания и прикосновения ладонью озвучивают время клинической смерти разума. Шепот. Проклятый шепот. Вслушивается, давясь громким вздохом, потому что сил больше нет ни на что. Ни давать по тормозам, спрашивая разрешения на очередное поползновение на лишение одеяний, ни терпеть сжатые пальцы на своем бедре. Тяжело не выполнить безобидную просьбу, когда это становится твоим однозначным желанием. Поцелуй в голую шею. Один. Второй. Чертит линию, спускаясь вниз. Не останавливаясь, ненарочно обдает горячими выдохами ребра. За один раз пытается дотронуться до каждого миллиметра тела. Игра в «раздень» незаметно сходит на нет. Закрывает глаза, проводя губами по низу живота. Веки сжаты до боли. Потому что колотит. Переходит на бедра, стискивая мягкую кожу уверенной хваткой. Отпускает. Приподнимается, чтобы наконец скинуть себя последнюю часть ненужного наряда. Точно конец. Слабея, пальцы выпускают из рук ткань, отправляя ее куда-то на пол. Уже не рывком, а тусклым движением в никуда. Возвращается обратно, пропуская через себя любые изменения в лице девушки. Плотно прижимается, оставляя поцелуй на скуле где-то неподалеку с мочкой. Дышит в губы, выдавая волнение звучным «ах». Плотнее. Скованным движением тянет одну ногу на себя, складывая ее над копчиком. Одурение. Безумство. Все симптомы разом, в момент, когда ближе становится некуда. Скрепляет ладони вместе, находя в темноволосой якорь, одновременно губящий и спасающий от окончательного помешательства. Еще один выдох. Боже-боже, сердце сейчас остановится.

23

Простите её за угловатость. Даже здесь, в стране несбыточных снов, где каждое движение навстречу кажется призрачным и сглаженным нереальностью, Рона умудряется всё испортить. Но не потому, что хочет этого всем сердцем, просто не знает, как выразить это трепещущееся в груди желание стать ближе. Смотрит в глаза но не может понять, откуда на пике разрывающих эмоций берется его незнакомое доселе оцепенение. Человек, который способен затрогать вас до смерти, хотите вы этого или нет, вдруг, словно, боится сделать лишнее движение. И дело тут вовсе не в пошлости, ей мало его ладоней. Жалких касаний к плечам, шее, спине – ничтожно мало, чтобы утонуть. Ей хочется его, везде, на запястьях, на боках, на бедрах, на животе, чтобы губы очерчивали контуры тела и обжигали горячим дыханием. Нестерпимо хочется провалиться под лёд с головой и задыхаться, задыхаться, задыхаться. На миг Роной овладевает постыдный приступ злости. В момент, когда она рычит на него, требуя своих прикосновений слишком настойчиво. Смотрит в глаза, ловит нотку отчаяния, когда юноша отрывается и начинает спускаться вдоль по шее, тут же отдачей прилетает чувство гулкой вины за несдержанность. Ру спешно вытаскивает ладошки из-под одеяла и прикасается пальцами к кучеряшкам. Прикусывает губу до боли, готовая  потащить его обратно и начать просить прощения за грубость, прямо сейчас. И, клянусь, она бы сделала это, если бы не обожженные ребра. Сложно остановиться от ощущения родных губ по коже даже в самом альтруистическом порыве. Хриплый выдох наполняет комнату. Пальчики на руках инстинктивно следуют вниз за кудряшками, не в силах расстаться с их теплом ни на секунду. Она втягивает живот, стоит губам опуститься ниже и предательски выгибает спину, потому что не может контролировать собственные рефлексы. – Мэтт, - Шепот. Бессмысленный. Ничего не обозначающий. Ей, кажется, просто очень нравится произносить его имя на томном выдохе, извращенная форма фетишизма, хуже, чем любовь не отпускать светлых завитушек на голове. Еще немного слабости, когда его пальцы стискивают бёдра, даже так, его кажется безумно мало. Хочется чувствовать ладони по телу бесконечно, на каждом миллиметре коже, черт возьми, пусть загладит её до смерти, именно этого она и просила. Но Мэттью поднимается выше. Последняя дорожка из сбитого дыхания, перед тем, как кислород закончится насовсем.
Нехотя, уже не помня себя, Рона отпускает из плена пальцев локоны мягких волос и хватается за широкие плечи, что закрыли её от внешнего мира. Здесь, в полутьме уютной темной комнаты, она чувствовала себя как никогда защищенной, будто бы бережно охраняемой от любого катаклизма, от любого вторжения. Жар, окутавший тело, мог сжечь дотла и одновременно исцелить рваные раны на душе. Удивительное волшебство. Даже самой чистой на свете любви всегда мало одних лишь всепоглощающих мыслей. Можно говорить, что угодно, можно перебрать тысячи самых красивых слов и сравнений, и никогда не почувствовать всей силы взаимности, если не эти сбивчивые касания, не сжатые до боли ладони и участки кожи. Губы находят его губы, мелкая щетинка на лице царапается и смешно колется в нежную кожу фарфоровой неумехи. Плевать. Она прижимается сильнее, очень быстро соображая, куда податься ногой навстречу, обвивая теплую поясницу. Хриплое “ах”, ближе, навстречу, забывая о страхах, выбрасывая из головы всякую прочую дурь. Неважно, насколько незнакомым или болезненным будет ощущение первой близости, ничего не имеет значения, когда все центры тяжести вопреки законам физики устремляются в родное существо. И она падет в него, расправив невидимые крылья. Всё остальное неважно. Неважно.
Импульсами под кожу, пустое до селе тело наполняется вязкой жидкостью любви. Она обволакивает каждый орган, подпитывает клеточки истосковавшегося по его близости тела. Несмотря на то, что Рона никогда прежде не испытывала этого всепоглощающего чувства взаимности в каждом новом движении пальцев, она бесконечно долго скучала. Отпихивая, отвергая, отсовывая тактильную близость как нелюбимого ребенка, чтобы выжить, чтобы не задохнуться от желания получить большее от того, кто, казалось же, был не способен дать любви в ответ. Какой же идиоткой она была все эти годы. Какой же непроходимой тупицей, когда вернулась в аэропорт и сдала один билет в Сиэтл, приобретенный пару часов назад. Когда плакала в зале ожидания, наблюдая, как ожидающие друг друга люди получают то, что хотят, а она просто трусиха. Дважды. Два-жды. Понимаете?
Пальцы до бела впиваются в руку Мэтта, одну ладонь он приковывает к своей, заставляя узелки тока блуждать из тела в тело. Ближе, действительно, больше некуда. Так почему же, черт возьми, ей мало даже этого? Стиснутые зубы, тугой комок стона теряется и гаснет. Вторая нога вьется по его бедру, кажется, кто-то собирается прирасти к телу брата, чтобы добиться таки особой степени родства – стать неразделимыми. Он всегда будет её семьей. Всегда останется самым любимым, самым родным братом, и, не надо упрекать девочку в извращении, просто, Мэттью Дэвидсон стал воплощением всего самого дорогого в одном единственном человеке.
Рона чувствует, что разум покидает её голову. Быстро, без особого предупреждения. Думала ли она обо всех этих ощущениях прежде? Да понятия не имела, что такое помешательство вообще существует в природе.
Тихие вдохи, сменяются приступами удушья, и не хватает вовсе не кислорода. Она жмется ближе, льнет всем телом, как будто он может исчезнуть прямо сейчас. Губы хаотично касаются небритого лица, все неразборчивей и нечетче. Вместо поцелуя – укус, смазанный, неровный, хриплый выдох, вдох – из последних сил она пытается сохранить связь с реальностью, но тщетно, та уплывает, выбивая почву из-под ног. Глаза закрываются, Рона вырывает ладонь из его руки и беспомощно цепляется за шею, оставляя какие-то уж слишком больные поглаживания на линии роста светлых волос. Дальше не стоит искать смысла, ладони ныряют под руки, образуются на спине. Тут и там – сплошные отметины, она прижимается щекой к его скуле и что-то лихорадочно бормочет под нос, но лишь чует малейшую тревогу, тут же хватается за поясницу и прижимает горячее тело ближе. Хотя ближе уже некуда. Ей хочется умолять его никогда-никогда не уходить. Тысячи роящихся неадекватных мыслей накатывают на отключенный разум. Ей хочется шептать его имя, не соображая, зачем и почему, целовать, а потом тыкаться лбом куда-нибудь в ключицу, откинуться на подушку, отключаясь от происходящего, снова и снова, по кругу – сумасшествие. Даже забавно смотреть на эту маленькую, непривычно беззащитную перед чувствами девочку, которая самоотверженно принимает в себя любовь впервые в жизни распахивая душу настежь. Врядли Мэттью был готов к этому, врядли думал, что Рона “бревно” Дэвидсон может быть такой хрупкой, теплой, податливой на прикосновения. Комком, слепленным из потерянных, хриплых выдохов, переходящих в неконтролируемые спазмы ощущений в ответ на каждое движение навстречу. Что вообще способна отдаваться ему без остатка, потому что то, как она проваливалась в бездну ощущений сейчас просто не описать словами. Любит. Она всё еще безудержно любит этого светловолосого болвана, как любила много лет до этого. Как будет любить всегда. Тысячи жизней подряд, ни разу не усомнившись в своей любви, ни разу не отрекшись от неё сквозь боль и сомнения. С самого первого дня, с самой первой дурацкой шутки, больше, чем что-либо в этом бренном мире, она любит Мэттью Дэвидсона, кем бы он ни был, even if he change his mind.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » archive » MATT&RONA PART V