Evan Maximus Rosier
Эван Максимус Розье
13.06.1960 — Хогвартс, Слизерин — занятой разгильдяй

Casper von Bülow
_____________________________________________________________________

ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ

[indent]Эван Розье — чистокровный волшебник, родившийся в доме, где блеск фамилии всегда звучал громче, чем человеческие голоса. Его отец, Альберт Розье, сделал карьеру в Отделе магического правопорядка и со временем занял место в зале Визенгамота — одно из тех кресел, где решения произносятся спокойным тоном, но ломают судьбы. Холодный ум, безупречная выдержка и уверенность, что порядок важнее сострадания, сделали его фигуру уважаемой — и пугающей — в Министерстве.
[indent]Мать, Элоиза Розье (урождённая Эйвери), выбрала не кабинет, а гостиную: роль хозяйки, чьи дни тянулись в шелесте писем, визитных карточек и благотворительных приёмов. Её улыбки были тонки, движения — выверены, а благотворительность больше напоминала расстановку фигур на доске — сдержанную и расчётливую. Она покровительствовала школе этикета для юных ведьм — с тех пор, как на свет появилась старшая дочь, Офелия, — будто желая вырастить из неё идеал, которому сама когда-то не смогла соответствовать.
[indent] Дети Розье росли под присмотром старого домовика Гримба, служившего третьему поколению семьи, и в компании друг друга — единственных, с кем позволено было говорить свободно. То, что не был способен дать им Гримб, восполняли домашние репетиторы, спортивные секции и редкие, но исключительно памятные родительские вмешательства в магическое воспитание детей.
[indent]С юных лет наследники Розье знали: слёзы, детские капризы, непрошеный шум в аккуратном, выдраенном до блеска поместье были чреваты родительским гневом. Содранные коленки, испачканные в грязи ботинки и порванная одежда заканчивались наказанием. Любое несоответствие выверенному образу ребёнка из древнего уважаемого рода заслуживало Эвану и Офелии яркие напоминания о дисциплине, которой от них ждали. И едва ли эти «напоминания» выглядели, как прохладные выговоры разочарованных опекунов. Ошибаться и нарушать домашние правила было больно — урок, который Эван выучил быстрее, чем проявил свой первый магический потенциал. 
[indent]Проявления нежности в доме Розье были редки, как далёкое мерцание потухающей звезды в тёмном небе. Эван и Офелия находили её друг в друге. Прячась в невозможной тишине и тенях поместья, они позволяли себе быть детьми вдали от требовательных глаз родителей. В лучшие дни, когда работа в поместье не переливалась через край, они уговаривали Гримба поучаствовать в детских играх: притвориться лесным монстром, ищущим прятавшихся в дальних уголках дома нарушителей спокойствия. И всё же большую часть времени они были предоставлены разделённому на двоих одиночеству.
[indent]Они были разными. Офелия — первенцем, громкой, бойкой, готовой наступить на мир уверенным шагом человека, кому подчинялась сама судьба. Эван был тише, покладистей. Он предпочитал наблюдать, а не спорить. И там, где старшая дочь Розье пыталась перелопатить мироустройство упрямством собственного голоса, Эван жил маленькими актами противостояния, забирая раненую птицу из сада, вопреки чёткому запрету родителей. Никто из них не обманывался — оба знали, что подобные проявления личности чреваты, но никакая боль не была достаточно сильной, чтобы перекрыть то тихое счастье абсолютной свободы. До поры до времени.
[indent]Жизнь Эван стала меняться, когда Офелии исполнилось одиннадцать. Некому было заполнять одиночество, прикрывать затылок мальчишки от тяжелой отцовской ладони, придумывать изощрённые схемы, чтобы не попасться родителям и избежать наказаний. Он стал послушней, озлобленней. И пускай всякое возвращение сестры на каникулы вдыхало в него утерянные проявления жизни, с каждым годом тех становилось всё меньше, меньше и меньше.
[indent]Он жил от письма к письму, убегая в фантазии о моменте, когда он тоже уедет. Сбежит в Хогвартс, где тяжесть ожиданий будет далёким эхо. Эван завидовал сестре, даже злился на неё в детских приступах отчаяния, но больше всего бесконечно скучал по Офелии.
[indent]Офелия тоже менялась, и это пугало. То, что она говорила. То, как она себя вела. Она сбегала из дома, спорила с тем, чему их учили с юных лет. Отказывалась чувствовать себя лучше, чище, достойней тех, кто работал в поместье; тех, кто не жил в семейных особняках; тех, в ком магия просыпалась по абсолютной случайности, делая их пришельцами волшебному миру. Порой Эвану казалось, что очередная выходка закончится тем, что в один прекрасный день отец или мать не выдержат и задушат старшую сестру голыми руками. Он всё меньше понимал откуда эти мысли, ссорился с ней, взывая к здравому смыслу, но неизменно любил Офелию.
[indent]Туман начал спадать, когда Эвану исполнилось одиннадцать, и груз родительских наставлений стал легче с поступлением в Хогвартс. Постепенно казавшиеся вычурными и дикими слова старшей сестры находили в нём отклик; то, чему его учили, не срабатывало инстинктом, как швейцарские часы — это надо было заставлять, вымучивать. Ненависть к иному не была для Эвана естественной. Злость — да, но не ненависть.
[indent]Он помнит тот день, когда попытался. Он увидел магглорождённого — позорище магического общества — мальчишку, ломавшего голову над заклинанием. Материнский голос скривился в нём в тихое отвращение, исполненное ядовитым сочувствием к чужой ущербности. Эван шагнул, ожидая, что изо рта вылетят стрелы, способные восстановить нарушенный баланс, о котором так часто сокрушались за ужином в родовом поместье. Но мальчик поднял голову, и ящик, где Эван Розье прятал высиженное годами презрение, захлопнулся настежь.
[indent]Эван промямлил что-то. Наполовину обидное, наполовину растерянное, и бросил свой несостоявшийся акт правосудия на той же скамейке, ошарашенный неожиданным открытием: в школьной форме с книжкой наперевес Кристофер Гудвин выглядел не меньшим волшебником, чем сам Розье. И пускай его методы выглядели достойными неуклюжего ребёнка бестолковых магглов, в нём не было ничего пугающего, ничего… непоправимо сломанного, угрожающего внутренней целостности Розье.
[indent]Он возвращался к нему множество раз. Сначала, чтобы опровергнуть не укладывавшееся в узкий кругозор первое впечатление. Затем, чтобы остановить то варварское издевательство над магией, которое он наблюдал изо дня в день. Потом с интересом. Позднее, чтобы помочь. Эван не заметил, как родившееся из родительских догм желание превратилось в искренний порыв навстречу. Кристофер Гудвин был ничем не хуже людей, коих Эван нарекал своими друзьями, и, в отличие от последних, относился к нему с пугающе непривычным вниманием. Как если бы Эван Розье был действительно ему интересен.
[indent]Будто в аккомпанемент внутренним штормам волшебника, дом, где вырос Эван, всё больше напоминал клетку на убой, чем родной угол. Всё, о чём говорила Офелия, которую он знал до её выпуска из Хогвартса, развалилось. Она не исчезла с лица земли, как шептала ему в приступах храбрости; не избежала брака, несмотря на упрямые обещания Эвана выполнить все обязанности первенца и наследника; она всё меньше напоминала бойкую девочку из его воспоминаний, превращаясь в молчаливый каркас кого-то, в ком нет ни желания к жизни, ни стремления к смерти.
[indent]Эван надеялся, что если он будет хорошим сыном, если сделает всё, что от него потребуют, родителям станет достаточно. Им нужен был достойный приемник? Он у них был, и в обмен на послушание Эван просил только одного: оставить старшую сестру с её воинственным нравом в покое. Тогда он не знал, что Офелия Розье заключила ту же сделку. Её покладистость в обмен на свободу Эвана. Их обманули, потому что любовь оказалась сильнее чувства самосохранения; и это был не первый и не последний раз, когда родители использовали светлое чувство, наказывая непослушание.
[indent]Новость о бесследной пропаже близкой и, к сожалению, рождённой в семью магглов подруги Офелии нашла их за летним семейным ужином под скривлённую в отвращении ужимку отца, читавшего «Пророк». Никто не произнёс об этом ни слова. Родители не написали письма только-только поженившейся дочери. В воздухе висела мёртвая тишина, в которой читалось тихое удовлетворение произошедшим. Годами Эван задавался вопросом кто мог сотворить что-то подобное, и, чем старше он становился, тем упрямей была мысль: он делил с ними одну фамилию.
[indent]Наступившая на пятки война не оказалась для Розье сюрпризом. Иногда ему казалось, что он жил в ней с самого рождения; что всё его существование сводилось к тому, чтобы стать очередным винтиком в заботливо выверенном механизме. Он не лелеял надежд, что родительские требования встать на сторону волшебной аристократии обойдут его стороной; что-то в нём всегда подозревало, что его конец будет исполненным жестокости и злости, ставших привычными компаньонами с юных лет. И всё же уходить, не выторговав у судьбы одного удачного расклада карт, Розье не собирался.
[indent]Он зарёкся спасти тот маленький луч света, пробивавшийся сквозь плотную толщу мрака, выпавшего на его долю. Офелия. Его отражение. Его родная кровь и бесконечная незаживающая боль. Всё, что в нём было хорошего, и светлого, и мягкого было от неё. Сохранить это ценой собственной жизни казалось достойным способом подвести финальный штрих. Закончить громким: «Да пошли вы», — всем, кто не дал ему возможности узнать мальчишку, смотревшего на Розье из отражения зеркала.
[indent]Эван дал себе невозможное обещание и зарёкся следовать ему до конца. Вопреки умоляющей о спасении души, вопреки ноющему живому сердцу, вопреки всему, что ещё сопротивлялось, злилось и хотело жить. Он всегда любил Офелию и никогда не любил себя. В конце концов, его выбор был так же естественен и очевиден, как первый вдох только-только пробившейся на свет души.

— Наделён даром прорицания. Эван слышит будущее, в то время, как его старшая сестра, Офелия, его видит. Проявлял искренний интерес к этой ветви магии с детства и выбрал прорицание дополнительным предметом на третьем курсе.
— Хорош в боевой и защитной магии. Частое лицо в дуэльном клубе.
— Играет в квиддич со второго курса. Начинал с позиции охотника, но с третьего переквалифицировался в защитника.
— До шестого курса ходил на дополнительные курсы по уходу за магическими существами и нередко ошивался там вне уроков.
— Живёт в одной комнате с Алариком Сэлвином, Барти Краучем мл. и Северусом Снейпом.
— Ходил на кружок бальных танцев в школе этикета матери и танцует по сей день.
— Говорит на французском.
— Наделён хорошим слухом и прирождённой наблюдательностью. Эван всегда замечал чуть больше, чем люди вокруг, но в реалиях собственного дома, выточил навык читать комнату, не прибегая к магии, и слышать приближающиеся к комнате шаги до того, как первая ступенька лестницы предательски скрипнет.
— Перенял интерес к тёмной магии и артефактологии от отца. Перечитал все доступные в родительском поместье книги и зачастую покупает себе их в качестве подарка на праздники.
— В школе зарекомендовал себя драчуном и завсегдатаем отработок. Не блещет академически и с радостью сходит за тупого за исключением редких дисциплин, как ЗОТИ и прорицание, по-настоящему интересующих Розье.
— Родители Розье начали учить его продвинутой магии, как окклюменция и непростительные, когда Эвану исполнилось четырнадцать. Свой первое и единственное убийство магией Розье совершил над заблудшим в их дом котом, которого он прятал от семьи, летом с пятого на шестой курс. Он так никогда не смог освоить Империо. С Круциатусом всё было пугающе просто. С нужной мотивацией оно вышло у Эвана с первого раза; он знал, что четырнадцатилетний мальчишка причинит домовику куда меньше боли, чем взрослый опытный волшебник, и выбор оказался очевидным.
— Получил метку сразу после совершеннолетия.

Отредактировано Kellan Atkinson (2025-10-18 19:59:31)

Подпись автора

it was strange, he thought, how when something moved in the dark, everyone's first instinct was to go inside and hide under the covers.
as if monsters couldn't open doors and crawl into bed with you.

Grant Chapman
Грант Чапман
22 июля 1959 года — необразованный — будущий социальный работник

george mackay
_____________________________________________________________________

ОБЩАЯ ИНФОРМАЦИЯ
[indent]Его никто не ждал, однако Грант становится четвёртым — мама, папа, старшая сестра и вот этот тихий, ещё слепой комочек, который, как заявили изначально его бабушка с дедушкой, верующих в высшие силы, «должен остаться здесь». Деньги в семье текут, как вода сквозь пальцы и с вечным оправданием в «почти», «не вышло», «в другой раз», задирая повыше наполненный до краёв стакан чего-то прозрачного и мерзкого на вкус. Социальные выплаты становятся спасением: второй ребёнок — это цифра в бумагах, из-за которой в доме появляется пара лишних купюр. Никто не думает о том, что за этой цифрой — маленький мальчик.
[indent]Родители не то чтобы ненавидят друг друга, но и примером любви или единства назвать их сложно. Их разговоры пахнут усталостью, их молчание — напряжением, а когда слова всё же появляются, то решением всех конфликтов становятся крики и побои, в попытках доказать, кто сильнее и важнее. Сестра растёт быстрее, чем должна, впитывая тревоги взрослых так же легко, как запах дешёвого стиранного порошка. И всё это продолжается недолго: не проходит и двух лет, прежде чем сине-красный свет полицейских мигалок разрывает вечер, и сестра — испуганная, слишком маленькая для такой картины — идёт за социальным работником, прижимая к себе Гранта, будто надеясь своим телом закрыть его от происходящего.
[indent]Дальше — пустота. Он не узнает судьбу родителей, не услышит, что стало с сестрой. Её имя — как расплывшийся чернилами символ в тетрадке, который перестали разбирать даже те, кто пытался. Был момент, когда их забрали вместе в приёмную семью: короткий, почти счастливый эпизод, как солнечное пятно на углу комнаты. Но вскоре — ошибка ли, совпадение или чья-то халатность — детей разделили, отправив в разные приюты, и документы стерли связь, как будто её никогда и не существовало.
[indent]Так Грант оказывается в приюте св. Эдмунда — месте, пахнущем выветренной крупой, старым пожелтевшим пластиком и выцветшими игрушками, которые держатся на честном слове. Не сказать, чтобы ему было с чем сравнивать, но мальчик довольно быстро понимает: это его жизнь надолго. Почему-то он не верит, что его заберут. Дни сливаются в серую, ровную ленточку — каша, которую приходилось отрывать от дна ложкой, остатки мелков, у которых чаще всего один и тот же грязновато-синий цвет, и соседи по комнате, мечтающие выбраться отсюда, но не знающие куда.
[indent]И всё же он не остаётся один. Грант растит вокруг себя окружение, потому что пустота давит на него хуже холода. Если не друзья — то враги, лишь бы не тишина. Он всегда говорит вслух то, что думает, и делает это с упрямой прямотой, которая удивляет даже взрослых. Он спокойно мог заявить кому-нибудь, что: «ты врёшь, и всем видно» — в момент, когда остальные предпочли бы промолчать; «такой план — глупый, вы просто хотите выглядеть смелыми» — разрушая романтику детских проделок; «мне всё равно, что он старше, он ведёт себя, как болван» — о мальчике, которого остальные боготворили; «если ты обзываешь малыша, значит, ты сам слабак» — и получить за это в нос. Конечно, получал он за своё мнение часто и щедро, но никогда не отступал. В его странной логике — если его когда-то защитили старшие, значит, он обязан защищать тех, кто младше. Это было негласное правило, вросшее в него с самого начала, однако, давать себя в обиду — было не страшно. Чапман редко поднимал кулаки в ответ.
[indent]Со школой всё складывается не так радужно. Сначала он пропускает уроки, потому что скучно: буквы — медленные, мир за окном — намного живее. Потом — потому что нет времени: кто-то плачет в спальне, кому-то нужно помочь спрятать порванную рубашку, кто-то опять ввязался в драку. Позже — потому что кажется поздно: вокруг него все уже умеют, а он нет, и это знание само по себе тяжелее учебника. Он боится ошибиться так сильно, что выбирает вообще не приходить. Со временем чтение, счёт, письмо становятся чем-то вроде далёкой станции: она есть, но поезд ушёл, и никто не знает расписания следующего.
[indent]Переходный возраст приходит к нему в виде едва уловимого смещения акцентов. Мальчишки вокруг начинают пахнуть иначе: теплее, ближе, интереснее. Их голоса застревают в груди, их движения привлекают внимание так же уверенно, как свет лампы притягивает ночных мотыльков. Даже те, кто норовит стукнуть его по затылку, выглядят удивительно красиво — особенно когда солнце ложится им на скулы или когда смех у них выходит коротким, резким, и Грант улавливает в нём что-то, что хотел бы слышать дольше. Он понимает всё довольно быстро, почти бесстрашно. Никаких долгих раздумий, никаких драм, никакой попытки себя переубедить. Просто факт, который становится ясным, как собственное имя: он — такой. Он из тех, кому становятся интересны парни, у кого дрожит всё внутри не от страха, а от желания. И раз уж это так, он не собирается прятаться. Грант экспериментирует с теми, с кем безопасно — с теми, кто тоже ищет ответы, но боится признаться первым. Он целует, пробует, убеждается. Да, он был прав. И он даже не думает скрывать это. Жизнь слишком коротка, чтобы врать о том, что делает сердце теплым.
[indent]По итогу свободы ему всегда хотелось больше, чем еды, больше, чем сна. Ему не нужны приёмные семьи, не нужны матроны, не нужны люди, которым он обязан отвечать «да, сэр» или «я понял, мисс». Поэтому он начинает сбегать. Сначала редко, осторожно — проверить периметр, почувствовать, как пахнет ночь на другой стороне забора. Потом чаще. Первое настоящее бегство он помнит так, словно это случилось вчера: холодный воздух разрезает лёгкие, улица перед ним — бесконечная, без стен, без надзирателей, без пределов. Он идёт по тротуару и в первый раз в жизни ощущает себя не объектом, который нужно контролировать, а человеком. Свободным.
[indent]Свобода, правда, оказывается с сюрпризом — без денег она в лучшем случае символ. Мороженое за прилавком — недосягаемая роскошь. Байка из секонд-хенда — мечта. Кровать — непозволительная фантазия. Он готов работать, он даже предлагает себя — но кому нужен мальчишка, который едва умеет писать своё имя? Так он учится другому: воровать маленькое, потом смелее, потом — работать курьером для тех, кто не задаёт лишних вопросов. Следом появляются люди, у которых есть «пути»: быстрые, грязные, но прибыльные. Они обещают, что всё это безопасно; что он всегда может уйти; что это просто способ выжить. Грант верит ровно настолько, насколько ему нужно верить, чтобы не остаться без ужина, но не того, который ему обещал приют.
[indent]И всё же он понимает важное: у него нет семьи, нет денег, нет образования — но у него есть лицо, которым он может расположить к себе практически любого. У него есть улыбка, которая работает, как пропуск. Есть лёгкость в движениях, от которой люди забывают задуматься, кто перед ними. Харизма — это единственное наследство, которое никто не смог отобрать.
[indent]Его первые чувства — почти детские, мягкие. Лето с Римусом — соседским мальчишкой — кажется Гранту чем-то вроде фильма, который он бы пересматривал, если бы мог: тёплые вечера, ленивые разговоры, робкие прикосновения и та самая неловкая гордость от того, что он может показать кому-то, как правильно целоваться. Но даже в этом лете есть тень, потому что каждый вечер, когда солнце садится, его мир меняется. Днём он — тот, кто улыбается другу; ночью — тот, кто возвращается туда, где его ждут отношения совсем иного рода. Там не было нежности. Там был контроль. Там было давление. Там было то, что заставляет ребёнка взрослеть в разы быстрее. Это не стыд, не тайна, не выдумка — это часть его истории, тяжёлая, неправильно выстроенная, но реальная. И именно она делает Гранта ещё упрямее: он не позволит никому решать, кем ему быть. Ему слишком рано показали, что бывает, когда власть оказывается в чужих руках.
[indent]Правда, даже самое упрямое дерево рано или поздно трескается под напором снега в суровую зиму. И Грант — каким бы неподатливым он ни казался со стороны — тоже переламывается. Не резко, не оглушительно, а почти незаметно: в маленьких жестах, в том, как он перестаёт реагировать, как сглаживает углы, как делает вид, что ему всё равно. Он этого не признаёт никому — ни друзьям, ни приютским, ни тем более Римусу Люпину, который из школы-интерната всегда возвращался другим: с новыми привычками, новыми тайнами, новыми шрамами на душе, которые Грант считывал без слов; чего только стоила его драма с мальчишкой с его курсов, которого он описывал так, словно то — принц на белом коне, к которому ему всё было никак не подступиться из-за собственных страхов. Грант понимает: у каждого свои заботы; у каждого своё время падать. А он — он выдержит. Он подождёт. Грант справится. Что с ним случится в самом деле? Он же давно научился выживать.
[indent]Серость будней повторяется, только условия меняются. Теперь у него есть крыша — хоть и с условием, от которого горло перехватывает даже спустя месяцы. Да, порой приходится делить постель с теми, с кем он никогда бы добровольно не лег. Но зато тепло. Зато еда. Зато можно не думать о том, где ночевать завтра. Когда же хочется выключить сознание полностью, забыть себя до последней мысли — он всегда может утонуть в алкоголе или в том, что действует быстрее и бескомпромисснее. Так проходят месяцы, превращающиеся в годы. И, честно говоря, он бы вполне мог продолжать жить так дальше. Плыть по течению, сливаясь с собственными тенями.
[indent]Пока однажды на пороге его жизни не появляются уже знакомые Римус Люпин и его парень, Аларик Сэлвин. Они приходят не как герои, не как спасители — по крайней мере, заявляют они об обратном — а как два упрямых барана, которые отказываются оставить его в покое. Грант понимает это не сразу. Сначала — с усталостью, потом — с испугом, потом — с болезненной, осторожной надеждой, которую он запрещает себе чувствовать. Ведь чем больше он проводит времени с ними, тем отчётливее замечает, как крепче с каждым разом Римус сжимает его плечо, как Аларик — тот самый загадочный Сэлвин, который мог бы пройти мимо — смотрит на него так, будто его боль имеет значение. Не потому, что Грант — часть какого-то уравнения с его молодым человеком, а потому что он, чёрт побери, важен сам по себе.
[indent]И именно это его выламывает, но в сторону света. В сторону жизни, которую он никогда не считал для себя возможной. Там, где хочется сделать что-то впервые не ради выживания, а ради себя. Ради того мальчишки, который так давно перестал верить, что у него может быть что-то своё.
[indent]Он сделает этот шаг, пусть и не без ошибок. Дальше — больше. Пройдут месяцы, прежде чем он это осознает, но жизнь действительно перевернётся. Он научится читать и писать. Научится считать и решать простые уравнения. Узнает о другом мире, в котором живут его друзья-волшебники, поймёт, что в нём есть место даже для тех, кто вырос без палочки, но с несгибаемым характером, попробует помочь и им в условиях их войны. Он увидит, насколько глубоко подавлял всё своё прошлое; как остро ему была нужна рука, которую ему когда-то протянули. И теперь он понятия не имеет, как расплатиться — годами, поступками, благодарностью? Наверное, до конца жизни будет искать ответ.
[indent]Но будет знать одно: у него появились люди, ради которых он хочет держаться. И, что важнее всего, впервые в жизни — у него появился он сам, тот, ради кого стоит стараться в первую очередь.

— Получил возможность заново учиться читать, писать и считать благодаря индивидуальным занятиям с Алариком, которые начались в 1978 году; до этого обходился тем, что умел схватывать на слух и воспроизводить по памяти.
— Вместе с Алариком и Римусом изучает основы магического мира; особенно тянется к астрологии, астрономии и предсказаниям — его завораживает сама мысль, что судьба может быть написана на небесах или предсказана при помощи чашки кофе.
— Хорошо играет в спортивные игры с мячом: футбол и баскетбол знает почти интуитивно, двигается быстро и точно, обладает отличным полевым видением.
— Стрижёт волосы сам с тех пор, как смог впервые украсть затупившиеся ножницы: до сих пор делает это лучше парикмахеров, если речь о коротких стрижках.
— Хорошо ориентируется в городском пространстве: знает, как обойти район короткими путями, где укрыться от дождя, какие улицы безопаснее; навык, который формировался выживанием.
— Обладает отличной памятью на лица и истории людей — помнит даже тех, кого видел всего один раз; считает это полезным, а иногда — чересчур обязывающим.
— Плохо переносит резкие громкие звуки и движения — тело реагирует раньше, чем сознание; он научился это скрывать, но вздрагивает каждый раз.
— Позже начнёт изучать итальянский и со временем станет уверенно на нём говорить; язык даётся ему легко благодаря хорошей памяти на интонации.
— Мечтает стать социальным работником; хочет сделать так, чтобы истории детей, похожих на него, не заканчивались потерянностью и болью.

Подпись автора

— my life is a perfect graveyard of buried hopes. —