luminous beings are we, not this crude matter

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » mulciber » [эп] 30.07.1998 • my faith is shaken


[эп] 30.07.1998 • my faith is shaken

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

https://funkyimg.com/i/2UAcv.png
this is you, this is me, this is all we need
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
I s   i t   t r u e ?
My faith is shaken
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
but I still believe

Aurora & Somerset Mulciber | 30 июля 1998 года
Йорк, квартира Сомерсета. Вечер.

2

Какое-то тревожное чувство, вокруг темно и Сомерсет не понимает, что происходит. Где он? Кто он? Почему он находится в этой темноте? Но единственное держится в его мысли — «Ты обещал». И Он помнит, что именно обещал и даже знает, кому. Он не до конца уверен, что он это он, что он находится в теле и разуме Сомерсета Мальсибера, но точно знает, что обещал своей сестре избавиться от ребенка. От нерожденного ребенка, которого ненавидит весь этот мир. А мир это двое — он и Аврора, больше им никто не нужен.
Тьма начинает рассеиваться, она тает на глазах, но свет не появляется. Зыбкое ощущение нереальности сталкивается с пронзительным осознанием того, что все это взаправду. Как это может быть? Это не возможно. Но это так. Сомерсет смотрит на свои руки и они в крови. Он смотрит на себе и все его ноги и живот в крови, так было и того… Но когда? Когда ему снился такой же сон и в закоулках сознания слышался волчий рев. Он и сейчас есть, только вот его не слышно. Но он определенно где-то есть.
      «Я обещал.»
Говорит в своей голове Мальсибер и все вокруг озаряется алым светом. От него не спрятаться и не убежать, он как кровь обволакивает, укрывает, заставляет забыть обо всем другом и важно лишь одно.
      «Но где она? Где Аврора?»
Но Авроры поблизости нет, то перед ним вырастает огромное дерево, раскидистое, древнее как сами боги. Это ясень и он растер все выше и выше, пока в мерцающем алом зареве Сомерсет не видит это. Мужчина сглатывает, кто-то наверху смеется, волки наконец-то слышны как и топот восьми копыт где-то далеко. «Ты обещал!» Веселится старческий, но сильны голос. «Ты обещал!»
Сомерсета пробирает дрожь, он слышит этот голос впервые но знает, кому он принадлежит. Одину, которого он почитает больше прочих, Одину Всеотцу! Одноглазому богу! Богу повешенных.
Дерево скрипит от тяжести, на ветви его качается что-то похожее на человека, с огромное раздутой головой, маленьким худым тельцем, будто бы прокаженным как-то болезнью, с маленькими ручками и ножками. Это мюлинг. Но что такое мюлинг? Сомерсет не знает этого, и ему страшно. Мюлинг раскачивается взад и вперед, медленно, на скрипящей веревке, которая на деле и не веревка вовсе. Взад и вперед. Он качается и наконец-то поворачивается лицом к нему.А лицо страшное, нечеловеческое. Он мертв, повешен на собственной пуповине.
      «Ты обещал, Сомерсет. Теперь твое обещание выполнено. Принеси мне его. МНЕ!»
Ясень исчез, Сомерсет все так же стоял в крови и под ногами его корчился тот самый мюлинг. Он тянул свои мертвые ручки, открывал беззубый молчаливый рот. И в сознание мужчины повторялись его слова. Раз за разом, врезаясь в память.
      «Я в годах загублен юных,
      Я — сын Грэгори и Авроры.»


      Сомерсет проснулся в холодном поту, сердце колотилось, ему было так страшно, как никогда прежде. Сон не хотел выветриваться и он все так же чувствовал запах крови и видел перед своими ногами это странное, мертвое существо — сына Трэверса и его сестры.

3

I
song of the
Dead

Тяжело. Ощущение такое, будто лицо, приклеенное к черепу на дешевый клей, поднимается на краях, вздувается и морщинет. Веки неохотно хлопают, смыкая опахала ресниц, не тронутые тушью. Кожа сухая, щеки полыхают огнем, а где-то под носом скапливается капелька пота и Аврора устало смахивает ее рукой, украшенной перстнями. Она тянется к волосам, проводит ладонью по затылку, словно пытаясь отогнать жар, поедающий ее день за днем.
Вот уже неделю у Авроры не было аппетита: она плохо ела, ее тошнило и, как следствие, не было сил. Мальсибер лениво двигалась и шагу лишнего не сделала бы, если б не работа. Ро с удовольствием посвятила себя клубу. Она возвращалась в Ванахейм с азартом новичка, который думает, что сможет раскусить этот крепкий орешек. С детским восторгом, свойственным строгим натурам, находящим в цифрах и законах успокоение, она погрузилась в рутину, до который Сомерсет снисходил неохотно. Аврора пересчитывала столбики цифр, на полях ставила знаки вопросов, комментарии. Эта хитрая работа, требующая внимания и концентрации, вдохновляла ее. Изящность математических вычисления и восторг, охватывавший ее, когда Рора понимала, в чем тут суть, подбадривали Мальсибер и веселили. Она чувствовала душевный подъем и силу, которую применит и сделает клуб лучше.
Но сегодня стояла такая жара, что мысли Авроры плавились. Ее тело не слушалось, мозг отказывался передавать сигналы в мышцы и Рора просто сидела, понимая, что в вычислениях делает ошибки и не хочет их исправлять. Голова кружилась и в одночасье на нее навалилась тяжесть, сделавшая лицо, руки, груди и живот неподъемными.
Встав с кресла, которое Аврора считала невозможно неудобным, она сперва потерла поясницу, затем взяла бумаги и вышла к повару, но тут решила, что это подождет. Все о чем попросила его Аврора, был стакан воды, который ей подали, она выпила, но лучше себя не почувствовала. На полпути ее перехватили, заболтали и в кабинет она вернулась так ничего и не добившись.
Вокруг нее летала муха: черная, жирная и гулко жужжащая. Рора отмахивалась, потом ощутила, как эта тварь села к ней на ляжку, шлепнула по ноге и, разумеется, никого не поймала, но взглянув на ладонь увидела кровь. Она сперва решила, что это месячные, а потом вспомнила про беременность и нахмурилась. Неудобство, вызванное жаркой, вдруг сконцентрировалось в пояснице, в матке и ноющем чувстве боли.
Мальсибер брезгливо вытерла пальцы о чистый лист бумаги, убедилась, что кровь не прекращается и растирается в железо на ее ногах. Ее затошнило. Аврора подумала и решила подняться в квартиру, чтобы умыться, отдохнуть, лечь… Сомерсета дома не будет, а ключи он ей дал. А что до крови, то так случается, что ровным счетом ничего не значит. Потом обязательно она об этом скажет Эли, но не сейчас.
Идти было не легло. Кровь шла и будто забирала силы. Уже в ванной комнате Аврора взглянула на себя в зеркало, убедилась, что нездоровый румянец на месте, и закатала платье под пояс. Вода разом окрасилась в розовый, а боль пульсировала и, наконец, прогнула Мальсибер. Она охнула, сложилась пополам, как сломанная тростинка и прижимала к себе живот, тот был горячим и живым. Но он не полнился жизнью, а будто населен был какими-то острыми предметами, сотней клешней, вытягивающих из Авроры кряхтение и стоны. Мальсибер охнула и села. Сильная струя воды из крана билась о полированное дно ванной, вода смывала кровь, а на воде плавал подол белого платья.
Аврора начинала понимать, что происходит, но не принимала решения, а наблюдала со стороны. Она ужаснулась хладнокровию, проглотившему панику. При этом ладони ее стали влажными, а губы дрожали. Мальсибер знала, что теряет ребенка. Ее тело в огне, оно исторгает нежеланное дитя - дитя Грегори. Авроре стало стыдно и она прикусила губу. О, что за буря эмоций разрывала ей грудь! Чувство облегчения, страх, желание оставить младенца исключительно ради мужа и осознание, что она этого не сделает.
Снова боль, Аврора сжимает голову ладонями, бьется коленями о борта ванной и стонет. Ей плохо и уже не важно где она, кто она, имеет значения только это всепоглощающее, изматывающее чувство. Становится легче, Рора откидывается на спинку ванны и думает, что неприглядную картину увидит ее обожаемый брат. Может она даже умрет? А может чтобы не умереть, нужно позвать слуг? Слуги приведут Элеонор, она поможет Авроре. Но ведь она и ребенку может случайно помочь… Нет, нужно еще недолго потерпеть и будет лучше.
Долго продолжалась эта битва. В воспоминаниях осталась холодная ванная, холодная вода и желтый солнечный свет, лившийся из окна. Аврора представляла больницу, обещала себе еще недолго потерпеть, сражалась, но не за жизнь, а против нее. “Прости, но ты был бы нелюбим, не нужен, несчастен”. Она также извинялась перед Грегори, но по-прежнему оставалась лежать и ждать чего-то, пока не устала, не прижалась щекой к холодной ванной и не забылась.

4

Чувство тревоги не покидало его с самого пробуждения в холодном поту от странного и жуткого сна. Все так же он видел пульсирующий красный свет и огромное мировое дерево, Сомерсет был уверен, что это дерево — ясень, хотя никогда не был силен в травологии. А еще он помнил звук раскачивающегося комка плоти, что было мертво уже девять дней. Он висел, раскачивался на молчаливых ветвях ясеня, и все это вызывало какое-то пугающее чувство неотвратимой судьбы, что идет шаг за шагом, крадется в ночи и прячется в тени днем. Оно как злой дух следует за жертвой, не дает ей думать здраво и от этих больных мыслей у жертвы появляются видения и образы, галлюцинации и страхи, выращенные из всего-лишь сна. Но это был не сон. Это был не кошмар. Это была правда и от этого было страшней всего. Мюлинг раскачивался на ветвях дерева взад и вперед, он был мертв, но внушал такой ужас, что ни одно живое существо не смогло бы внушить в Сомерсета. И руки его были в крови, и все вокруг было покрыто кровью. Она густела и смердела роком.
В течение дня тревога, что поселилась в нем этой ночью неустанно следовала за мужчиной, куда бы он ни пошел. Она то тускнела в свете людских разговоров, то разгоралась с новой силой в моменты одиночества. И Сомерсет искал этих самых людей, что бы гнетущее чувство испарилось, исчезло и более не возвращалось.
«А ты поздравил Аврору с экзаменами?» Спросил его Хитченс, а Сомерсет тогда соврал: «Поздравил». Но на самом деле он не говорил с ней с той ссоры после свадьбы Ноттов. Он разозлился, возненавидел ее и вновь постарался вычеркнуть из своей жизни и сердца. Но рок неустанно крался за ним, и было не ясно, в какой момент неотвратимая жуткая судьба напала на его след — было ли это в ночь у камней? было ли это в день нахождения странного портрета? было ли это в момент рождения Авроры? или в тот день, когда родился он сам? Может быть этот рок шел из тех времен, куда никто из ныне живущих не смог бы дотянуться?
Сомерсета пробирает дрожь, он вновь один и ему кажется, что кто-то неустанно следит за ним. Мужчина оглядывается по сторонам, будто бы он вор, преступник, и кто-то его заметил. Но никого не было или просто никто на него не смотрел. Но взгляд тяжелого глаза неустанно чувствовался на протяжение всего дня и от него не так то просто было отмахнуться. Кто-то следит за ним. Кто-то вкладывает ему в голову мысли, повторяющиеся раз за разом: «Ты обещал и теперь обещание выполнено. Принеси мне его! Мне!» Странные слова, мутный смысл которых находили в душе Сомерсета самый сильный отклик. И вновь чувство преследования, и он бежит от него, но скрыться не может.
Мальсибер взбегает по главной лестнице вверх к своей квартире. На ступенях последнего пролета он замечает что-то странное, какие-то темные капли и его вновь пробирает страх и жуткий озноб. Его буквально трясет, когда эти капли ведут в его квартиру. Он не может признаться себе, что это не просто грязь. Это та самая кровь, что он видел в сегодняшнем сне. И вновь образы ясеня и мюлинга перед глазами. Почему он знает все это?! Что означают эти образы? Но понимание и знание где-то на границе сознания и Мальсибер замирает перед не запертой дверью, она едва-едва приоткрыта. Раскаты грома звучат пока еще далеко, сегодня будет буря, думает мужчина и все еще медлит.
Будучи мальчишкой он читал об этом — про мертвых младенцах, выброшенных матерями в пустошах, про восьминогого коня Одина и про его волков, он читал и про этот самый ясень и даже знал, что значило число девять. Девять дней провисел Один, Бог повешенных, Одноглазый Бог, Всеотец. Девять дней он висел на ясене, пронзенный своим копьем. Сомерсет сглотнул, теперь все вставало на свои места. В ту ночь у камней он дал обещание, думал что дает его Авроре, но не только ей. Он дал обещание Одину, что принесет ему мертвого младенца, мертвого ребенка своей сестры. Запах крови ударил ему нос и Мальсибер сжал челюсти, ему было страшно зайти в квартиру, ведь там…

https://funkyimg.com/i/2UFMB.gif https://funkyimg.com/i/2UFMv.gif
y o u   c a n   n e v e r   e s c a p e  your fate

Аврору он нашел в ванной. Она лежала вся бледная, в белом саване и в воде, что беспрестанно лилась из крана, что выливалась за борта и заливала пол. Все вокруг было холодным, безжизненным и мокрым. Сомерсет оцепенел от ужаса, смотря как красные разводы плещутся возле ног сестры.
Аврора? — Сиплым от страха и безысходности спрашивает Сомерсет. Он сглатывает и с трудом заставляет себя сдвинуться. смета. Шаг, два, три, четыре, пять… ему потребовалось девять шагов, чтобы подойти к борту ванны. Опять девять. Девять дней. Все должно было случиться вчера, ровно девять дней. Нет, этого не может быть, это всего лишь его воображение, случайное стечение обстоятельств.
Боги всемогущие, нет, нет… Аврора, — его прорвало, голос дрожал когда он нервно закручивал кран, он задыхался от ужаса, когда пытался поднять сестру на руки, она была холодная как снег и такая же бледная, она представляла в себе все, что Сомерсет любил в жизни и потеря ее… Нет, он не может об этом даже думать.
Прижимая к себе свою девочку, Сомерсет пытался пробудить ее, трогал ее лицо, тряс его, но в ответ не было ничего. Он прислушался к дыханию и оно было слабым, а все тело холодным. Ему и самому стало холодно, где-то громыхало небо, а в этой белоснежной ванной происходила его личная трагедия.
Нет, нет, нет, все будет хорошо, все будет хорошо, Рора, я обещаю, я обещаю тебе… — он бормотал себе под нос, когда пытался согреть ее или вытереть огромным полотенцем, что выскользнув из рук упало на мокрый пол. Он бормотал, когда нес ее в спальню и укладывал на постель, он повторял это как спасительную молитву своим богам, которые сами же все это и совершили. — Нет, нет, нет, не уходи, не оставляй меня, Аврора, я люблю тебя… не оставляй меня, — и он бормотал и бормотал, по щекам его струились слезы, но мужчина этого не замечал. Он не знал, что ему делать, как ему быть и куда нестись. И тогда он вспомнил.
Махнув палочкой, он попытался вызвать патронуса, но каждая новая попытка была безуспешной. Он не мог собраться и вспомнить самое счастливое воспоминание — ведь вот перед ним лежит его самый жуткий кошмар.
Один! Я принесу тебе его, только пусть она останется жива! — Он больше не бормотал, но кричал и каждое слово его разносилось громом в темном небе над Йорком, вдалеке блеснула первая молния. И только тогда ему удалось вызвать патронуса, которого он отправил с посланием той, у кого казалось бы никогда в жизни не попросил помощи. Но сейчас он просил не ради себя — он просил ради сестры, потеря которой сделает этот мир жалким и ничтожным, а его самого убьет в тот же миг. Сомерсет понимал это как никогда прежде и страх остаться одному, искореженной печальной душой без самой важной половины его ужасала с особой, безысходной силой.
Аврора, пожалуйста, держись. Я люблю тебя, скоро все будет хорошо, милая, потерпи немного. Просто потерпи, — он вновь начал бормотать, сначала склонившись над сестрой, а потом и лег рядом, взяв ее за руку и целуя ту между словами мольбы, коей он одаривал девочку, лежащую рядом. — Я не могу тебя потерять, я умру. Потерпи, немного, совсем чуть-чуть, — он не знал, сколько лежал вот так, не знал что ему делать, но страх сковывал его мысли и тело, они не слушались и лишь тихий жуткий шепот таял в раскатах грома, а редкие вспышки выхватывали заострившийся профиль сестры.

5

https://i.pinimg.com/originals/a8/26/c6/a826c664b511c5de91782d95506c7e18.gif
the onrush of Events

Мадлен сняла очки. С возрастом зрение стало слабее: Борджин много читала, проводила ночи без сна и поплатилась тем, что от книг у нее болела голова, а вокруг глаз появились незримые мимические морщинки - приходилось часто щуриться. Однако признаться в том, что ей нужны очки, Мади была не в силах. Она сознавалась лишь украдкой, будучи с собой наедине, и никто, включая Лероя, не знал, что есть у целителя Борджин этот маленький и все же недостаток, который напоминает о вполне земном происхождение Мадлен. Она была убеждена что подобные секреты у женщины должны быть и если однажды каждая представительница слабого пола откроется, то мужчины разом потеряют к ним интерес. Она по-прежнему считала отношения игрой. Все было и оставалось, как в детстве: дерганье за косички никто не отменял, вот только теперь мужчины накручивали на кулак капну волос и ритмично двигали бедрами под хрипы модной рок-группы, чьи песни крутят по радио.
Потерев глаза, Мади отложила большую энциклопедию по травам и закусила дужку очков. Она задумчиво посмотрела в окно, где небо было затянуто серой, монотонной пеленой. Даже не верилось, что можно подняться над облаками и увидеть звезды. Существование звезд впредь ставилось под сомнение.
Рой скоро вернется домой, а может останется на острове или составит компанию законной жене. Мадлен терпеливо его ждала, находя свое положение тяжелым, однако приемлемым. Ожидание стало для нее наказанием, а наказание почиталось среди католиков.
Очки она убрала в стол, поднялась и отправилась на кухню. Без любовника ей не спалось, Мадлен места себе не находила и так могла провести целую ночь, пока не уснет где попало, заняв самое неудобное положение.
На кухонном столе по-прежнему стоял саквояж, с которым Борджин редко расставалась. В нем она хранила все самое нужное для работы, плюс несколько смен одежды, туфли и какие-то мелочи. Чайник уже закипал, со столешницы Мадлен смахивала чаинки, когда услышала голос - Сомерсет говорил с ней. Кухню наполнило холодное, неровное свечение. Чувство такое, будто она в океанариуме. Подумав так, Борджин увидела акулу. Та извергала требования, была краткой и, как показалось Мадлен, испуганной. Брат Лероя просил Борджин прийти к нему домой - в квартиру над клубом. Мади не успела ничего сказать: согласиться или отказаться, а Патронус уже исчез.
Заголосил чайник. Этот жуткий свист испугал Мадлен, с остервенением она повернула выключатель газа. Вдруг что-то случилось с Лероем? Ей сейчас же нужно отправиться к Сомерсету. Не долго думая, Мади схватила саквояж, в прихожей накинула на плечи дождевик и выскользнула за дверь чтобы на пороге трансгрессировать.
Дождь лил, как из ведра. Поднимаясь по лестнице, она оставляла за собой лужи. Сердце часто-часто билось, но Мадлен держала себя в руках. Это было привычное чувство, на грани душевных сил, когда нужно сконцентрироваться и сделать все, от тебя зависящее. Если будешь нервничать, давать волю эмоциям, то совершишь ошибку и расплачиваться придется пациенту.
Дверь в квартиру была не заперта, стоило ее лишь подтолкнуть и голубой свет, словно из прожекторов, пролился на Мадлен. Борджин будто входила в водное царство: в окна бил дождь, струи стекали по стеклам, на полу разлились лужи. Никто ее не встречал и никого не было слышно, только откуда-то из недр квартиры до нее доносился тихий шепот. Борджин нахмурилась. Бывают места и момент в жизни, которые даже в мире волшебников можно назвать странными, даже опасными. И именно сейчас Мадлен чувствовала опасность. Ощущение, будто из черных углов на нее смотрит тысяча глаз, а если взглянешь на стены, то не увидишь ни одного портрета.
Борджин присмотрелась: следы вели в глубь квартиры. Она покрепче сжала ручку саквояжа, достала волшебную палочку и направилась туда. Где-то рядом ударила молния и в ее свете Мадлен увидела два тела: они лежали на кровати и Борджин решила, что оба мертвы. Но потом она услышала просьбы, мольбы, уговоры. Это Сомерсет обращался к женщине, которая с каждым шагом, что делала Мадлен, преодолевая расстояние между ними, все больше походила на Аврору.
Боже! — Это был не возглас, но стон, слетевший с губ женщины, наблюдавшей трагедию другой такой же женщины. Однако это была всего лишь слабость и тут же Мадлен сосредоточилась. Она скинула дождевик на пол, прошествовала к постели и тонкими пальчиками обхватила запястье Авроры. Пульс есть, но кожа холодна и выглядит девочка уж очень плохо: мокрое платье облепило тело и окрасилось красным ниже живота. — Жива. Нужно избавить ее от мокрой одежды и согреть. Только не мешай мне. — С этими словами Борджин подняла волшебную палочку и применила заклинание ножниц. Под ее ловкой рукой ткань разошлась, как масло под теплым ножом. — Помоги.
Она почти не смотрела на Сомерсета. Он приходил к ней, он просил у нее зелье, а теперь Мадлен наблюдает, как Аврора истекает кровью. Вся эта история дурно пахла.
Я все сделаю, расскажи мне только, что произошло? — Ей казалось, что она уже все знает. Вместе, а может Аврора действовала в одиночестве, но они хотели избавиться от ребенка и она что-то сделала с собой. Глупая девчонка! Есть же целители. Мадлен бы помогла ей, стоило только попросить. Глупая-глупая девочка! Борджин злилась на нее за эту халатность, повлекшую за собой последствия, которая Мадлен не в силах будет обратить. Даже если Аврора не умрет, то, возможно, детей у нее больше не будет.
Оголились бледные ноги, по ляжкам текла кровь.
И включи свет, я ни черта не вижу!

[nick]Madlen Borgin[/nick][status]what you want from a devil like me?[/status][icon]https://funkyimg.com/i/2UkBA.png[/icon][sign]l i k e   a   s h a r k   i ' l l   b e   r i p p i n g   y o u   a p a r t
https://funkyimg.com/i/2UkBB.gif
a n d   c e l e b r a t e   w i t h   l o t s   o f   c h a m p a g n e
[/sign]

6

«Я люблю тебя, Аврора», — молит он свою любовь держаться, — «Пожалуйста, не покидай меня, останься, прошу тебя.» Он молится ей, упрашивает цепляться за остатки сил, не сдаваться, им нужно лишь дождаться. Еще немного, совсем чуть-чуть и помощь придет, помощь в лице темноглазой волшебнице, которой доверять Сомерсет не может. Но больше просить не у кого. Он не может отправиться к Элеонор, что-то его останавливает. И уж тем более он не может тут же отправиться в Мунго. Ему страшно, очень страшно и кажется, будто бы боги насмехаясь над ним подкидывают новые и новые страхи и сомнения. Но в одном он точно не сомневается — без Авроры весь этот мир будет ему не мил и он предпочтет умереть, нежели жить вот так. Без любви. Без понимания. Без единственной реальной семьи, что у него была пред с детства знакомыми лицами. Все они не значат того, что есть у него к Авроре, что есть у них на двоих.
Останься, я сделаю все ради тебя, я люблю тебя, — он шепчет горячо, но в шепоте этом сквозит страх, граничащий с безумием. Его сковывает это чувство, он чувствует, что сходит с ума и от того не может делать ничего кроме как обнимать ее, прижимая к себе. Он лелеет в руках угасающее тело сестры, такое холодное и тонкое, оно будто бы сплетено из дымки небытия и одно неверное движение и дымка эта рассеется, ускользнет в приоткрытое окно и затеряется в дожде. — Я полюбил тебя с первого взгляда, с твоим первым вздохом в этом мире я почувствовал всеобъемлющее чувство любви. Ты была такая маленькая, странная, но самая прекрасная из того, что я когда-либо видел в своей жизни. И ты кричала, а потом замолчала, когда я взял тебя на руки. Аврора, Рора, я люблю тебя, как я смогу без тебя? — Из глаз его текли огромные слезы тоски и страха, безумия даже если хотите и он говорил с холодной оболочкой, в которой теплилась жизнь, которая все еще оставалась в ней, но дыхание ее было слабо, а кожа холодной. как русалка, что вытащенная из воды она слабла, бледнела, — Пожалуйста, прости меня за все слова, что я говорил тебе, ранил тебя. Только не уходи, хорошо? Прошу, останься со мной, без тебя я не смогу…
Сомерсет целует влажные волосы сестры, он пытается потеряться в них, чтобы весь этот ужас исчез и Рора проснулась, улыбнулась ему и обняла. Чтобы она сказала, что пошутила и все это лишь маленькая месть за их последнюю ссору, за его ложь и гнев. Мужчина был готов отдать свою жизнь, взамен за жизнь сестры, не зная, что и она не сможет без него.
А еще ты самая красивая девушка, что я вообще когда-либо видел в своей жизни, — он не знал, сколько прошло времени, дождь барабанил по окнам, молнии сверкали, а гром гремел. И Сомерсету уже казалось бы было все равно, что происходит. Он улыбался сквозь слезы, его голос дрожал, неуверенными дрожащими движениями он убирал волосы с лица сестры, любуясь ею. — Ты как луч солнца, что пригревает в холодный февральский месяц, такой же редкий и прекрасный. Я никогда тебе этого не говорил и вот, теперь ты хочешь покинуть меня. Останься, просто останься со мной, любимая. — Он шепчет, ему грустно, и тоска перемешивается с невероятной глубиной любви, что он всегда питал к ней. Не было и дня, что он не любил и теперь он в этом уверен — не было и дня, когда он не хранил бы любовь к сестре в своем сердце.
Скоро, совсем скоро она придет и спасет тебя, просто будь со мной, пожалуйста, — и вновь утыкается лицом в локоны, плачется в них и стонает, моля ее не уходить. Целует и вновь плачет. Ему страшно, жутко, за ним наблюдают и он чувствует это. — Я никогда ее не брошу, вы слышите? Никогда!
Но с кем он теперь говорит? Кому угрожает срывающимся голосом?
Мальсибер даже не сразу замечает, что в комнате есть кто-то еще, кроме них с сестрой в окружение жестоких безгласных богов Севера. Невидящим взглядом он обращается к тому месту, от куда слышит слова, но в них нет смысла. Он почти потерялся в лабиринте своих страхов, забыл, что просил о помощи. И вот, помощь пришла.
Движение палочки, заклинание проходится возле его руки, разрезая платье. Сомерсет все еще с трудом понимает действительность, ему трудно вернуться из своего внутреннего мира, который поглотил его, забрал все его внимание, высасывает чувства и разум.
[float=right]https://funkyimg.com/i/2UH4k.gif
—   t h e r e   i s   a  sacredness  i n   t e a r s   —
[/float]— Мадлен? — Спрашивает Мальсибер, мутный взор его все же фокусируется на фигуре волшебницы, что о чем-то его просит. — Что мне делать? — Сипло спрашивает мужчина, почти полностью вернувшись в реальность. Но глаза наблюдают за ним. Они наблюдают и за Мадлен, они ей не доверяют. Он вновь слышит волчий вой, — Ты слышишь? Они воют. Волки, они воют, — не зная сам почему, он говорит об этом волшебнице, что конечно же не слышит — а не слышит, потому что не верит. А он, Сомерсет Мальсибер верит, сильнее чем когда-либо прежде. — Они смотрят, ты не имеешь права ошибиться, — тихо шепчет Сомерсет, так тихо, что возможно Мадлен даже его не услышала бы.
Девушка его спрашивает, что произошло, а Сомерсет все еще находится в двух мирах. Что произошло? Он не знает. Нет, он знает, только вот объяснить не сможет. От мысли, что нужно облечь свои знания и догадки в нечто материальное его начинает мутить от страха. Страх становится его сущностью и она смердит как падаль.
Ребенок, он… он… он задушен, — все таки говорит Сомерсет, он знает, что ребенок уже давно мертв и что он был задушен Одином. — Десять дней, он должно быть мертв уже десять дней… Спаси Аврору, только она важна.
Его колотит озноб, с трудом он может двигаться и даже говорить, голос его неестественный и почти потусторонний. Он и говорит то не свои слова, а быть может если слова и его, то знание точно пришло от куда-то из другого мира. Мира жестоких богов, что кровью добиваются своего. Так и в этот раз чужой кровью они окропили путь вперед.
Мужчина смотрит на кровь, что не перестает идти, казалось бы она уже вся должна была вытечь из тела сестры, но все еще лилась. и его должно было бы мутить, но он с трудом чувствует свое тело. Не понимает чего просит от него Мадлен, но повторяет, — девять дней, он провисел на ясене девять дней и теперь она умирает. Срок вышел вчера, почему она ничего не предприняла? Я не могу потерять ее, нет, просто не могу… — Он так и не встал, но сполз на пол в безумии смотря на происходящее. Почему боги так жестоки к ним? Ведь они пообещали отдать ребенка им, почему они хотят забрать и Аврору?
Я отдам тебе ребенка! Только не забирай ее у меня! — Молит Сомерсета Одина, а тот беззвучно смеется над ним. — Я же обещал, я отдам тебе его… оставь ее со мной, я люблю ее, пожалуйста, Один… — Сомерсет вновь забывается, теряется в их мире, смотрит на профиль сестры и не может ничем ей помочь, остается лишь молить пощады и ждать помощь от тех, кто в действительности может помочь Мальсиберу. Не дать Мальсиберу умереть.
Просили ли Мальсиберы пощады перед смертью или принимали ее гордо и с почтением? Но она еще так молода, она не может умереть, не пожив.

7

В тусклом свете лицо Авроры не живое: у девочки раскрыты губы, от щек отхлынула кровь - истинная ундина, дитя морей. От Сомерсета никакой пользы. Он все бормочет на своем языке и Мадлен, - дай Бог!, - понимает половину слов. Его речь сливается в одно, а Борджин слушает в пол уха, вычленяя из бурного потока отдельные реплики: “волки воют”, “они смотрят”, и, наконец, “ты не имеешь права ошибиться”. Все это больше похоже на бред сумасшедшего, обезумевшего от горя. Мадлен не хочет этого слышать, голос Сомерсета отвлекает ее, вселяет ужас.
За окном трещит дождь, окна будто картечью обстреливают. Свет по-прежнему не включен и все они вместе утопают в страхах, в предрассудках, во лжи родителей, которые убеждали своих детей, что нет в темноте ничего опасного. Оно было и оно следило за Борджин.
Мадлен смахивает со лба капли дождя, стекающие с волос. “В такую погоду и хозяин собаку не выгонит во двор, тем более мудрая ведьма не выйдет из дома”, - вспоминает Мади слова своей бабки и тут же думает о том, что будь в Борджин развито чувство самосохранения, она бы уже бежала отсюда.
Свет, Сомерсет! Свет, — Мадлен повысила на него голос, стянула с Авроры последний кусок платья и сбросила его на пол. Ей открылась грудь, выступающие ребра, едва заметный живот. Аврора как-то разом похудела, осела, словно вся ее жизнь вышла из тела, а легкие уже никогда не поднимутся. — Срок вышел вчера? — Нет, решительно Сомерсет сошел с ума и это больше всего пугало. Он окончательно потерял самообладание, а Мадлен никогда не видела его таким. Успешный, харизматичный Мальсибер всегда держал себя в руках, а тут сорвался и преподал к сестре так, будто она уже мертва. Он даже не пытался что-то сделать и требовал ответов откуда-то свыше. Он с кем-то торговался, считал дни. У Мадлен по коже побежали мурашки, но она все же поднялась с кровати, осветила комнату и нашла выключатель. Лампочки замигали и загорелись, прямо над головами ударила молнии, лампочки вновь нервно задрожали и, все же осветили водное царство. И сразу кровь, вода бледность и смерть. Мадлен хмуро посмотрела на развернувшуюся картину и принялась за дело.
Господи, хватит нести эту чушь! Лучше помоги мне. — Шустрыми пальчиками Борджин перебирала содержимое своего саквояжа. На свет появлялись бесчисленные склянки и порошки. Работа позволяла Мадлен почувствовать над ситуацией контроль, выйти из трясины безумия, в которой застрял Сомерсет. Было страшно? Да, все еще. Но у нее был шанс изменить будущее, схватить смерть за хвост и вернуть Аврору. Она должна была жить, она слишком молода, именита, красива, чтобы умереть вот так. — Разведи огонь. — Мадлен отдавала отрывистые приказания и уже на полной скорости шла в ванную комнату, по дороге включая все светильники, что попадались ей на пути. Комната засияла, как начищенный сервиз, с капельками ржавчины - кровью, усеявшей пол.
Борджин помыла руки, в стопки полотенец взяла чистые, не надеясь на помощь Сомерсета. А ведь Аврора может умереть у нее на руках. Нет, подобных мыслей Мадлен не допускала, заканчивая сознание безосновательной самоуверенностью. Ведь Рора - сильная, здоровая девочка и, в конце концов, она - Мальсибер. Разве кто-то из членов ее семьи легко сдается?
Мне придется ее осмотреть. — Зачем она с ним говорит? Сомерсет был себе на уме и не понимал слов. Мадлен сама подтащила к себе Аврору, уложила девочку на подушки, встала на колени перед кроватью и увидела только кровь, которая все шла и шла. — Отвернись, а лучше уйди. — С этими словами Борджин что-то залила в чуть приоткрытый ротик Авроры, погладила ту по горлу и снова опустилась к ее ногам. Пусть девочка отдыхает, а Мадлен избавить ее от тяжелого бремени. Она обработала руки: маленькие пальчики со спиленными ногтями, и проникла в Аврору, помогая той разрешиться. Нужно было избавиться девочку от тягот материнства, которые буквально изводили ее. Мадлен почувствовала, как Мальсибер дернулась, ее мышцы сжались и ладонь Борджин оказалась в тисках. Но Аврора не проснулась, нахмурилась во сне и вытянулась, как струна.
Что-то ударилось об окна и ставни раскрылись. Тюль взлетела над головами, пол стало заливать, а Мадлен - испуганная, уставшая тянула из Аврора смерть.
Еще чуть-чуть, пожалуйста. — Она просила Мальсибер лишь немного ей помочь и умоляла своего собственного Бога, чтобы все прошло хорошо и она не ошиблась. И, наконец, когда она вытянула окровавленную руку и сбросила то, что убивало Аврору, она вздохнула полной грудью и обратилась к магии. Мадлен выводила сложные рунические знаки и кровь возвращалась в девочку. “Ты выздоровеешь, ты даже не вспомнишь об этом. Все будет хорошо”, - беззвучно шевелила губами Борджин, колдуя над Мальсибер. “Ты будешь жить!”

[nick]Madlen Borgin[/nick][status]what you want from a devil like me?[/status][icon]https://funkyimg.com/i/2UkBA.png[/icon][sign]l i k e   a   s h a r k   i ' l l   b e   r i p p i n g   y o u   a p a r t
https://funkyimg.com/i/2UkBB.gif
a n d   c e l e b r a t e   w i t h   l o t s   o f   c h a m p a g n e
[/sign]

8

Она не понимает и толики того, что происходит. Не слышит, не чувствует, не знает, чем причиной вся эту ситуация, почему Аврора сейчас лежит без сознания на кровати, почему истекает кровью. Мадлен далека от его семьи, а попытках приблизиться игнорирует самый первый и самый важный навет — они наследники богов и боги эти разгневаны. Сомерсет уверен, что это так, поэтому сестра не смогла избавиться от ребенка еще вчера и он продолжал сжигать, сжирать ее изнутри, утаскивая в бездну смерти вслед за собой. Сомерсет чувствует это и плачет от того, что ничего не может сделать. Один лишь насмехается над ним, не одобряет, но забирает ребенка как откуп для их чувств. Они слишком близки, чтобы быть вместе, и если людей вокруг они и смогли бы провести, то боги все знают. Сомерсету страшно, его трясет, он весь холодный и мокрый как и его сестра. Его лихорадит безумством и жаром, трясет от холода и ужаса.
Фрейя? Спаси ее, прошу, спаси ее, ведь она как ты… как ты, Фрейя, — шепчет Сомерсет, руки его тянутся к сестре, в едва-едва ощутимых прикосновениях он убеждается, что она все еще здесь, с ним. Сомерсет не знает, от куда рождаются все его причитания и мольбы, от куда он знает о том, о чем говорит. Будто бы кто-то шепчет ему на ухо, незнакомый мужской голос ведет его сквозь темноту, что освещает лишь алые вспышки в небе. Молнии в том мире, где он брел, они алые как цвет крови. А волки воют далеко-далеко, копыт восьминого коня он не слышит и бредет дальше, туда где прежде никогда не был, — Фрейя, она как ты, она любит как ты любила. Дай ей шанс, дайте все ей шанс, она ничего не сделала дурного… — Мужской голос ведет его дальше, нашептывая секреты, в которых обычно люди не признаются. И Сомерсету бы угадать, кто это, он слишком болен от горя, чтобы придаваться своему безумию во всей силе.
Фрейр ведет его дальше, в ту страну, что называется тем же именем что и этот клуб. И Сомерсет послушно бредет дальше. Его глаза прикрыты, он не слышит чего требует от него Мадлен, она и вовсе теряет очертания и форму, есть лишь он и Аврора в этом жестоком холодном мире. Только он и Аврора. Его рука находит ее ладошку и в мире тьмы становится не так невыносимо. Он почти улыбается, слезы сковывают его лицо, грудь полнится болью и горечью, а голос напоминает, кого надо просить. И он просит, шепчет себе под нос, взывая к прекрасной златовласой богине.
Над головой вспыхивает золотой свет и Сомерсет вздрагивает, кто-то вытягивает его из мира скорби и язычества обратно, в Англию.
Мадлен? — Она вновь ему что-то говорит, а он как в воде и едва понимает о чем говорит волшебница, — ты спасешь ее? — Он вновь возвращается в реальность, вода бьется по окнам, гром и молнии бередят страхи, но свет лампы над головой делает небольшую комнату уже не такой ужасающе трагичной. Глаз, что наблюдали стало меньше, не слышно волков, не слышно копыт и нет беззвучного старческого голоса. Чей-то теплый золотой взгляд приглядывает за ними и Сомерсет наконец-то берет себя в руки, улыбается этому взгляду, молча кивает мужчине, что вел его и собрав все силы встает с пола. Все еще держит ладонь сестры, гладит ее, будто бы хочет согреть.
Мальсибер ничего не говорит, но не твердой походкой покидает спальню. Магия ему сейчас не подвластна, да и руки едва ли будут слушаться его, но он умудряется развести огонь в гостиной. Он брызгает в камин зелье и тепло начинает распространяться по всей квартире, и только после этого он возвращается в спальню, где идет борьба за жизнь.
Он встал возле кровати и вместе с Фрейей и Фрейром наблюдал за происходящим. Как безмолвный бог он смотрел на все происходящее сверху вниз. То, как Мадлен подтащила ее к себе, развела ей ноги, то что делала после. Он стоял и безмолвно наблюдал, мысленно молясь богам, чтобы они простили их и получили свой откуп в качестве мертвого ребенка — неужели им этого не будет достаточно? Неужели им будет нужно больше крови? Больше смертей?
Сомерсет обещает, что принесет еще одну жертву кровью, если с Авророй все будет в порядке.
Его рука нервно прижата к губам, он сам бледный как полотно, но продолжает стоять безучастным свидетелем. Но он работает не меньше Мадлен — он молится безустанно, со всей отдачей и самой чистой, звенящей от напряжения верой. Теперь он верит в них всех, в каждого без исключения, в каждую историю и сказку, что читал в детстве, что слышал сегодня, что узнает в будущем. Они все существовали точно так же, как сегодня существуют они с Авророй. Девочка тоже должна приложить остатки сил, чтобы избавиться от бремени, она должна помочь им с Мадлен.
Резким порывом ветра, а может и не ветра вовсе, ставни раскрылись и вода потекла внутрь. Сомерсет дернулся, двинулся туда, чтобы закрыть окна. Это удавалось ему с трудом, пальцы не гнулись, ему было холодно и даже тепло от камина едва ли могло помочь ему. С ужасным звуком он все же закрывает ставни и возвращается к своему бдению.
Небольшой кусок плоти и костей оказался на полу, он лежал забытым приношением, когда Мадлен пыталась помочь Авроре. Но помочь ей может лишь этот сгусток нелюбви и крови, которого так жаждет забрать себе Один. Сомерсет было сомневается, но шепот напоминает ему, что он обещал и обещания нужно исполнять. Он двигается медленно, берет в руки окровавленное полотенце, кладет туда мюлинга, что в этот раз молчит. Его не смущает ни наличие Мадлен в комнате, ни вся ситуация. Когда мюлинг оказывается закрытым в ало-белом полотенце, он обращается к Авроре.
Любимая, еще чуть-чуть, соберись, она тебе поможет… Еще чуть-чуть, — и он говорил не о Мадлен.

9

Магия отнимает силы: чтобы где-то прибыло, нужно чтобы убыло. Колдуя, Мадлен отдавала свою энергию, та преобразовывалась, проходя через палочку, и волшебством вырывалась на свет. Борджин рисовала сложные рунические символы, шептала заклинания себе под нос. Кровь поднималась по ногам Авроры, магия вытягивала ее из простыней, из матраса и вновь она наполняла Мальсибер. Мадлен сконцентрировалась, чёрные глаза загорелись огнём, а брови сошлись на переносице. Она не слышала Сомерсета, гром и молнии уже не беспокоили ее. Она дарила жизнь, она отдавала часть себя Авроре: какую-то минуту, час, а может и день. Мадлен чувствовала это: ощущала тяжесть в руках, уколы в сердце и кровь, бешено стучавшую в висках. Боги Мальсиберов не помогали, но и не мешали ей. Борджин держала жизнь своими цепками пальцами и лелеяла ее, как нечто священное, что она в праве дарить и отнимать.
Связь между ними истончалась, жесты Мадлен становились шире, ее мир наполнялся звуками и образами: все ещё идёт дождь, жирные капли барабанят о стекла, Сомерсет наклоняется к ее ногам и забирает ребёнка. Борджин опускает руки, она без сил, гладкий лоб разрезала морщина. Внимательно она смотрит на Аврору, рассеяно на Сомерсета. Неужели он все это время причитал и молился. А как он звал Аврору? «Любимая», - говорил он.
Мадлен смахивает волосы со лба, идёт к столику, на котором расставила склянке и порошки. Она берет бадьян и разводит его с водой, чтобы на слизистой не осталось ожогов.
Главное вытащить послед... Завтра проверю, пусть отдыхает. — Мадлен смочила вату, закрыла раны Авроры, на животе растерла какой-то зелёный порошок, ядрено пахнущий травами. — Я дам ей укрепляющее зелье, но воду пить нельзя. Если захочет, то пусть рассасывает лёд. — С этими словами целитель Борджин залила в Аврору содержимое стеклянной склянки и снова погладила девочку по горлу. — Хотя, думаю, она ещё долго будет спать. Ей нужны силы и тепло. Нужно положить ее поближе к камину. Сом, ты слышишь меня? — Она впервые посмотрела на него, как на часть Авроры, как на часть этой трагедии. Такой же бледный с мокрым от слез и пота лицом. Никогда раньше Мадлен не видела, чтобы мужчина убивался так по сестре, жене или ребёнку. Все горевали, но в печалях Сомерсета чувствовалась безисходность. «Значит, он все же может любить», - подумала Мади, примирительной глядя на своего неприменимого противника. — Это все, что мы можем сделать сейчас. Останется только наблюдать за ней. В ближайшие сутки станет ясно, что дальше. Если послед не извлечён, то поднимется температура. Если заражение крови, то поднимется температура. Придется подождать, а пока вам лучше отдохнуть. Вы оба выглядите паршиво.
Она позволила себе улыбку. От напряжения та вышла натянутая, но вполне искренняя. Мадлен хотела подбодрить Сомерсета, изгнать Богов его семьи, которых он с таким неистовством призывал. Все, в целом, прошло хорошо, однако чувства завершенности Мадлен не испытывала, будто история ещё не закончила и стоит только погасить свет, как все вернётся: кровь потечёт из ран, ветер распахнёт окна... Мадлен вспоминала сказки отца про Хельхейм и ее передернуло.
Мне нужно домой, я не оставила Рою записку и вернусь.

[nick]Madlen Borgin[/nick][status]what you want from a devil like me?[/status][icon]https://funkyimg.com/i/2UkBA.png[/icon][sign]l i k e   a   s h a r k   i ' l l   b e   r i p p i n g   y o u   a p a r t
https://funkyimg.com/i/2UkBB.gif
a n d   c e l e b r a t e   w i t h   l o t s   o f   c h a m p a g n e
[/sign]

10

one:   a   l a m e n t i n g   s o n g

Ему было страшно, что, если Мадлен не удастся спасти Аврору? что, если боги отвернутся от его любимой девочки? что, если уже слишком поздно? Сомерсет страшился того, что навсегда потеряет сестру, но ведь они не просто брат и сестра, не просто возлюбленные или родитель и ребенок — они одно целое, и без другого жизнь не будет иметь смысла. Без Авроры жизнь Сомерсета становилась серой и безжизненной, радость превращалась в нечто банальное, без цвета и вкуса. Случись что-то с Авророй, то вся его жизнь станет такой. И потому он делал то, что мог делать — молился, чтобы с его любимой девочкой все было в порядке. Он выторговывал ей жизнь, обещал отплатить кровь кровью. И если с ней все будет хорошо — именно так он и сделает, не погнушится и замарает руки в этой вязкой, смердящей жижей.
Мадлен колдовала тяжело, Сомерсет замечал, как тяжело поднимаются ее руки, но Мальсибер не обращает на спасительницу должного внимания, единственное что важно — Аврора, к лицу и телу которой постепенно едва-едва заметно возвращается краска. Она уже не такая бледная, или Сомерсету лишь кажется?
Мадлен опускает руки, а Сомерсет не чувствует ни грамма стыда от всего произошедшего перед ней. Волшебницы будто бы здесь не существует и она еще одно воображаемое явление из мира, где он был. Мальсибер движется странно, с трудом он воспринимает мир и комнату, волшебница о чем-то говорит, а он не слышит ее. Каждое слово Мадлен проходит мимо, не цепляется за его сознание, а может где-то и оседает, но вне его внимания в эту минуту. И она зовет настойчивей, мужчина поднимает взгляд, от созерцания сестры, которую все это время держал за руку, едва ощутимо прикасался и гладил по волосам. Она будто бы спит, и его это потихоньку успокаивает.
Что? — Мадлен что-то говорила ему, а он все пропустил. И она вновь говорит, но слова ее никак не хотят цепляться за его внимание. Ему стало спокойно и он чувствует себя разбитым, уставшим и… счастливым? Значит ли это, что с Авророй все хорошо? Что там говорит волшебница? Температура? Послед? — Что мне делать? — Все так же не смотрит на темноволосую волшебницу, он все еще во власти своего чувства, что затягивает рану трагедии на его сердце. Девочка, его девочка, она уже не выглядит такой мертвенно бледной и ведь это хорошо?
Мадлен напоминает о тепле, о температуре и льде. Сомерсет кивает и поднимает твою любимую ношу на руки, закутывает ее в одеяло с той нежностью, которой казалось бы и вовсе существовать не должно в этом мире. Он смахивает прилипшие локоны с ее лица, утирает капельки холодного пота и закутывает сильней, чтобы ей было удобно, тепло и мягко. Не сдержавшись Сомерсет целует щеку сестры, да и чего ему стыдиться? Он улыбается лишь ей одной и смотрит тем же восхищенным взглядом, каким смотрел на нее в день рождения Авроры. В тот день она родилась, а в этот она почти что умерла, но возродилась. И он любит ее лишь сильней, чем когда-либо прежде. Сейчас он понимает, что же именно Аврора значит для него.
Поднимается, на руках он относит свою любовь на диван, подле которого трещит огонь и тепло мягким приятным ароматом сосны распространяется по квартире. Укладывает свою девочку, устраивает ее как голубушку удобно на мягком широком диване. Вновь гладит по щеке, будто бы боится отвлечься, иначе потеряет ее вновь.
Останься, — голос у него тихий и на удивление спокойный, — присмотри за ней, мне нужно уйти.
У него есть обязательства, не исполнение которых вновь привнесет этот ужас в их жизни. Мертвый ребенок, ужасающий уродец из крови, плоти и костей все так же лежит завернутый в полотенце и ждет своего погребения. И погребен он будет под камнем перед ликом Одина, как он и обещал. Как они вместе с Авророй обещали. А Фрейя укроет девочку своей защитой и любовью, поможет ей восстановиться и пережить все это. И будет нужна Мадлен, чтобы проследить, что с Авророй все будет в порядке.
Мальсибер более ничего не говорит и не смотрит на Мадлен, вместо этого идет в комнату, забирает сверток и исчезает через пару мгновений за входной дверью, оставляя Мадлен затворницей его просьбы.

two:   s h a d o w s

На остров он прибывает уже в ночи, дом наверняка уже спит, но ему нужно не туда. Быстрым шагом он преодолевает пирс, пляж и легко взлетает по лестнице вверх. Минуя каменистые и крутые дорожки, Сомерсет идет в сторону острова поклонений. Его зовет алое мерцание, что так и стоит перед глазами. Руки его в крови и он несет жертву, поднесение богам за помощь. Он движется быстро, разум его наконец-то холоден и спокоен. Сосредоточен даже. Ему нужно просто принести жертву и потом, потом еще одну. Но он пока не верит им — не верит богам, что так жестоко хотели расправиться с Авророй этим вечером.
Отлив и он продолжает свой путь по извилистой влажной дорожке, идет с трудом, поскальзывается, запинается, но идет вперед. И еще всего несколько шагов и он ступает на каменистый берег, что порос мхом как мягким ковром. Только ступи и он будто бы поглотит тебя в себя. Сомерсет старается держать себя в руке, не поддаваться ужасу, который внушают камни с рунами. Один все так же ало мерцает, манит к себе.
Я выполнил свое обещание, — говорит Сомерсет сиплым голосом, он встает на колени и разрывает мох и камни у камня Одина. — Спаси ее, пусть она живет, прошу, — руки он сдирает в кровь, разрывая камни, они становятся бурыми от земли и ранок. А потом раскрывая полотенце, он укладывает туда и ребенка. Маленький, нелюбимый и совершенно никому не нужный. — Вот твоя плата, ты доволен?
Волки не воют, но слышится крик ворона высоко над ним. Неужели Один и правда доволен? Сомерсет вновь трясет, на этот раз не только от страха, но и от холода. Он спешит покинуть камни и Грейрок, он спешит вернуться к своей сестре.

11

II
blood on white
Аврора потеряла сознание, а может и уснула, прижавшись щекой к холодной ванной и думая о том, как все же хорошо отдохнуть. Она измучилась: иглы боли пронзали самое нутро, просверливали позвоночник и если Аврора дергалась, то острые наконечники натягивали кожу живота, грозясь его распороть. Спазмы повторялись, Мальсибер старалась, а вода уносила ее потуги вместе с кровью. Это была ещё одна битва, которую дано пережить лишь женщине. А то, что Аврора выживет, она и не сомневалась. С упрямством, свойственным представителям ее фамилии, с рычанием и проклятиями она сражалась против невиданной силы. Уж точно это был не ребёнок. Ее тело извергло б его с лёгкостью, как избавляется от паразита здоровый организм. Но тут нечто другое, что гневно противостояло Авроре. В этом «нечто» она видела весь мир: тысячи мужчин и женщин, которые ее б осудили за одну лишь мысль о сладостном избавлений от непосильной ноши - наследнике Грегори.
Она обещала завести с десяток детей и вырастить их примерными язычниками, но в будущем, созрев для материнства, да так чтобы у ребёнка были оба родителя. Теперь же она избавлялась от желатиновой массы с вкраплениями сосудов, похожей на клубничное желе, к которому не испытывала любви и в котором не видела будущего человека. Были чувства, внушенные умными книжками, но и те потеряли силу, стоило ей лишь задуматься об избавление. Теперь они были порознь: Аврора стояла на пути освобождения, а не рожденный младенец вот-вот будет поглощен темнотой безизвестности.
По глупости Мальсибер оказалась котелком, который наполнили, и тот заварил, закипел, не спрашивая ее разрешения. А Аврора считала, что у нее есть право выбора. Она может не иметь детей. В этот час ей это было абсолютно ясно, мысль кристаллизовалась и единственный человек, перед которым она была виновата на веки вечные был заключен в тюрьму. Но эту проблему она решит после, а пока Аврора мучилась и сквернословила. Вода уносила ее силы, ее грех и ее жизнь. Нужно было позвать кого-то, но Рора откладывала, слабела и, когда ее глаза закрылись, уж больше ничего не могла сделать. Ее охватила такая усталось, что даже ногу не поднимешь. Она и не заметила, как вода стала прибывать, а ведь Аврора не закрывала слив. Но вот уже ее юбки поднимаются, как медузы и Мальсибер плавает в красном бульоне из сожалений.
Ей чудилось, что она слышит, как ее зовут и хотела открыть глаза, хотя бы повернуть голову в сторону голоса, но тело налилось свинцом. Было очень холодно: она не чувствовала ни рук, ни ног, но кости болели, а от них сеточкой неудовольствия растекалось онемение. Аврора буквально ощущала, как ее тело становится лишь оболочкой, которая теряет свои свойства, умирает на глазах. Ее пальцы больше никогда не сожмут букет свежесрезанных цветов, стопы не опустятся в туфли и она, как слон больше не станет топать каблуками, возмущаясь неудобством этой обуви. Это было очевидно и одновременно невозможно. А главное, она не понимала, почему ее бросают так. Даже в Хогвартсе, когда ее топили, когда ее столкнули с лестницы Аврора всегда находила помощь, а теперь она умирает в ванной комнате в квартире своего брата. Разве это возможно? Разве ребенок мог ее убить? Что же за сильная тварь поселилась в ее чреве? Она вдруг подумала, что это дитя - само зло, воплощение Волдеморта и с облегчением решила, что если не станет ее, то и его не станет.
В конечном счете мысли ее запутались, а ведения стали нечеткими: кто-то с ней говорил, кто-то ее ругал, кто-то ее любил. Каково будет тем, кому она была небезразлична? Сомерсет, должно быть, поплачет, но быстро забудет Аврору. А остальные и того хуже. Траур будет недолго, завтра о ней и не вспомнят. Что ж, пускай, она слишком устала…
— Температуры нет, — услышала Аврора и поморщилась - свет слишком яркий. — Даже не могу сказать, хорошо это или плохо. Это все очень… быстро. Все заживает, да и в целом она выглядит лучше.
Лучше она себя не чувствовала. Мальсибер разбита! Нутро сводило, в животе пусто, на губах сухо, а во рту сладковатый привкус. Аврора всхлипнула, закрыла ладонью глаза и тут же ее чуть не вырвало от сильного запаха бадьяна. Она дернулась, закрыла еще и нос, и пожалела, что проснулась.
Ей кто-то протягивает стакан воды и Аврора жадно пьет. Голос обращается к ней:
— Аврора, это Мадлен Борджин. Вчера тебя нашли в ванной, ребенка ты потеряла.
Целительница говорила без осуждения, но Мальсибер пожелала внести ясность. Она открыла глаза, осмотрелась и снова закрыла их.
Я его не находила, чтобы потерять. Мне стало плохо.
Неизвестно, осталась ли довольна Мадлен этим ответом, но она замолчала и обратилась к Авроре не сразу:
— Как ты себя чувствуешь?
Рора чуть не рассмеялась: ее знобило, в животе заныло, все тело болело, будто вчера ее били. Но вместо капризов она ответила:
Нормально.
Ведь главное, чего она хотела достичь, было получено. Теперь она избавилась от ребенка.
Ей хотелось смеяться, плакать, капризничать, требовать, а еще больше спать, есть и прийти в себя. Оболочка, в которую ее вернули, казалась поношенной и тяжелой, а тут Мадлен со своими расспросами. Откуда она вообще взялась? Аврора чувствовала себя, как рыба, выброшенная на берег, словно вместо ребенка у нее отняли руку или чувство юмора. "И все же я свободна!" - думала Мальсибер и что-то похожее на улыбку дернуло ее губы.

12

ost:  w a t c h i n g

Возвращаясь, его сердце билось быстрей, чем когда он уходил. Ужас, что сковывал его, что был рожден в фатальной вере в богов и их правом собственности над жизнями Мальсиберов — этот ужас отступал, давая дорогу надежде. И она была слаба, ее трепало на ветру, ее ранило каплями дождя и пугало раскатами грома, что уходил за тучами в море, бесноваться над водной пустошью из страхов и сожалений. Ветер гнал тучи вдаль от английской земли, он же забирал весь ужас и все безумие, что поселилось этим вечером в квартире над «Ванахеймом». И сейчас Сомерсет возвращался домой уставшим, но с тлеющим угольком надежды в сердце.
«Все будет хорошо.»
Раз за разом он повторял это и вот, казалось бы, уже и сам поверил. Все и правда будет хорошо, слышите?! Все, кто ненавидел их — его и Аврору, теперь то вы будете знать, что все у них будет хорошо! Должно быть, ведь заслужили они счастье за все свои мучения или нет? Сомерсет взбегал по ступеням, будто бы за спиной у него были крылья, будто бы он он божок, которому не нужны человеческие потуги или усилия. И возвращаясь в свою квартиру, он встречает всю ту же картину. Мадлен сидела в кресле в ожидании него, Аврора все так же бледная лежала подле нее. Но все будет хорошо, Сомерсет сам себе это обещал.
Все будет хорошо, — со странной улыбкой спокойствия говорит мужчина. Он более не слышал ни волков, ни мужской шепот, он не чувствовал присутствия богов, все они оставили это место и унеслись в одно им известное царство, — Я посижу с ней, иди домой. Спасибо. — Он все так и не смотрел на спасительницу, он видел лишь свою сестру и знал, что теперь сможет справиться со всем и сам. Мадлен еще что-то говорила ему, напоминала про лед и воду, про температуру и в конце концов пообещала придти завтра вечером. Сомерсет кивал и на краю сознанию все это откладывалось в его памяти. Он правда постарается сделать все, что в его силах!
Он сидел возле дивана, сложив ноги под себя, Сомерсет держал сестру за руку все то время, пока сон не сморил его и его голова не склонилась подле головы Авроры. Ему ничего не снилось и сон был вязкий, тяжелый и какой-то тревожный. Сомерсет проснулся ближе к рассвету, было раннее прохладное утро, хмурое небо заглядывало жемчужным туманом в его окно. Голова болела, глаза слезились, а огонь уже давно перестал опалять своими языками внутренности камина. Стало прохладней. Аврора все так же лежала неподвижно, но уже не была так бледна, как он помнил вчера. Сомерсет убрал локон волос, что прилип к бледному личику сестры и встал. Все тело ломило, будто бы он был стариком.
Доброе утро, милая, — очень тихо, почти для самого себя, говорит Сомерсет и, наклонившись, поднимает сестру на руки. Он относит ее обратно в спальню, считая, что там ей будет удобней. Он одевает ее в теплый халат, в котором она была, когда покидала в последний раз эту квартиру, и после укладывает ее на свежую постель, что сменил до этого. — С тобой будет все хорошо, — и вновь он говорит столь тихло, что и не разберешь. С любовью он гладит ее голову, уши и щеки, что стали столь худы и прозрачны. Ей нужно отдохнуть, а ему написать письмо в Министерство, притворившись больным он не пойдет сегодня на службу и останется с Авророй.
День проходил серым и унылым, но дождя уже не было. Свинцовое небо висело низко, казалось бы еще чуть-чуть и оно заденет старые печные трубы, что частоколом торчат над старым центром Йорка. Сомерсет пытается занять себя чтением или работой с документами, но все у него не идет и он раз за разом возвращается к сестре, смотрит как она спит, прислушивается к ее дыханию, будто бы ждет чего-о. И он и правда ждет — когда Аврора очнется.
Иногда он говорит, что любит ее и просит вернуться. Просит набраться сил и вновь быть с ним. А потом напоминает сам себе — что будет ждать столько, сколько потребуется.
Вечером прибыла Мадлен. Сомерсет встретил целительницу молчанием и не мешал той делать свое дело. Но так же как и в ту ночь, он стоял и смотрел за всем, что делала девушка. Он ей не доверял и не воспринимал Мадлен всерьез, хотя и не мог отрицать, что та им помогла и спасла Аврору. Только боги знают, где бы сейчас была светловолосая Мальсибер, не приди к ним на помощь Мадлен. Но это не делало последнюю в глазах Сомерсета чище и достойней.
Хорошо. — Он не знал, что еще сказать, лишь слушал что говорила целительница. Да и та, по всей видимости не знала всего. Возможно ли, что это Фрейя помогает Авроре восстановиться так быстро? Но вслух он таких мыслей решил не озвучивать. Вместо этого глянул на сестру, та за прошедшие сутки и правда стала выглядеть лучше, на щеках вновь был румянец, хоть и совсем едва различимый. Да и лицо уже не казалось обтянутой кожей маской.
Когда Аврора дернулась, дернулся и Сомерсет. Но то мгновение, что заняло у него это движение, ему хватилось, чтобы дать Мадлен выполнять свою работу. Сомерсет остался неподвижным, смотрел напряженно и будто дыхание задержал и не дышал. Он даже не мог решиться и улыбнуться на колкие слова сестры. Сомерсету казалось, что все это сон и не правда — неужели его любовь наконец-то очнулась после долгих, почти бесконечных, суток? Мадлен продолжала спрашивать у нее что-то, Сомерсет не двигался. Повисло молчание.
— Я оставлю вас наедине, — в конце концов прервала тишину темноволосая волшебница и выскользнула после этих слов из спальни, прикрыв за собой дверь. Сомерсет медлил.
Он сел на край кровать и взял сестру за руку. Он уже с трудом мог вспомнить тот день, когда они расстались. После этого столько всего произошло! Сомерсет уже и не помнил, что сказал сестре в последнюю их встречу, как обидел ее или оскорбил. Все его мысли были сосредоточены лишь на том, что его любимая наконец-то приходит в себя после страшного происшествия.
Как ты, милая? — Он говорит тихо, но лишь от того, что его переполняют чувства и скажи он хоть чуточку громче, они несомненно излились бы. Мужчина берет свою девочку за ладошку, гладит ее и смотрит в лицо своей смелой Бури. Улыбается ей, нежной и трепетной улыбкой, которой достойна лишь она одна. А потом поднимает ладошку и целует, прижимая к щеке, — я боялся за тебя, но сейчас все будет хорошо.

13

Закрыв глаза, она представила свою чисто выскобленную матку, в которой не осталась и следа от ребенка. Ее тело вновь оказалось полым, приятно пустым и свободным. Спустя пять месяцев Аврора не станет матерью, не произведет на свет сына или дочь. Она что-нибудь придумает, она всем объяснит, а пока насладится победой, давшейся ей с большим трудом.
Скупые слова и те потребовали концентрации, сложения множества действий в одно - речь. Аврора запустила пальцы в волосы и лежала с таким видом, будто силится вспомнить что-то. А ведь она действительно не знает, где находится, какой сегодня день и что, собственно, произошло. Ей известно лишь одно - ребенка нет, и эта мысль, как якорь держит ее рассудок на месте, пока обстоятельства дорисовывает фантазия. Итак, если быть разумной, то можно подумать, что она все еще в квартире Сомерсета. За это говорит и то, что перед Авророй не Элеонор, а Мадлен Борджин - целитель больницы Св. Мунго, который не мог попасть на остров. Значит, и Аврора в больнице?
Она снова открывает глаза, свет уже не режет и Мальсибер понимает, что лежит на кровати Сомерсета, смотрит в потолок, но брата не видит. Обоняние по-прежнему раздражает крепкий дух бадьяна, но воздух свежий и чувство такой, что окно открыто. Аврора тут же слышит с улицы звонкий детский смех и ей становится очень славно: она лежит в чистой постели, где простыни пахнут моющим средством, кожу холодит ветерок, мир вокруг глубоко и шумно дышит. Дышит и Аврора - она жива. И пускай внизу живота тяжесть, поясница по-прежнему болит и хочется есть, пить, спать, но она победила. Эта была первая победа Мальсибер и, как ей тогда показалось, она была лично ее. Ведь это Аврора решила не обращаться за помощью, ведь это она упрямо ждала, когда все закончится.
Мадлен пропела слова извинения, сказав, что оставит их. Мальсибер занервничала, решила, что здесь может оказаться кто угодно, начиная от матери и заканчивая, - о, ужас! - Грегори, но открыла глаза вновь, покрутила головой старательней, поморщилась и увидела брата.
Аврора разом расслабилась, выдохнула и тело ее обмякло. Она смотрела на Сомерсета внимательно, пытаясь понять, осуждает ли он ее? Сом выглядел уставшим: синяки под глазами, кожа блестит. Этот мужчина был не похож на блистательного Мальсибера, в нем было больше человечности, смертности что ли - уже не потом асов, а нечто земное.
Он обратился к сестре с нежностью, от которой ее броня дала трещину. Аврора и не заметила, как подтаяла, надула губы и нахмурилась, будто маленькая. Их пальцы переплелись и тут Рора могла и разрыдаться, но только носом по-кроличье дернула.
Угу, — промычала Мальсибер, — знаю.
Аврора сперва потянула на себя брата и только потом сказала:
Полежи со мной, — она звучала букой, губы надула, а все, чтобы он пожалел ее, приласкал, обнял. Ей нужно было почувствовать себя любимой, пусть даже очень плохой. Если он скажет, что она поступила дурно, Аврора спорить не станет. Она, напротив, опередит Сомерсета и признается в содеянном, но ей отчего-то казалось, что он даже остался ей доволен. Нелюбимое дитя исчезло, будто его и не было.
Аврора устроилась у Сомерсета под боком, поморщилась, не смогла перевернуться и так и осталась лежать на спине. Все это чем-то напоминало то, что было раньше, но отдаленно.
Как все произошло? — Ее не беспокоило, что где-то там Мадлен, родители, которые могли ее потерять, вся остальная семья. Проблема Авроры вышла на первый план, да и Сомерсет занял собой все.

14

Он не знал, что ему сказать, казалось бы он обещал ей что поможет избавиться от ребенка, но после всего пережитого это было будто бы в прошлой жизни. Что он там ей говорил? Что все сделает, ей не о чем переживать? Что он обещает, кажется было как-то так? Но исполнил ли он свое обещание или Аврора сама все сделала? А быть может это боги взяли все в свои руки, ведь их потомки оказались так слабы и ничтожны! И даже ребенка убить своими руками не могут, что за наследие такое их всех ждет?
Сомерсет был слаб, но он цеплялся за остатки своей веры и любви к семье, любви к сестре. Это было просто, чем пытаться понять что произошло или четко сказать самому себе что же именно произошло. Ребенок умер и он закопал его в камнях, мхе и соли на небольшом островке. Это то, что хотела Рора? Или то, что они хотели вдвоем?
Так просто было мечтать о том, что ребенок исчез, не думая о последствиях или самом процессе изгнания нелюбимого существа из их мира. Так легко было представить, что они уснут и на следующее утро беременность окажется лишь одной затяжной и не смешной шуткой. но день ото дня шутка не проявлялась, а вот живот Авроры рос. Сомерсету было не ясно, что именно ему нужно делать и как, вся эта сторона жизни казалась ему грязной и неестественной, она его пугала и отвращала одновременно. А от того он медлил и медлительность его привела к таким вот последствиям.
С тобой все будет хорошо, — не зная точно, кого он убеждает, но Мальсибер звучит почти убедительно. Он терся об ее руку и чувствовал, что ладошка теплая и мягкая, живая и любимая. Хорошо ее потрепало, но тем чудесней спасение.
Она тянет его к себе, а Сомерсет медлит. Какое-то странное чувство владеет им, даже названия ему не сможет подобрать — оно такое странное, обтекаемое и с удивительным цветом, то ли жемчужным, то ли каким-то ледяным. Он не знает, как себя вести с сестрой, хотя и прекрасно видит, как надулись ее губки, как насупился носик в ожидании того, что ее пожалеют. А он не знал, как именно должен ее пожалеть и что сказать, он никогда не поймет того, через что сейчас проходила Аврора.
Мальсибер хмурится, но неудобно ложится подле сестры, странными непластичными движениями пытаясь уложить себя вокруг молодого потрепанного тела. Он чувствовал усталость, ему было тяжело на душе и мысли метались загнанными птицами в клетке его черепа, странное перламутровое волнение наполняло его. Его мутило от страха сделать ей больно. Не важно, как это «больно» будет выражаться.
Молча поглаживая спутанные светлые волосы, Сомерсет продолжает хмуриться, не находя слов для ответа. Ему было проще помолчать и оставить все не высказанным, не обсужденным, забытым и уже не важным. Но она ждала.
Как? — Переспрашивает Мальсибер, пытаясь урвать несколько спасительных секунд. Он не знал, как все прошло, мысли не хотели превращаться в фразы. — Ты была бледная. Я нашел тебя в ванной. А потом пришла Мадлен, — он говорил непривычно косноязычно, фразы его обрывались, не успев начаться. Они были короткими и мысль ускользала через них, цепляясь лоскутами осознанного. — Ты пролежала сутки без сознания. Может быть больше. — А ведь он не знал, как долго Аврора пролежала в холодной воде до того времени, как он поднялся в квартиру.
Он бы хотел рассказать про богов и жертвоприношение, про сильную бурю и тот ужас, что он испытывал, когда Аврора была на краю смерти и жизни. Он многое мог бы ей рассказать, но не знал как. Слова не шли, они умирали где-то в его мыслях.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » mulciber » [эп] 30.07.1998 • my faith is shaken