A lifeless light surrounds us each night. Never could I imagine that something so luminous could feel so dark. It's this glow that reminds us of the dreamless existence we've been sentenced to. Now this city is full of dry eyes caught in a trance of obedience, devoid of any trace of an identity. Such a curious sight, to see bright eyes strangled by the darkness.

luminous beings are we, not this crude matter

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » archive » RONA&CHRISTIAN PART V


RONA&CHRISTIAN PART V

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

THINGS WE LOST TO THE FLAMES-----------------------------------------участники: Christian Kauffmann, Rona Stiller.

сюжет

Слов будет недостаточно.
Доигрались.

-----------------------------------------время: середина сентября 2014 года
место: частный дом в жилом районе Хьюстона

2

RONA STILLER

http://savepic.ru/5749377.png   http://savepic.ru/5750401.png

But "it should be okay," they said
"And just forget the pain," they said
Well, I could always, Lie
Yeah, the doctor said that I would be just fine
Yeah, the whitecoat said that I would live until I'm
Cold on the inside

внешний вид;

Нужно было подобрать что-то менее траурное.
Единственная мысль, которая беспокоила Ру с того момента, когда она села в желтобрюхое такси. На ее беду, стало вечереть и отражение в стекле вновь напомнило то неуверенное настроение по поводу собственного внешнего вида, которое она испытала у зеркала в прихожей.
- Рона, ты одета слишком мрачно для дружеского ужина.
Конечно, разукрашивая себя в яркие пятна, я нравилась вам гораздо больше.
Табличка сарказма here.
Только мысли и никаких язвительных реплик вслух. Давно ли она стала такой покладистой? Давно ли перестала воспринимать все замечания на свой счет, равнодушно глядя в лица недовольных. Вечно недовольных тем, что делает Рона Стиллер и какая она есть сама по себе.
- Думаю, что отправлюсь с Эмили по магазинам в субботу и куплю что-то более миловидное. – Мягкая полуулыбка на прощание, поощряющий сие действо дядюшка Ричард с приспущенными на носу очками. Стоя у выхода и желая друг другу приятного вечера, они оба знали, что мрачная тень новой Роны все равно лучше, чем то, что сюда привезли в начале лета. Ведь, в самом деле, лучше?
Фыркнув, Ру усилием воли заставила себя оторваться от собственного лица и переключить фокус зрения на мелькающие мимо здания. Она еще не совсем привыкла к пейзажам Хьюстона, но, кажется, это был единственный очевидный плюс во всем происходящем – рассудку просто не за что уцепиться, чтобы вернуть её в воспоминания. Таксист попался неразговорчивый, а может быть, это Ру выглядела как нелюдимая, коротко назвав адрес и забившись в угол на заднее сиденье, подобно пациентке психиатрической клинике, вышедшей на свободу пять минут назад. В каком-то смысле так оно и было. Дважды пациентка, дважды вышедшая на свет впервые, дважды нашедшая способ оказаться там снова. Даже сейчас. Да. Главное, не выдать признаков болезни снова и может быть белые стены не примут её в третий раз, пусть даже второй были лишь номинальным. (Поверьте, несколько недель с родителями подобны клинике в ее понимании). Но со временем умнеют даже психи, так что Стиллер научилась демонстрировать то, что нужно, для того, чтобы потом не изображать вылечившуюся. Зачем тратить время и остатки душевных сил, если можно начать врать прямо сейчас.
Телефон разрывается входящим сообщением, отвлекая от вороха вялых философствований в чертогах разума. Спасибо, Лиз, которая обошлась месседжем, а не стала травить уши ненавистными теперь звуками звонка. С некоторых пор Рона вообще только и делала, что мечтала избавиться от этой никчемной вещи. Еще бы, если даже после смены номера надеешься на что-то, это пугает до чертиков. Но, увы, иногда ей приходится ждать звонков, как бы не хотелось так и проситеть остаток жизни в темном углу.
- Приехали? – Что же, отшила таксиста, теперь нужно первой идти на контакт. Почему-то резкое торможение машины в неизвестном месте вызвало приступ легкой паники, но с такими Стиллер тоже научилась справляться. Частым дыханием, кулаками в карманах и попытками вспомнить, как в подобных случаях рассуждают нормальные люди. К “нормальным” она себя относить давно отчаялась, что уж.
Оставив необходимую сумму, Ру вспомнила, что забыла ответить на смс Лиз, в очередной раз задумавшись, и решила, что уже поздно маяковать о своем прибытии, если можно просто постучаться.
Негромко хлопнув дверью такси, Ру нервно оглянулась, зачем-то дождавшись, когда машина отъедет от тротуара. Внутри что-то неровно дернулось, почти непривычно, потому что со временем такие тревоги посещали голову все реже. Она себя убедила: чудес не бывает. Как не стало событий, способных действительно напугать или разозлить. Все вокруг теперь казалось каким-то пресным и немного размытым. Даже эта чудная дорожка из брусчатки, по которой Стиллер быстро перебирала темными кедами, желая промотать этот вечер также наскоро – вечная фикция.
Пальцы тянутся к звонку, свободной рукой Ру быстро поправляет растрепавшиеся на ветру волосы. Не прилично выглядеть растрепанной. Несмотря на то, что она вовсе не горит желанием быть чьим-то гостем, тем более, если кроме Лиз придется общаться и с членами ее семьи, но сейчас очень хотелось попасть в тепло – сентябрьские вечера веяли неприятным холодом и памятью о былом. А память не лучший друг на пути к выздоровлению.
- Хэй, привееет, - Растягивая губы в дружелюбной улыбке, Рона коснулась губами щеки Лиз, которая была искренне рада, что угрюмая и не слишком болтливая девочка с все_еще_яркими волосами ответила согласием на внезапное предложение разделить с ней вечер за чашкой чая. Рона же  не менее искренне надеялась, что внешний облик ее новой знакомой вовсе не прямое доказательство тому, что вместо чая на столе появится что-то покрепче, а после ей вдруг захочется танцевать. Впрочем, на этот случай она оделась нейтрально. Конечно, столь аморфное создание не было способно отказать. Клуб так клуб. Только бы побыстрее отстали.
Горящие огоньки в глазах девушки напротив не предвещали длинных молчаливых пауз. К такому жизнь уже подготовила, ведь они с Лиз были знакомы несколько недель, за которые девушка ни разу не показалась социопатом способным пропасть или забыть о чем-то, о чем они договаривались ранее. А жаль. Но об этом стоит умолчать, если вы помните о признаках душевнобольных, демонстрировать которых не стоило. Дядя был безумно счастлив, что у Стиллер появился друг. Значит, он позвонит матери с хорошими новостями. Значит, так тому и быть.
- Прости, что не написала, мне попался такой разговорчивый таксист, я чуть с ума не сошла, - Веселым смехом на всю прихожую, искренне прикладывая ладонь к груди, веря в собственную ложь, жеманничая, точно живая. Живая от низу до верха мумия, выдающая себя за человека. Как с прогулками в парке в одиночестве, которые на самом деле были занятиями в спортзале или магазинами с новой знакомой. Как с улыбками на не услышанные шутки, как с согласием на взгляды, которые не разделила бы никогда. Только бы побыстрее отстали.
Кажется, что во всем этом притворстве, единственным человеком, который действительно был способен исцелить искалеченную душу, была маленькая Джоанна, к которой Рона приехала работать гувернанткой, но увы, этим вечером она не могла быть рядом, оставив свою горе-наставницу на растерзание суровой реальности со всеми ее счастливыми моментами и бурными событиями, бьющими гаечным ключом по голове. But it should be okay, they said. Just forget the pain, they said.
- У вас очень красивый дом. С кем ты живешь? - Тихая надежда на ответ, в котором содержатся уехавшие в тридесятое государство родственники.

3

And my heart is a hollow plain
For the devil to dance again
And the room is too quiet, oh oh oh oh

I was looking for the breath of a life
A little touch of a heavenly light
But all the choirs in my head sang, no oh oh oh

http://media.tumblr.com/03212c51a1ca42f9b3ff2914008969f5/tumblr_inline_ms6d1lilj21qz4rgp.gif
CHRISTIAN KAUFFMANN, 38 Y.O.


Нелепая иллюзия — свобода выбора. Вам кажется, словно вы стоите у штурвала корабля собственного будущего; словно тщательно выстроенные воздушные замки надежды твёрдо вросли в почву «конечной остановки». Гадко, не правда ли? Осознавать, что все эти неоспоримые истины готовы рассыпаться по щелчку пальцев, оставляя вас с единственной задачей: следовать учтиво предоставленной дороге. Конечно, можно попытаться сопротивляться воле мироздания, построить из себя вершителя собственного счастья, но это будет жалкой отсрочкой настойчивого the way it meant to be. Клянусь, он пытался. Но, в конечном итоге, тоже вдарил по тормозам несущегося к обрыву автомобиля.
Наверное, подобные решения всегда с виду спонтанны. Ночью. Посреди круглосуточного магазина. Беглый взгляд на осунувшееся от редкого сна лицо в стекле холодильника. Внутри что-то надрывается, а на следующий день он берёт билет на другой конец света. По большому счёту, в никуда. Но в этом есть логика. Когда жизнь подводит вас к долгожданному тупику, и человек в отражении едва напоминает когда-то знакомые очертания, остаётся сделать только капитальную перезагрузку. Отправиться на точку отсчёта и начать заново. Жаль, никто не предупреждал, что саквояж воспоминаний прилагается вместе с чистыми листами.

Пальцы устало перебирают шуршащие бумажки, стараясь заглушить навязчивые мысли. Порой от шума в голове становилось невыносимо. Двадцать четыре часа в сутки на волнах «обречённость fm». Хреновая, к слову, радиостанция. Внимание улавливает топот в стороне, отчего он машинально поднимает глаза на раздражитель, вопрошая взглядом о причине эмоционального явления народу. Поправить очки, изогнуть бровь. Вроде, всё верно?
У нас сегодня гости, — и радость могла бы быть более натуральной [читать: вообще могла бы быть], если бы она подвела к новости постепенно, не влетая ураганом в комнату. Хотя вряд ли реакция хоть на мгновение умерила степень восторга Лиз.
Помочь? — откладывая папки в сторону, размеренным тоном интересуется мужчина. С недавних пор изучение дел больных сводилось к банальной сортировке по начальной букве фамилии, что, впрочем, было к лучшему. Не дай Бог попасть к специалисту в состоянии душевного онемения. Сведёт в могилу и не заметит.
Да, светлый ум. Поднимайся, иначе спалю кухню и накликаю праведный гнев нашей домашней хмурой тучи, — по всей видимости, проницательности ей хватило, чтобы отодвинуться на безопасное расстояние, а затем и вовсе скрыться в направлении половников и кастрюль. Качает головой, хмыкает, чувствуя едва ощутимый укор совести. Стоило бы хотя бы попробовать изображать из себя нечто живее реалистичной тряпичной игрушки. Порой получалось. Ровно до тех пор, пока очередная деталь не напомнит о причинах отсутствия признаков наличия эмоций. I'm sorry — на лице, в действиях и словах, но не выходит смеяться с ней в унисон. Предыдущая версия Кристиана Кауффманна понравилась бы ей куда больше.
Как на счёт итальянского ужина? — приподнятые уголки губ в подобие улыбки, дополнительный толчок бедром, как доказательство, что он всё ещё способен веселиться, и, кажется, вина за несостоявшийся возглас, полный энтузиазма, полностью искуплена. Помогло? Очень смешно.

http://funkyimg.com/i/Kk3t.gif http://funkyimg.com/i/Kk3u.gif
LIESE FRICK, 17 Y.O.

Жить на одной территории с угрюмым пятном — крайне своеобразное удовольствие, понятное редким персонам, к которым причисляла себя Лиз. Со временем адаптируешься, и учишься вычислять тонкие грани еле проглядывающих эмоций. Не от лучшей жизни, определённо. В конце концов, кому, как не ей это понимать? Детская злость сменилась навязчивой участливостью, а когда-то «плохой старший брат», сбежавший от семьи, стал единственным спасителем из режущей глаза тьмы её существования на протяжении семнадцати лет. Она и сама ни разу не обернулась назад, сожалея о купленных билетах.
Подушечками пальцев стучит по сесорному дисплею, интересуясь о времени прибытия недавней знакомой. «Надеюсь, успеем.» Глазами по таймеру на духовке. Ещё двадцать минут. «И шоколадное мороженое не на месте.» Руки в замок на груди. Вздох полный разочарования. Отсутствия навыков гостеприимства налицо, оставалось надеяться, что забавная рыжеволосая девочка простит ей эту социальную неуклюжесть. Она оказалась её первой знакомой, когда Фрик по-глупости решила, что Рона была одной из старшеклассниц. Но кто сказал, что Лиз можно было остановить такой деталью, как встреча на улице? И с тех пор клеймо подружки было принудительно нацеплено на Стиллер. Впрочем, она ведь и оне сильно сопротивлялась?
О не-е-ет! — закусывая губу, девушка отчётливо слышит шуршание гравия. Топот ко входной двери. Срещивает пальцы. Увы. — Привет! — одаривая гостью сияющей улыбкой и приобнимая Ру в знак приветствия. — Я уж думала, что ты решила от меня сбежать. — короткий смешок. — Прости, я готовлю лазанью, но ей ещё стоять минут десять, ты голодная? — шагая в глубь дома, щебечет Лиз. — Я могу сделать бутерброд. Ужасный из меня организатор, — хлопает себя по лбу. Из царства саморазрушения её возвращает голос подруги. — Спасибо, я сама выбирала. Правда половина комнат ободранная и непригодная для существования. Ремонт сделали только в главной спальне, кухне и гостиной. Весь второй этаж похож на большой склад. Но ты этого не увидишь, — морща нос и щурясь, не унимается Фрик. — А и я живу с, — она на мгновение запинается, поднимая сомневающийся взгляд на Стиллер. Она была похожа на кого-то, кому можно доверять, а девушке вовсе не хотелось врать и изворачиваться. — Другом. Он кстати отправился за мороженым на десерт, но вряд ли будет есть с нами. Знаешь, он... — пауза. Они ведь даже дома приучили себя разговаривать по-английски, чтобы лишний раз не подавать виду на людях. Стоит просто потерпеть полгода. — Немного мрачный, но хороший парень. Так что не обращай внимания, если он притворится призраком дома, — пожать плечами, виновато закусить губу. Гравий опять подминается, заставляя обернуться в сторону окна. — А вот и наше мороженое! — хлопает в ладоши, мгновенно исчезая в направлении входа.

Осознавая всю важность события, каким бы обыденным оно ни казалось всему миру, Кристиан решил просто ретироваться в далёкий тёмный угол, уменьшая риск испорченного ужина и вопросов со стороны новоиспечённой подруги сестры. Последнее, что людям требовалось для дополнения обстановки — каменное лицо безудержного веселья. Ко всему прочему, если быть предельно искренними, его совершенно не интересовало неизведанное существо, собирающееся топтаться по паркету этого дома. Это приятельница Лиз. Пусть ей и остаётся, потому что потребности в свежих лицах он не испытывал никогда. В особенности в последние несколько месяцев.
Большие картонные пакеты загораживают обозрение, и он с осторожностью сапёра поднимается по лестнице, выдавая три размеренных удара носом кроссовка по низу двери. Глубокий вдох. Самое время проявить мастерство актёрских способностей и показаться гостье, как минимум, дружелюбно настроенным зверем, не собирающимся испепелять их пристальным взором из кресла гостиной. — Убери свои руки, глупая женщина! — моментально приподнимая баулы ещё выше, чтобы Лиз не успела выхватить что-нибудь из рук. — Тогда уж лучше сразу притащи шкаф из гаража, я как раз починил, а ты, вижу, ярый борец за равноправие, — самое время для комментария, что что-то никогда не меняется, какой бы дырой его ни наградила вселенная. В просвет среди кульков он видит, как тёмная голова что-то бурча под нос, скрывается на кухне. Прикрывает глаза, делает несколько размеренных вдохов-выдохов, и шагает следом за сестрой. Радушный дядя — режим запущен.
Добрый вечер, — проносясь мимо, обложенный доверху пакетами, тоном спокойного дружелюбия произносит Кристиан. Велика вероятность, что первый раз улыбка напоминала гримасу тошноты. Спасибо воле случая, что лица было не видно. Может быть, во второй раз всё пройдёт чуть более удачно. — Прошу прощения, сейчас, — останавливаясь перед столешницей, скидывает груз на поверхность, выдыхая. Секунда наедине со своим отражением. Была бы его воля, он бы никогда не развернулся, но долг хороших манер зовёт. Кристиан тянет, что есть сил, уголки губ в похожую на правду экспрессию, являя свою мину миру. — Кристиан, — в воздухе раздался громкий выстрел, слышимый лишь где-то в потёмках воспалённого рассудка, потерпевшего значительные увечья от единственного взгляда напротив себя. Для большего драматизма не хватало оставленных на столе пакетов, чтобы те красноречиво вывалились из рук, подчеркивая глубину ощущений, разом накатившим на больную голову. Пустота в душе? Абсолютное и неизменное безразличие к окружающей действительности? Напрочь утерянная эмоциональность? В вас словно разом вливают все недостающие ингредиенты для полноценности личности. Без спросу, без предупреждения из ледяной ванны ставят под кипяток, потешаясь над забавной гримасой подопытной крысы. Одно мгновение, сквозь которое успевают пролететь все воспоминания, слова и обещания, которым не суждено было быть выполненными. Единственный образ, что преследовал каждый день, вырисовывается прочно вбитыми в воспоминания чертами лица и ярким цветом волос перед вами. Воображение играет злую шутку? Самое время сдавать себя в психиатрическую лечебницу? Однако ни через секунду, ни через две создание напротив не испаряется в воздухе. Кажется, реальность опять решила проверить на прочность, huh?
Jesus Christ, — неслышным шёпотом срывается с губ. Лицо белеет, а где-то в стороне теряется смех Лиз и шутливое: «Ребят, вы чего?» Врочем, он не слышит её голоса, как и не слышит собственных мыслей. Пус-то-та. Присущая только разуму, потому что где-то внутри всё переворачивается с ног на голову, заставляя давиться щедрой порцией непредвиденного поворота событий. К такому он явно не был готов. Впрочем, вряд ли вообще хоть кто-то способен с достоинством пройти через подобное. — Рона? — полшага вперёд, как будто в любой момент девушка растворится в воздухе, а он очнётся повязанный в белую рубашку соответствующего душевному состоянию заведения. На самом деле, сейчас поверить в это было гораздо проще, чем согласиться с тем, что та, которую ты с остервенением искал стояла напротив. Сейчас он готов внять чему угодно, но не происходящему наяву. Подрагивающими подушечками пальцев к губам.
Wake up.

4

RONA STILLER

http://savepic.ru/5749377.png   http://savepic.ru/5750401.png

По мне ударяют железным прутом,
Но я камень - холодный и твёрдый гранит,
Я падаю, не разбиваясь, потом
Мне не больно - я делаю вид.
Нет твёрже или нет холодней ничего не земле,
Могла бы быть льдом, но боюсь, что растаю в тепле,
Напрасны уловки, капканы и сети,
Не целься мне в сердце - я в бронежилете.

Нам не дано предугадать, что с нами случится в будущем. Неважно, о каком будущем идет речь. Ближайшем или самом далеком.  Мы бываем очень глупы, когда отчаянно хотим заглянуть в завтрашний день. Представьте, что мы знаем о каждом повороте судьбы. Смогли ли бы мы принять жизнь такой, какая она дана нам свыше? Нет. Люди настолько не хотят верить в фатум, что пытались бы изменить ход событий, даже зная, что все предрешено заранее. Наносили бы себе больше ссадин и глубоких ран, но в итоге оказывались бы там, где было предначертано. Какой бы мукой и вечной драмой казалась бы жизнь, знай мы все наперед.
Рону уже давно не терзало любопытство. Согласитесь, нужно быть больным мазохизмом, чтобы добровольно желать знать, надковырнется ли корка на едва затянувшейся ране. В то же время еще сложнее может быть отказ от веры в возможное исцеление, которое в свою очередь случится только путем неминуемого вскрытия раны. Отодрать с мясом, выдавить гной, залить спиртом до жгучей боли в нервных окончаниях и терпеть_терпеть_терпеть, пока не затянется до конца. Но, скажите, где гарантия, что на коже не останется рубец. Или того хуже, что инфекция попала в кровь и придется отрезать себе пол руки, чтобы сохранить жизнь. Не реззоней ли позволить себе медленно и спокойно умирать, называя это жизнью, в целом, разница не велика. Все эти умозаключения в конец приелись и поутихли, оставляя худенькую бледнокожую девочку крепко стоять на тонких ножках посреди сцены в зале полном любопытных зрителей. Усталый пустой взгляд мажет по окружающему интерьеру, и сознание выдавливает из себя реакции на многочисленные реплики партнера по эпизоду.
- Все в порядке, я не голодна. Я вообще мало ем. Не влезает, - Хрипловатая и почти искренняя усмешка. Рона хорошо помнит, как ведут себя обычные люди, но едва ли может отыскать хотя бы единый момент, когда она не отличала себя от нормальности. Порой ей было стыдно и искренне жаль, что невозможно последовать многочисленным советам и пойти на  поправку. Что ментальные коробки с воспоминаниями невозможно выкинуть на помойку, потому что она тоже находится в твоей голове. И, о, как бы ей хотелось, просыпаться по утрам как нормальный беззаботный человек, не замечать огромных полостей внутри собственной души, меняющих угол наклона тела к земле, заставляющих расходовать уйму сил, чтобы не упасть из-за смещения центра тяжести. – Ничего, думаю, все впереди и вы успеете обустроить тут все к тому моменту, как ты решишься сделать мне полноценную экскурсию. – Слух цепляется за лично-неприличное слово “друг”, и едва Ру представляет себе, как из комнаты выходит сверстник Лиз, приветливо улыбаясь и изображая из себя спутника ее жизни. Но как бы ни было сильно любопытство и аура сакральности вокруг такой информации, Стиллер решает пропустить эту тему, как возможную для обсуждения. В конце концов, наблюдения за людьми в большинстве случаев дают более точную информацию. А судя по словам Лиз, ей придется познакомиться с этим самым другом неизбежно. Что же, Ру к этому готовилась, хоть готова и не была.
Впрочем, на ее тактичное молчание никто особенно внимания не обратил, так как спустя пару секунд болтушка Лиз уже вовсю бросилась обрисовывать довольно мрачный образ своего сожителя. Будем называть его так. И даже, когда станет понятно, чем они тут занимаются в этом недостроенном доме, Ру решила, что не хочет знать подробностей. Ру вообще не хочет ничего знать об отношениях. Извините.
Миловидно улыбнувшись, Стиллер кивнула, когда Лиз бросилась встречать своего знакомого. Таинственность и какое бы то ни было любопытство тут же сменились апатией, с которой Стиллер привалилась к кухонному столу, ожидая маленькой прилюдной казни. Так она себя чувствовала почти каждый раз, когда приходилось знакомиться с новым человеком. Знаете ли, рамки шаткого мирка смешной рыжеволосой девочки были не такими уж эластичными, чтобы без конца впихивать туда новую персону. Но никто никогда не спрашивал, нравится ли Ру ощущение тесноты, хватает ли ей кислорода в помещении без окон, которые были забиты досками, потому что свет жизни бил слишком ярко и портил общую картину пепелища ее души.
Звучный мужской голос с намеками на непонятный акцент огласил пространство, заставляя Ру откашляться и судорожно начать искать себе угол, в который можно было бы забиться и переждать. Увы, с первых его нот, Стиллер стало понятно, что о сверстнике, в самом деле, можно забыть и что сейчас ей придется не выдать ни единого движения мысли, протягивая руку “другу” внушительных лет. Если только он не относится к той категории неожиданностей, когда из-за кулис выходит карлик, говорящий басом. Всякое бывает. Но что бы там ни было, лично Рону оно беспокоило лишь фактом вторжения в ее собственный мир.
Вторая фраза – и приходится навострить уши, потому что на этой кухне больше нечем заняться, а ожидание неприятного события противно давит на грудь, сбивая дыхание. С этой особенностью встречи с незнакомыми персонажами Рона поделать никогда ничего не могла. Кто бы там ни был, он всегда волновалась, нервничала, чувствовала приступы тошноты и общее недомогание. Фу. Забиться бы в угол собственной спальни и никогда оттуда не выходить. Реальность, ну почему ты так жестока. Порой даже непредсказуемо слишком.
Еще раз откашлявшись, Рона нервно дернулась, словив подозрительное еканье в груди. Смешно но, в последнее время все реже приходилось доставать из себя ассоциации, когда взрослые (!) мужчины открывали свои рты в ее присутствии и навевали тоску.
Не начинай.
Не просто отмахиваться от въевшейся под кожу паранойи, но Рона отмахивалась. Старательно забеливала проступающие сквозь побелку черные пятна скрываемой болезни души. Приглушала звуки. Искала зацепки, чтобы не дай Бог не провалиться слишком глубоко в собственную нору, потому что это тоже было чревато. И так каждый раз, приходилось аккуратно ступать по гнилым половицам, нащупывая каждый следующий шаг. Может быть, поэтому она так мало весила? Минутка юмора от душевнобольных.
Но не смотря на то, что галлюцинации стали преследовать голову все реже, иногда случались непредвиденные сбои системы. Но если в любой другой ситуации можно было резко унестись в комнату или на улицу, чтобы подышать и провести курс ментальной лоботомии по-быстрому, то стоя в чужом доме в момент предстоящего знакомства это было не совсем реально. Пусть даже этот суетно вошедший с пакетами дядя только что поверг несчастное создание в состояние коматоза. Секунд так на тридцать. Пока не поставил пакеты на стол, пока не поднял глаза и не столкнулся с ней взглядами, открывая то, что на самом деле приготовила судьба.
Волной жара от кончиков пальцев на ногах к гортани проносится первая реакция на картинку. Легкие беспомощно хватают порцию воздуха, но кто-то наливает в горло раскаленный свинец, стискивая скулы до ноющей боли. Разряд. Тщетно. Ноги онемевают и прирастают к полу, готовые сложиться пополам как поломанные спички, стоит сделать одно неосторожное движение. Сжатая в кулачок ладонь проезжается по крышке стола, покрываясь влажным потом и звуки во рту нерождаются, собираясь в комом на выходе у гланд. Должно быть, это чья-та неумелая шутка? Должно быть, мир снова решил свести ее с ума?
В последнее время все чаще казалось, что суть не причем. Что жизнь играет с ней в  специфическую партию шахмат. Тот самые момент, когда ничтожную пешку загоняют в угол доски, вынуждая шагнуть на верную смерть или откатиться на клетку назад, упираясь в границу поля. Должно быть, кому-то сверху очень весело наблюдать за потугами беспомощной фигурки, способной только шамкать ртом и глотать слюну на собственном языке.
В такие минуты не сразу понимаешь, что именно произошло. И уж точно не сразу можешь определиться с собственными реакциями. Но первое, что диктует изрядно бухнувший адреналином рассудок – не терять лица, выставляя оборонительные ежи вокруг своей крепости. Быть может, если бы не человеческая гордость, не обида, сочащаяся изнутри годами, мы бы только и делали, что умирали от боли и ползали на коленях перед теми, кто предал нас. Только бы вернуть все. Только бы вернуться назад. Только бы испытать это сладкое чувства необходимости кому-то.
Смешок, головокружение, разряд. Её обиды хватит, чтобы выстоять даже такой удар под дых. Тем более такой.
Значит, друг…
- Добрый вечер мистер Кауффманн, - Должно быть интересно видеть, как твоя пациентка изменилась с вашего последнего сеанса. Не хотите ли замерить, дядя, последние параметры и сравнить результат. Еще никогда прежде Ру не находила в себе столько сил, чтобы взять себя в руки и сделаться матово-стальной. Разве что дрожат ладошки, так это легко скрыть.
Она не виновата.
Быстрым испугом в голову. Хочется повести себя правильно. Если, конечно, у такой абсурдной ситуации есть степени морали. Хочется издать смешок, полный сарказма и упрека, но воспитание и желание сохранить свое лицо перед страхом всей жизни берут верх. Берут направление притворной искренности в отношении к ситуации. Ведь именно сейчас, на фоне немца, оставившего её без единого слова, без единого объяснения и обнаружившем себя в доме с новой женщиной, выглядеть святой будет достаточно удобно. Не так ли?
Она не виновата.
Действует плохо. Поэтому туманный взгляд ползет мимо вопрошающей Лиззи, явно не понимающей, что здесь происходит. Хочется попросить ее заткнуться. Закрыть свой рот и не мешать смотреть в лицо Кристиана искренне и с достоинством, которого у Ру никогда и не было.
Губы разжимаются, под напором внутренней чакры с источником силы воли.
Ты ведь не особенно просвещал свою новую подружку да?
- Мы с твоим другом знакомы, Лиз. Мистер Кауффман был моим преподавателем в университете. – Рваной улыбкой по лицу подруги. Пустотой в сторону фигуры Кристиана, решившей изобразить боль всего мира. Лучше бы ему взять себя в руки как можно быстрее. Быстрее, чем из святой матери Терезы Рона Стиллер превратится в оплот цинизма и скажет вслух все, что она думает по поводу увиденного, добавляя свои старые познания, а они явно расстроят милую Лиззи. Она ни в чем не виновата.
Ведь так?
Никто ни в чем не виноват.
- И моим психологом. – Уголки губ дергаются в полуулыбке. – Я рассказывала тебе, что была больна. Помнишь? – Стараясь не смотреть на мужчину, Рона отходит от крышки стола и изображает жест готовности к мероприятию. Ей обещали, что мрачный сосед не останется с ними и не захочет мешать. – Мир так… тесен. – Больше добродушия. Равнодушного добродушия ,способного свести в могилу при желании.
Ей обещали, что она снова сможет стать собой, когда посмотрит в лицо своему страху. И если им всем так хотелось, то, кажется, все произошло только что. Забавное ощущение. Ни сердца. Ни души. Ни паники. Ни удушья. Ничего кроме немых конечностей и пустоты. Сплошная пустота. Везде. И отвращение. Много много отвращения с привкусом ядовитого цинизма. От таких не лезут слезы, от таких хочется улыбаться шире, топтать. Жаль, такие как герр не гнутся, можно не тратить силы. Она и не собиралась.
- Вам что-нибудь помочь или можно подождать в гостиной? – Растерянно и с надеждой. Было бы не плохо не участвовать в семейных приготовлениях. Вообще, Кристиан, не хорошо пускать гостей за кулисы частной жизни. Научись уже однажды. – Вкусно пахнет. – Понадобилась бы целая жизнь, чтобы заставить себя посмотреть ему в глаза. Но три месяца пустоты были даже больше жизни. Точно, больше. Рона прячет руки в рукава, нелепо растягивая свитер, и отсылает комплимент настоящему автору их ужина. Она не собирается ломать из себя безвременно павшую. И будет очень благодарна, что Кауффманн сделает тоже самое. С его маской эмоционального даунизма это будет не сложно. – Преподаете психологию в Хьюстоне? – Она пытается. Она пытается бороться со своим страхом. Похвалите смертницу, подержите за нее кулачки.

5

MOOD:
Ryan Star — We Might Fall

I learned here that there can be no true despair without hope. Feed people hope to poison their souls.

http://media.tumblr.com/03212c51a1ca42f9b3ff2914008969f5/tumblr_inline_ms6d1lilj21qz4rgp.gif
CHRISTIAN KAUFFMANN


Прикрываешь отсвечивающие блёклой краснотой глаза, проваливаясь в мрачные дебри воспоминаний, цепляясь за остатки ярких образов, мутнеющих всё сильнее с каждой перемоткой. Вспоминаешь, как раз за разом повторял что-то о счастливых моментах, за которые стоит держаться. Тонкие ниточки, благодаря которым рассудок способен уцелеть. «Не стоит закрываться от положительных эмоций. Это здоровая боль, которая со временем вылечит вас.» — Что, доктор, выздоровели? Остаётся только истерично смеяться. Над собой, над тысячью пустых слов, произнесённых с такой неоспоримой уверенностью, что тебе верили. Кивали, соглашались и сшивали растерзанные души воедино. Заливаться нездоровым хохотом не наружу, где-то в самом тёмном уголке сознания, чувствуя, как день ото дня он разрастается сильнее, стремительней. И бояться. Видеть в кошмарах то мгновение, когда не уцелеет ничего кроме выжженного пепелища на месте тайника памяти. Почти случилось. Если только не глупая случайность, когда Лиз узнала в Роне потенциальную подругу.
Хотелось бы сказать, что он замечал её черты в случайной встречной на вечерней прогулке по паутине чужого города. Может быть, было бы не так невыносимо пусто, если бы хоть на миг удалось расслышать нотки привычного возгласа или заливистого смеха. Развернуться на броское пятно в толпе, почувствовав иллюзорную близость. Но вместо эпизодических уколов воображения он получил тишину. Абсолютное молчание вселенной, оглушающее до назойливого звона в ушах. Кричи, прикладывай ладони к щекам, пустая трата времени. Это не звук из вне, не издевательский шёпот отчаяния. Глухой свист внутри онемевших мыслей. Но сейчас? Сейчас, когда она стояла в этой комнате, он понимал, что ни одной детали не было упущено. Что-то забыть было до нелепого невозможно.
Прощаться с мёртвыми тяжело. Терять живых? Едва ли выносимо. Словно тянуться к вырисовавшемуся силуэту, но чувствовать лишь прохладный воздух под подушечками пальцев, зная, что не получиться ухватиться. «Это не шутка?» Дернуться, будто от раскалённой плиты, чувствуя, как начинает печь в местах полученных ожёгов. Ты так хотел дотронуться до туманного силуэта, Кристиан, что же ты стоишь, будто скованный по рукам и ногам невидимыми цепями собственных страхов? В груди ёкает нарочно забытым ощущением, разгоняющим ядовитые комки вокруг сердца; и это чувство настолько реально, что в один момент хочется положить ладонь на рёбра, ожидая почувствовать под ней горячие гнойные сгустки. Однако он не двигается, продолжая оставаться в позе полной патетического удивления. Обычно каменное лицо определённо переигрывает, потому что губы не возвращаются в привычную тонкую полоску безразличия и брови не перестают быть изогнутыми, окрашивая образ в подходящие тона. Пьяное сознание чудом выцепляет недоумевающие нотки в глазах сестры, для которой происходящее сроду параллельной реальности, где у Кристиана Кауффманна имеются в запасе эмоции разнящиеся с сарказмом и отсутствующими кивками. Кровь звучно стучит по барабанным перепонкам. Удар. У него получается прочувствовать твёрдую землю под ногами. Ещё один: молоточек неустанно бьёт разгоняя дымку вокруг разума, позволяя осознать осязаемость действительности. Последний звон, и вдох прорывается через спёртое событиями дыханием. Опоздал. Надо было быстрее приходить в себя, собирая по кусочкам треснувший шар притворного умиротворения. Плохой из него актёр, к сожалению.
Что ты, проходи и садись за стол! Несмотря на проблемы с ориентацией во времени с гостеприимством у этого дома всё в порядке, честно-честно, — тихий смешок — ложь, улыбка — ложь, он не успевает произнести ни слова, как подрагивающий голос Лиз раздаётся по кухне, борясь за призрачную иллюзию спокойствия. Зря. Она никогда не видела этого взгляда и именно поэтому уже знает: ничто не в порядке. Стиснуть зубы до скрежета, щелкнуть плотным замочком по чувствительности и терпеть. Может быть, этот спектакль растрогавшейся душонки и вырвался наружу, но надо быть законченным глупцом, чтобы не сдержать в себе порыв кинуться следом, боясь, что сверни она за выступ в стене, растворится, оказавшись последней выходкой воображения перед билетом в один конец. Тот, что с высоким забором и со смирительными рубашками. — Кристиан? — он чувствует, как рукав свитера оттягивают взволнованным движением и резко оборачивается на тёмноволосую макушку. «Возьми себя в руки.» Сглатывает ком, режущий горло. — Дашь мне немного времени? Я объясню. Потом. — охрипшим шёпотом, переходя на немецкий. В подреберье начинает беспокойно колотить. Настолько, что приходится бороться с отчётливо ощутимым желанием наплевать на совесть и необходимость прояснить случившееся перед кем-то кроме своей собственной головы. Кивок согласия, и с губ слетает ещё менее слышимое «спасибо». Очередное «I'm sorry», которое стало впору обыденности в их отношениях. Приходится выбирать по степени важности и, к сожалению, кто-то обязан занять второе место. Наверное, никогда не выходит без потерь. По крайней мере, у него никогда не получалось.
Он хочет улыбнуться, изображая everything is alright, но не справляется даже с полуоборотом на потускневший силуэт, шаг за шагом двигаясь в сторону гостиной. Только бы была на месте. Только бы не показалось. Настойчиво тормозя, чтобы не рвануть с низкого старта. Потому что Кристиан способен поверить в любую несуразицу от громыхающих мыслей, заполняющих всё пространство, перекидываясь на комнату и похоже на весь дом. Половицы становятся участливым предвестником появления, вероятно, ожидаемой фигуры. Слишком она хорошо знает эти бесстрашные повадки выливать истину без подготовки и минуты на передышку. Если только не забыла...
May I? — впрочем, он готов к тому, чтобы услышать мгновенное «нет». Когда пришлось задыхаться в спешке, покидая стены Брайтона, не было ни секунды на записки и объяснения, а когда нервозный бег можно было прекратить, время на письма и клятвы было утеряно. До смешного, потому что, в конечном итоге, даже Генри Норман ответил сухим голосом скептицизма. Славившийся внезапными побегами всего лишь в многомиллионный раз оправдал свой талант безболезненно отпускать моменты прошлого, не привязываясь к людям. «Она не знает.» Останавливается на достаточном расстоянии от обеденного стола, ведомый подобием здравого смысла. «Она ничего не знает.» Скажите, неужели мироздание всё ещё способно обрушивать одно испытание за другим, внимательно ожидая, когда наконец железная спина Кристиана сломится, позволив всей черни выплеснуться наружу? Перед глазами то самое лицо, но значительно осунувшееся и изрядно изменившееся. И дело вовсе не в худобе и бледности. Ведь в самых ненавистных возгласах, в самых болезненных обвинениях было больше чувств, чем в плотно приросшей маске той девушки, что сидела перед ним. Маске ли? — Rona, could we talk? Could you listen to me? Because I have to explain you everything, — быстро, скрашивая эмоциональные скачки и дрожь в связках. Это лишнее. Не сейчас, а лучше — никогда. Что это? Надежда? Он видит только прочную стену, хоть и верит, что пробьётся через неё жалкими кучками слов, которые вынашивал бесконечно долго. Пусть где-то внутри его кидает в истерическом припадке, пусть за клеткой вышлифованного образа «я держу себя в руках» всё сводит от порыва ступить ближе. Это был бы не Кристиан, если бы маленькая сценка раненной птицы на кухне не нашла своё завершение именно там. — I need you to listen to me, — и фразы путаются, мешаются в одну неясную свалку когда-то осмысленной речи. Прочный каркас начинает трещать по швам, однако, как и прежде, он сцепляет бурю в прочный замок, надеясь, что силы на это ещё остались. Он обязан вытерпеть. После всего у него просто нет другого выбора. — Everything that you've seen here... It's not real. I mean, — первая запинка. Быстро сжать веки, порывисто выдохнуть и не позволить реакции произойти раньше, чем он доскажет. Вновь комично выглядящий осмысленный взор. Это единственный шанс, и он готов отправить абсолютно всё на кон, чтобы риск был оправдан. Жаль, что уже нечем делать ставки. — Whatever Liese told you, I want you to know, that she is my sister, — где-то звучит недосказанное объяснение, но ему кажется, что длительному монологу не суждено быть завершённым. Она всё узнает. Достаточно дать одну попытку, и всё соберется в паззл иной реальности. Той, с которой ему приходилось мириться три чёртовых месяца. Врочем, никто не претендовал на первое место по страданиям. Никто ни на что не претендовал. «Только дослушай.» Рваный вдох, не останавливается. — Rona, I know you think that I left you. I didn't. I had to, but I never meant or wanted anything like this to happen. Just give me a chance and I will explain you every single thing. And it will make sense, — на языке обрывается «trust me», но маячок светит красным цветом. Не слишком ли много просьб для одного потрясения? Опять обратно. В тысячи разов, когда он требовал от неё большего. Не бояться. Делать выборы. Справляться самой. Толкал, убеждая: «Ты справишься.» А теперь настало время произносить это самому себе. Глазами перед собой. Кристиан не отводит взгляда, ведомый ужасом потерять из виду хотя бы на миг. События прошлого прочно вбили принцип не доверять греющему душу чувству защищенности перед насмешками вселенной. Доли секунд слишком многое забрали у него, чтобы щедро проверять себя на удачливость. Только не сегодня. Только не после подобного.
You know I am not the kind of person who would lie. I never did lie to you, — на лице проступает едва заметное присутствие внутренней паники. Тише, тише. Не хватало падать на колени и громко выть о неизменных чувствах и коликах в грудной области от одного только присутствия. Да он и никогда не стал бы. Не из гордости, скорее, из уважения к пережитому ней. Впрочем, был забытый фактор эмоциональной атрофии, которая лишь сделала прогрессивный скачок к ухудшению диагноза с тех пор, как Кауффманн переступил в последний раз через порог дубовой двери полюбившегося душе кабинета. Он затихает, внимательно вслушиваясь в гудение во всём теле. Слабыми вспышками мерцает огонёк надежды. Глупой, неоправданной и неподпитанной ничем надежды. Ведь, если после всего пережитого, их всё-таки столкнуло вновь, он имеет право выпустить её из прочно забитой клетки? Шёпотом знакомых интонаций: «Or is this the end?»

6

RONA STILLER

http://savepic.ru/5749377.png   http://savepic.ru/5750401.png

I waited here tonight for you to come
But your love just disappeared
I'm waiting in the dark for miracles
But miracles don't happen here
STONE SOUR - MIRACLES

It’s not real. Everything here… it’s not real. Кажется, во всем это балагане у них все же нашлось что-то общее – отказ восприятия реальности как чего-то нормального, имеющего отношение к ним обоим. Если бы не разность результатов, все могло бы сложиться куда удачней.
Её отпускают. Ватную, трясущуюся каждой клеточкой тела глубоко внутри. Она оставляет на последок мягкую полуулыбку как флаг гордо тонущего корабля. Главное отплыть подальше, заткнуть брешь и продержаться до тех пор, пока все сигнальные маяки покинут зону досягаемости. Пока она не останется совершенно одна в океане абсурда и боли, в который судьба так благосклонна швырнула судно ее жизни.
Незнакомая гостиная с ее подробностями смазывается как факт. Мутные глаза не интересуют детали. Рона ищет обеденный стол, способная, в самом деле, потерять его среди количества предметов. Что вы, сейчас она не видит даже себя саму, не то, чтобы деревяшку, предназначенную для приема пищи. Трупы не едят, если уж на то пошло, но всегда могут изобразить из себя человека, как делают главные герои фильмов про вампиров и зомби. Жаль, что на спецэффекты нет средств, бюджет этого фильма соразмерен дешевенькой мыльной опере, которой не судьба набрать рейтинг на забытом богом телеканале “драма”.
Стул не слушается, не сразу отъезжает на своих твердых ножках. Сейчас они придутся дополнительными опорными точками к плюхнувшимся на него конечностям. Груда бессмысленных косточек, сотканная в скелет рыжеволосой девочки. Такой же никчемной и неуместной, как и все вокруг в нереальном мире спятившей фантазии.
Нет, она не скатится к подобному способу самозащиты, хотя куда логичней было бы довериться рессорам собственной конструкции, чтобы не развалиться на куски. Знали ли вы, что сумасшествие имеет исключительно полезную природу. Раздвоение личин, потеря памяти, тотальное отрицание действительности – все это лишь психологические амортизаторы, спасающие от самого страшного – ухода с этого света в мир иной. Может быть, поэтому сумасшедших в церкви называют блаженными, теми, кого любит Бог. Они сумели справиться со страшным и не нарушить самую трагическую заповедь – лишение себя жизни. Они остались. Они смогли.
Рона не хотела оставаться. Ни здесь, в чужом доме, ни в чужом городе, ни на этой планете, которая сузилась до размеров баскетбольного мяча, глотая расстояния, делая их бессмысленными. Ладони ровно опускаются на стол, в поисках чего-нибудь более реального на ощупь, чем вся эта блажь, заполнившая пространство. Слух  глохнет, но тут же возвращается, когда знакомый до боли мужской голос спрашивает разрешения войти. В своем доме, в своей гостиной. Серьезно? Брось, Кристиан. Не надо.
Непонимающим взглядом сквозь напряженное лицо мужчины. Кем она может считать его теперь, если только не совершено чужим человеком, желающим сказать свое веское слово о том, Рона не знает о чем. Она, правда, не знает. Откуда ей знать?
Тугой ком постепенно рассасывается, но дар речи не возвращается, сминая мысли под прессом событий. В голове так пусто, что хочется выть. Но тело, приближающееся к столу, и тем самым заполняет черепную коробку мятыми картинками. Они мнутся почти сразу, уверенными движениями, с силой, не позволяя цепляться за детали, спасая память заблаговременно. Нет сил, чтобы сделать усилие над собой и повернуть голову следом. Пустым, отсутствующим взглядом, Рона так и остается в прострации, давая знак, что слушает незнакомца вдумчивым кивком головы. Он может говорить, она может слушать, но все это это совершенно не означает, что ей нужна какая-то  информация, что она обязана что-то понимать. Элементарная вежливость к хозяину дома, который благородно обошелся без сцен, как ей того и хотелось. Шею больно дергает нервным спазмом. Ей хочется попросить прощения за свою бестактность, но повернуть голову не выходит до сих пор.
- I need you to listen to me
- You don’t need to explain anything

- Everything that you've seen here... It's not real
- And it never was.

- I know you think
- You know nothing

- I had to…
- You did.
Если бы только она могла успевать открывать рот, их диалог выглядел бы именно так. Но немой рот лишь сгладывал слюну и иногда прихватывал кусочек воздуха, если расширяющийся от частого дыхания нос не справлялся с возложенной на него задачей. Уши четко ловили каждое сказанное слово, но, чтобы здесь не происходило, рассудок был выключен до лучших времен. А значит, все усилия заведомо напрасны, она просто не способна анализировать сказанное, она не хочет быть блаженной, поцелованной богом в конце пути. Не для того так старательно избегала повторного заточения, ломая барьеры и собственные страхи. И объяснять этого она никому не обязана. Как необязан был он стоять здесь и пытаться качнуть параллельную вселенную в зону ее собственного мира. Мира в котором ему давно нет места. Не потому, что выкинули, а потому, что не стало.
В одночасье. Без единого слова. Как будто кто-то прошелся ластиком по картинке ее жизни, оставив лишь пустое пятно для новой карикатуры. На этом месте Рона нарисовала полосы густого дождя, чтобы солнце не било в покрасневшие глаза, не делало мир ярким, обманывая всех вокруг.
Последняя реплика подводит черту под их монологом. Она выслушала, она запомнила слова. Все эти никчемные звуки, срывающиеся с тонкой полоски чужих губ. Каждый день уши слышат сотни таких же попыток коммуникации. С чего вдруг кому-то становиться исключением из правила глухоты и слепоты, умело замаскированных за пониманием и кивками.
- You never… - Пальцы резко бросают многострадальную салфетку, которую, оказывается теребили все время, пока Кристиан говорил. - …did lie to me… - Ладони упираются в крышку стола и тело отталкивается, приподнимается, выпрямляется, теряя надежную опору. – That’s true, Christian. You’re right. -  Неуклюжая плюшевая рыжеволоска спотыкается на ровном месте, но тут же ловит себя и огибает мебель. Внимание рассеивается по комнате, но все же воспаленному рассудку удается вспомнить, что было целью телодвижения. Рона прибавляет голосу громкости, устремляясь в дверной проем – Лиззи, - Громко, отчетливо. На глаза наворачивается пелена слез, и где-то внутри Стиллер понимает, что скрывать их было бы глупо, она ведь еще не сошла с ума, чтобы примерять на себя роль стального человека из сказки про волшебника из страны Оз. Здесь нет волшебства, хоть по словам Кауффмана все не было достаточно реальным. Ру старается говорить членораздельно и спокойно. Достаточно спокойно, чтобы избежать мертвых хваток, вопросов о том, все ли у нее впорядке. – I’m sorry, I should leave. – Ватные руки тянутся к хрупким плечам подруги, успокаивающим жестом проезжаясь по коже. Она ни в чем не виновата. И не обязана смотреть во влажные глаза. Но обязана сделать вид, что все в порядке, потому что Рона уверенно касается губами щеки, не подавая признаков желания объясниться или сделать что-либо еще. – I’m really sorry, - Еще раз, уверенней, прямым честным взглядом. Одна слеза нетерпеливо срывается по щеке, и Рона спешит отстраниться – It’s okay, - Кивок головы, разворот – Я позвоню тебе завтра. – Слабо, не понимая, насколько лживыми были эти слова. Насколько призрачным было это завтра. И было ли вообще.
Сердце заходится в тахикардии, и Ру прибавляет шаг, чтобы не начать разваливаться прямо здесь. В чужой гостиной. В чужом городе. При чужих людях.
Ей очень хочется домой, в Бостон. Обнять мать, посидеть в кабинете отца. Ей хочется найти хоть что-то значимое. Хоть что-то, что будет реальней этого фарса, фальши, фарша, в который превратилась ее жизнь в итоге.
И хотя силы были на исходе всех возможных пределов, Ру останавливается, когда силуэт Кауффманна мелькает статуей, примерно на том же месте в гостиной. Еще одно “спасибо” за show no drama. Нервно оглядывается назад, должно быть Лиззи обладает меньшей выдержкой, чем ее друг, брат, сват или кто он там был в итоге. Ей бы не хотелось свидетелей этой немой сцене, но жизнь не спрашивала никогда, так что…
- I’m not dying,- Слезы друг за дружкой побежали по коже, но Рона держалась до конца в своей оболочке адекватной действительности. - and nobody died. - Она обманула собственную мать, готовую сутками вслушиваться в звуки из ее комнаты и установить по дому камеры. Сейчас речь шла лишь об одном сбежавшем немце. Не так уж и сложно. Теперь. – You don’t need to be sorry if someone get hurt. Everyone should blame yourself for expecting too much, right? - По полу до двери, прибавляя шаг. Если бы Ру могла раствориться в пространстве. Если бы она могла побежать так быстро, чтобы убрать свое тело с территории чужого двора. Если бы она могла хоть на секунду избавить себя от параноидальной мании преследования и не предчувствовать неминуемую смерть, если у опытного доктора вдруг не хватит ума не ломать комедию, а сказать ей спасибо за прерванный спектакль.
Ноги запекли. Быстрее. В ушах загудело и вперемешку с ветром казалось невозможно понять, что происходит позади. Она и не хотела. Охваченная каким-то паническим страхом, разгоняющимся до беспредела сердцем и паникой на грани истерики, Рона практически перешла на бег, зажимая педаль тормоза изо всех сил, потому что нормальные люди так себя не ведут. Ей могут заметить, отличить, уличить во лжи.
Мысли чередой принялись перебирать возможные варианты следующих нескольких часов, которые нужно было провести где-то вдали от дядиного дома. Что-то не слишком людное, не угрожающее жизни и дающее возможность заняться тщательной лоботомией. Брусчатка под ногами не хотела кончаться и этот путь был подобен бесконечной агонии, самой страшной муке, когда еще не знаешь, переживешь ли этот шторм or is this the end?

7

PLAYING:
Tyler Wood — Let Her Go

You see her when you close your eyes,
Maybe one day you'll understand why
Everything you touch surely dies.

And you let her go (oh, oh, ooh, oh no)
And you let her go (oh, oh, ooh, oh no)
Will you let her go?

http://media.tumblr.com/03212c51a1ca42f9b3ff2914008969f5/tumblr_inline_ms6d1lilj21qz4rgp.gif
CHRISTIAN KAUFFMANN



Нещадно смотреть, как твоё тело постепенно превращается в немую безжизненную статую, неспособную выделить ни одной эмоции из смешавшихся в однобокое безразличие ко всему миру. Чувствовать, как остатки чего-то не до конца омертвевшего выходят наружу редкими проблесками пробуждений от бесконечной череды однообразных событий. Постепенно эти моменты пребывания в сознании становятся всё реже. Удивительно, как положительный прогресс может быть скрашен одним единственным днём, решением, неосторожностью. Пустой, треснутый сосуд. Сколько не лей, сколько не пытайся залатать дыры, он словно на зло находит способы вновь оказаться наедине с собственной тишиной. Систематически, он с больным интересом находил ухудшения, выискивал новые царапины на тонком стекле затасканной душонки, свыкаясь с мыслью, что когда-нибудь просто не останется нетронутых участков, чтобы появиться следующим. И как бы он ни изображал из себя кремень, who can handle it, день за днём крошечная мысль о том, что когда-нибудь он просто-напросто не сможет ничего почувствовать, разрасталась до размеров актуального ночного кошмара. Бояться нечего, Кристиан. Настало время маленьких чудес, которые, к сожалению, ты вряд ли будешь в состоянии оценить по достоинству.
Его будто выпотрошили, а затем лёгким движением руки наполнили до краёв, вовзращая на стартовую точку отсчёта. Полагал, что недолго осталось до того, как про грудной клетке пройдётся последний спазм? Получай же. Каждый импульс, который когда-либо касался сознания. Каждый укол в подреберье. Каждое перехваченное дыхание. Без предупреждения, ледяным потоком всё возвращается на свои места, перенося в прошлое. За несколько секунд до тех пор, пока всё не развалилось к чертям собачьим. Но, знаете, что самое страшное? То, чего не мог предвидеть ни пытливый ум, ни пессимистично настроенный скептик, уверенно отметивший, что нет злосчастного worst scenario, к которому бы сердце не было готово? Никто не дарил билета на двоих. Никто не обещал, что конечный пункт назначения будет носить одно и то же название. Их пустили по разным путям, и сейчас, когда на каждое своё слово, Кристиан встречал неизменно мёртвое выражение лица, становилось всё сложнее разглядеть очертания соседнего состава, неспешно пропадающего из поля зрения. Осечка вышла с откровениями, huh?
Взор улавливает движение. Не дергается ни на миллиметр, насильно прибивая разом потяжелевшие стопы к прохладной поверхности пола. Не имеет права. Как бы ни хотелось, как бы ни болело внутри. Она оступается, и вся выстроенная схема непосягательства на личное пространство рассыпается, как карточный домик. Привычная реакция поймать. Зря. «Господи, пожалуйста.» Сжаться в тугой ком, не позволяя ударяющим кровью по вискам чувствам выливаться наружу. Сжать кулаки до белых отметин на косточках. Сцепить челюсть, запрещая издать звук, произнести слово. И слушать, слушать, слушать. Не оборачиваться, но словно осторожно ступать следом за любым шорохом, всякой интонацией, доносящейся едва уловимыми нотками, разрастающимися полноценным оглушительным эхо, благодаря стараниям подсознания. К щекам подступает непривычный жар. «Всхлип?» За которым следует неоспоримое подтверждение. «Just let her go.» Разрастается едкий шёпот внутреннего голоса, отравляя организм. «You can't change a god damn fucking thing.» Словно чужой смех раздаётся раскатами грома по ушам. За несколько секунд до того, как входная дверь хлопнет, он обещает себе не поворачиваться. Он обещает хотя бы раз в жизни попробовать поступить иначе. Перестать хвататься за иллюзорные возможности, потакать проклятому навязчивому желанию всё исправить. Что лечить, если ничего не осталось? Кому прописывать лекарства, если когда-то полное сил сердце напоминает скорее неудачную породию на дом, в котором некому больше жить? И на треклятое мгновение Кристиан допускает мысль, что сможет справиться с единственно верным решением. Половица чуть поскрипывает. Шея машинально поворачивается в сторону постороннего звука, улавливая лишь рыжую вспышку в дверном проёме выхода, растворяющуюся за хлопнувшим барьером. В конечном итоге, он всегда проигрывал своим высоким идеалам и громким обещаниям. Не вышло. Самое время оправдаться приевшейся фразой: we're only human.
Он ещё успеет проклясть себя за каждый последующий шаг, который будет делать в сторону удаляющейся фигуры. Порывисто дышит в такт её нервозному полубегу по гравию, не находя в себе мужества остановиться и прекратить бессмысленную погоню за тем, что могло быть исправлено только в чертогах его разума. Не помнит слов Лиз. Не помнит сказал ли хоть что-нибудь, прежде чем выскочить следом за Роной, пребывая в подобии нетрезвого забытья. Что ты собираешься говорить ей, Кристиан? Ты ведь даже не смог повторить тех «исключительно действенных» фраз, которые вынашивал месяцами, но отчего-то отчаянно рвёшься за ней, начиная наступать девушке на пятки. Почему? Почему, чёрт тебя дери, в тебе не меркнет эта болезненная вера переиначить действительность. От лечения душевнобольных, кажется, он переходит к глобальной реанимации неприглядной реальности. Жаль, никто не предупреждал, что составляющие начнут яростно сопротивляться.
You never expected too much, — без прелюдий, вроде «остановись», «выслушай». Время аудиенции кончилось тогда, когда накопленные причины вывалились сплошным неразборчивым текстом, написанным трясущейся рукой. Теперь он просто жалкое подобие моралиста, готового стать палачом в гонении за едва уловимым «могло бы закончиться иначе». — Rona, how could I ever want to hurt you? How could I ever do it on purpose? — пытаясь перекричать шум от подминаемых подошвой камешков. — Мне поставили ультиматум и это было единственным способом избежать твоего исключения. Я пытался, господи, неужели ты не веришь, что я не пытался предупредить тебя? Найти тебя? Всё это время, я думал, что никогда больше тебя не увижу. И это было невыносимо понимать, что я больше никогда тебя не увижу. Никогда не найду. — он начинает задыхаться, сбиваясь с размеренного ритма выливающихся слов. Комично со стороны. Он как умалишённый, помешавшийся не даёт проходу несчастной жертве обстоятельств. Не стоило говорить с темноволосой приветливой девочкой. Не стоило соглашаться на дружеские ужины. Не стоило, если ты хотела остаться наедине со своими гноящимися ранами. Неровный вдох. Рваный выдох. Практически догоняет, но не разрешает себе протянуть руку в попытке остановить. Хотя бы с этим-то он сможет справиться? — Неужели в лживость всего, что было, тебе поверить гораздо проще? — и, кажется, он перестаёт следить за последовательностью мыслей, выливая их одну за другой в хаотичном порядке. Наверное, это был риторический вопрос. Конечно, проще, иначе, зачем ей ещё бежать тебя, как от поражённого чумой? — I can't lose you twice. — связки наконец-то познают долгожданный срыв, добавляя излишней хрипотцы интонациям.
Стоп кран всегда срабатывает неожиданно, вклиниваясь визгом здравого смысла, который заставляет замереть. «But you did, right?» Щемит, пронимая нутро нарастающим колотуном. Едва способный сконцентрироваться на чём-то взгляд в спину? В лицо? Пустоту? Тяжело разобрать, когда начинаешь постепенно тонуть в наваливающимся на плечи осознании. Он уже не уверен, что всё это время кричал, обращаясь к ней, а не рыком отчаяния в воздух, проклиная небеса. Не уверен в адекватности происходящего, и меньше всего готов поверить, что это не затянувшийся розыгрыш. Сколько раз он молил наконец-то разбудить его от затяжного плохого сновидения? Раскрыть глаза, оказавшись в том параграфе жизни, который оставался единственным that made sense? Но чем сильнее ощущается груз окружающей действительности, тем отчётливей прорисовывается невозможность магического разрешения проблемы билетов в разные концы. Может быть, поэтому, поддаваясь лёгкому ознобу, разливающемуся по поверхности кожи, у него хватает сил только на тихое: I'm sorry. Без надежды стать услышанным. И это внезапно становится единственной логичной фразой, после неудачного решения Генри Нормана отправить девочку к нахваленному специалисту. Ведь, в конечном итоге, это всё он. Вечно борющийся с ветреными мельницами Кристиан. Sad kid, broken soul, который нашёл свет в неуклюжей студентке, и так отчаянно цеплялся за него до самого финала. Не думая о последствиях, не страшась возможных исходов, и уверенно обещая ей, что ничего подобного никогда не произойдёт. Где твои несгибаемые обещания?
Еле ощутимым прикосновением касается мокрого пятна под глазами. Серьёзно? А он думал, что выжал из себя всё возможное тогда, когда провожал тамбур на кладбище. Выдыхает через подрагивающие губы, успокаивая бешеный стук моторчика о клетку из рёбер. Бездарный театр одного актёра, который Кристиан наконец-то прерывает. Достаточно издевательств и рисунков радужного будущего, которое он не способен подарить, просто потому что he is a failure. Always was, always will be. Единственное остаточное — бессилие перед необходимостью перестать вглядываться в хрупкий силуэт, который, велика вероятность, станет последним воспоминанием о Роне Стиллер. Жаль, что ему нечего предложить мирозданию, чтобы получить обратный билет. Кучка пепла. Не очень богато, да?

8

RONA STILLER

http://savepic.ru/5749377.png   http://savepic.ru/5750401.png

Will you break when you realize I'm gone
Counting days until the season you move on
I'm having doubts if you can still feel me at all
Out here looking on while you're falling in love
Silverstein – To Live And To Lose

It’s not real. И как в страшном сне, где точно знаешь, что откроешь глаза, и все исчезнет, но не можешь сделать этого. Мир вокруг предстает одним невнятным пятном, смазанным неаккуратным эффектом blur. Голова – думай. Выдай хоть какую-нибудь здравую идею, перестань опускать на дно памяти, возвращать флэшбэками назад в прошлое, которое давным давно кануло в бездну.
Легко ли? Три месяца. Мало ли? Для чего? В результате чего?
Они не были в ссоре. Они не думали друг о друге как о возможности, которая была бездарно растрачена чьей-то ошибкой. Ей не надо было искать вину в нем или в себе. Его просто не стало. Рядом, далеко. Не стало. Без слов, без единой зацепки для понимания. Для того, чтобы вычленить причину и следствие. Где она ошиблась? Что она сделала не так? Кроме того, что влюбилась в своего преподавателя, посрамив честь всей своей семьи. Все это было подано именно так. Развращением, пошлостью, гадостью. Долбили в уши, тыкали носом, говорили гадости. До тех пор пока даже мочалка в ванной не приобрела глубинный смысл, сдирая с кожи слой грязи.
А как правильно? Никто не рассказал. Когда не стало Джоша, происходило тоже самое. Джош не был подходящей парой, Джош портил все, включая Рону, а потом лишил себя жизни, определенно, не думая о ней. Может быть Престон? Совершенно чужой по сей день человек, пытавшийся расковырять ей душу лжезаботой, говоривший слова, не имеющие ценности. Она до сих пор не знает, чем этот человек жил и дышал до нее. Помнит лишь бутерброды в доме тетушки, спасенный аквариум и хриплый голос, говорящий, что любовь – это еще не победа. Не ее победа, по крайней мере. Я люблю тебя, Ру, но я должен видеть постоянную борьбу. Забавно, но из всех возможных претендентов, Эндрю в самом деле мог бы понравиться ее родителям, потому что обладал теми качествами, что были способны прельстить мать. Взрослый (в меру), ребенок (в меру), постоянно одергивающий Рону за матерные слова или слишком неадекватное поведение. Отличная альтернатива родительской опеке, новая чуть более просторная клетка. Тогда она этого не понимала.
И каждое утро приходилось просыпаться с этим ворохом домыслов. Пока однажды причины поступков перестали иметь значение. На смену им пришла перспектива, благодаря понуканиям и морали на тему “как должно быть”. Должно быть, чтобы тебя не сдали в больницу, чтобы посмотреть, можно ли вылечить твое безумие, Рона.
У нее никогда не получалось разобраться в том, чем она хочет заниматься. И беготня с диктофоном это точно не то, что могла бы вынести пугливая закомплексованная дурочка вроде Ру. Вот кататься по полу в кабинете Кауффманна у нее получалось лучше всего на свете. Но развлечение не может быть вечным, как делу время, потехе час. Она бы никогда не смогла заменить ему какую-нибудь smart women, не опозорившую бы такого авторитетного человека на праздничном ужине среди взрослых людей. В конце концов, вы только представьте, как эти двое решать выйти в свет. Кто первый признается себе, что эта картина выглядит смешной. Суровый скуластый нацист, пропускающий немецкие реплики и маленькое посмешище, не знающее, что локти на стол класть не прилично. Отец и неродная дочь, оставшаяся в наследство от мертвой жены, вот это больше было похоже на правду. И не надо спрашивать, откуда в голове такая абсурдная ассоциация. Будет абсолютной ложью сказать, что Роне легко давалась идентификация их союза где-то вне стен тесного кабинета, где никто не видел её нежности и помешательства. Да. Помешательство, вот что это было. Да. Наверное. Да… Но даже оно было лучше, намного лучше пустоты, окутавшее сердце, когда Кристиана не стало.
Мозг ловит мысленное “what!?”, когда сквозь время запоздалое объяснение причин произошедшего являет себя наружу. Грудную клетку сдавливает, силы кончаются, ноги перестают двигаться так быстро и тело вынужденно тормозит. Она все еще не находит в себе сил собрать мысли в слаженный ответ на драматичный монолог, не видит смысла. До тех пор пока одна неудачная фраза, сказанная все тем же родным голосом, не вырывает изнутри крик боли.
- Да кто ты такой, чтобы определять мотивы моих поступков!? – Остановка по требованию. Ступни прирастают к земле. Глаза ловят тихое “прости” и приходится обнаружить себя со слезами на глазах, беспомощную. – Доктор, я знаю, почему ты чувствуешь себя плохо?... – Вопрос не требует ответа. Мотнуть рукой, лицом полным непонимания и отчуждения, зыркнуть прямо в душу, игнорируя недавнее желание укрыться от прямой встречи взглядами. – Who are you, Christian?! Do you know the answer on that simple question!? – Попытка человека напротив шамкнуть ртом прерывается жестом “shut up”, потому что теперь настало ее время говорить. Голова еще не знала, что слетит с губ, и это ужасно, когда абсолютно не контролируешь себя, вообще не понимаешь, что происходит. Теряешь лицо, превращаясь в якобы вещателя истины. Но на этот момент Роне кажется, что она непоколебимо права в своих суждениях и… - You are a runner! - …диагнозах. – Runner for life. That’s who you are! – Брови сползаются у переносицы, слезы подсыхают на ветру и перестают катиться по щекам. Палец тыкает в направлении фигуры мужчины. – And I need no proof to say that before I came today you were the same broken person who carefully tried to clean up his life from bad dreams. The man I met year ago did the same damn thing! – Рона делает паузу, и разводит руками. По ее мнению этот вывод должен был натолкнуть Кауффманна на маленькое осознание бессмысленности его бытия, независимо от ее нетленного присутствия, но на случай, если данного утверждения было недостаточно, она добавляет. – Ты как… маленький испуганный ребенок, задавленный реальностью! И я понимаю, почему тебя потянуло именно ко мне, к такому же ребенку! But… Chris, you know, 37-years-old-child is a little bit abnormal. And you could say that you’ve tried to protect me, but in fact you just protected yourself from a great responsibility. Didn’t you? – Усмешка, холод, пустота. Под кожу ползет ледяной озноб. Рона чувствует, что останавливаться было нельзя, что все повисает на тонкой грани, но все же отчаянно пытается собраться с силами и быть большой девочкой. У нее ведь получалось. Целых три месяца получалось. В чем дело, Ру? Почему плечи слабеют? – You fucked up your life! You fucked up everything that you had because you pretend to be a sad mask of a man without chance for mistake! – Полшага назад и тупое мотание головой. – So whataya from me now when I became the person you wished me to be!? -Ладони с новой силой пускаются в дрожь. Переходя на строгое обращение, она понимает, что психика растягивается как старая резинка и предупреждающе трещит по швам. Слезы высыхают окончательно. Голова судорожно ищет ниточку, за которую можно зацепиться и не сойти с ума, неважно, как сильно слова отбрасывают назад от истинной сути проблемы. От того единственного, чего всегда хотелось на самом деле.
По крайней мере, говоря все это громко и вслух, Рона могла быть уверенной, что не она поступает не верно. Не она. Не она. Не она. – What. Do. You. Want. From. Me? – Практически по слогам, как маленькому. Голос ломается и на глаза накатывает новая волна. – And all this...- Она указывает на его заплаканное лицо - …what for? – Еще один щелчок. Прямо по линии стыка: шов не выдерживает. Полным непонимания взглядом, снова в душу. – Моя семья никуда не делась. Меня так же ведут на привязи, так же заставляют  быть не_собой... Тайные прогулки по городу до нового переезда по их желанию тебя устроят?  Ради моего будущего. Ради моей репутации, Кристиан, huh? What do you want, fuck...? – Скрываясь на еле слышный шепот, когда взгляд теряет фокус. Еще одна пауза, еще один слишком прямой взгляд. Силы заканчиваются. – I did not understand... What. Does. Everyone. Want. From me???  – Вхлип как выстрел, дальше уже некуда – How should I really look like in the eyes of the whole world!? WHAT DO YOU WANT IF I'M DEAD ALREADY, FUCKERS!!  – Она уже не понимает, что перешла на истерический выкрик. И не замечает, как рывком бросается вперед и отвешивает пощечину человеку перед собой. Ладонь тут же отзывается пекучей болью, но рассудок не отдает себе отчета в произошедшем еще несколько мучительных секунд. Перед тем, как накрывает осознанием.
- Sorry... - Перед глазами резко мутнеет. Ноги подкашиваются. Тельце сгибается, заставляя рушиться вниз, на корточки. Трясучкой, объятием себя за плечи она пытается удержаться за соломинку, пытается, пытается, пытается. Так нельзя делать, Рона, так делают больные. Так нельзя. Тебя опять сдадут в психушку, слышишь, поднимайся. Wake up, Rona.
Больная, выжженная, пустая, абсолютно лишенная всякой на это силы, она пытается услышать голос разума в плотном вакууме сознания. Так уже было в самом начале. Она сможет встать снова. Но сквозь пелену слез ей вдруг кажется, что мужчина приближается, ей кажется, что он пытается ее коснуться, хотя глаза не видят ровным счетом ничего, но ощущение липкого страха давит гулом на барабанные перепонки. В такие моменты кажется, будто кто-то внутри наматывает твои жилы на кулак, разрывает тело в разные стороны. И кажется, что одно прикосновение способно убить. В самом деле способно. Реакцией  – из горла вырывается новый больной вопль, в котором три слова “don’t touch me!!” мешаются в общую кашу и уродуют воздух отсутствием адекватности в этой картине. Уши закладывает, на глаза наплывают черные пятна. БАМ БАМ БАМ. ладони соскальзывают с колен, и под весом тела Рона опускается на четвереньки, проезжаясь по камням тонкой фарфоровой кожей, сдирая до крови. Знакомая картинка, Кристиан? Знакомая?

9

PLAYING:
Birdy — Not About Angels

How unfair, it's just our love
Found something real that's out of touch
But if you'd searched the whole wide world
Would you dare to let it go?

http://funkyimg.com/i/Knzp.gif
CHRISTIAN KAUFFMANN


This is the end. Занавес закрывается. Освещение меркнет. Спектакль окончен, и зрители постепенно расходятся по домам, оставляя затёртый зал наедине с собственной тишиной. Бесполезный жест, призывающий заткнуться. Он не заговорит, не попытается перебить и вставить свою неоценимую лепту в истерику. Сейчас, потом. Достаточно однобоких бесед в исполнении педантичного немца на сегодняшний вечер, потому что есть все шансы свести ими кого-нибудь в могилу, и неизвестно, кто из них помрёт в первую очередь. Прямым взглядом, как и секундой раньше, когда фигура отдалялась в попытке сбежать от теперь «чужого». Телесные реакции своевременно успокаиваются, прекращая разом набор из бессмысленно подрагивающих пальцев и мокрых пятен под глазами. И только отчётливое жжение в области сердца напоминает о Роне Стиллер, которая была достаточно непредусмотрительна, чтобы влюбиться в человека, который всю жизнь пытался найти утерянного мальчишку из прошлого. У него почти получилось, и ключевое слово здесь — почти.
Ты ведь знал, Кристиан. Знал, когда в спешке перебирал ботинками по центральной аллее главного учебного корпуса, что перечеркиваешь всё дорогое, что когда-либо у тебя было. Ты обещал себе, что найдёшь её, всё исправишь на лад несбыточных надежд, но уже где-то в глубине души чувствовал — провалишься. Не хотел верить, закрывал глаза на очевидную правду. Словно нацепив шоры, продолжал за что-то бороться. Получилось? Одно за другим в него вылетают гневные возгласы. Не в первый раз. Не новые истины. И хочется спросить: «Зачем?» Хотя, впрочем, он знает. Жаль, что понимание причин не даёт иммунитет к ударам по больным местам. Свежие царапины по стеклу души, и никаких промахов. По крайней мере, значит, она видела его настоящего. It means that he let her in.
Перед глазами испуганная девочка из воспоминаний, также яростно одаривающая его откровенными определениями. Он позволил панцирю дать трещину. Он наплевал на общественные нормы. Но, пожалуй, самое важное — на мгновение ему было всё равно, что произойдёт, если он перестанет давать отпор эгоистичному желанию. «Что если они узнают?» — бесконечным, надоедливым повтором страха, отчётливо читающегося в хрупкой невысокой фигуре. Ему казалось, что это будет худший вариант. Он думал, что защищает хлипкий мир от разрушения. Ведь он бы рухнул, не стоит сомневаться, потому что люди никогда не были снисходительны к чем-то, что казалось им непригодным для существования. Рона была права абсолютно во всём за исключением одной маленькой детали. Он не боялся ответственности, как и не боялся разрушить свою жизнь. Их убило больное помешательство Кристиана на спасении всего мира, вопреки мольбам внутреннего шкурнического голоса. А вселенная, как вы понимаете, значительно сузилась с момента определённых событий в домике у океана. У него не было будущего, у неё было. Интересно, какого осознавать, насколько сильно ты просчитался в своих выводах?
Разряд. Пациент открывает глаза, а на тёмном экране появляется первые признаки пульса. Щека горит. Хватит. Теперь он отчётливо слышит эту просьбу в её действиях. Не слишком быстрая реакция, сожалею. Но поздно порицать себя за то, что позволил очередному импульсу накрыть с головой. Кажется, время прекратить тянуть её за собой в никуда начинает поджимать, пока он сопротивляется. Не замечает, но сопротивляется, бросаясь к ней, когда Рона, будто сломанная, летит на камни. Вовремя слышит напоминание отчётливой командой не прикасаться, сокрушаясь рядом. Прямо как в старые добрые времена, не так ли? Только навряд ли Стиллер отказалась бы от того, чтобы добрый доктор не выбирался из пучин морской воды. Вряд ли бы стала жаться и искать в нём недостающей крепости, огораживающей от кровожадных реалий.
Какого ощущать себя впервые растерянным? Это не паника, это не клинический случай, который можно вылечить простыми командами, о которых гласят многочисленные пособия по оказанию первой помощи. Реакция на него. На проклятого жертвенника, который возомнил себя вершителем судеб, способным решать за двоих. Гадкий ком, подбирающийся к самой гортани, навязчиво жгущий изнутри. Останься он за дверью — этого бы не произошло. Но с верными выборами у нас всегда были значительные неполадки, так что не стоит удивляться новому параграфу сожалений в копилку ошибок. Не то что бы это было слишком неожиданно. — I didn't want you to be anything, — негромким голосом, заглушая в с себе прежние позывы, результатом которых стала развернувшаяся на глазах сцена. Но ведь она уже знает немое дополнение. Она самостоятельно произнесла его мгновением раньше. Печально, что на самом деле, защищать надо было только от своего безумия, не поддающегося никакой терапии.
Хмурит брови, вытирая рукавом совершенно ненужное напоминание об устроенном представлении. Забавно, Рона. Ты так уверена, что он тот же самый разбитый мужчина, но ты не видишь главной нестыковки: тот человек не был живым. Усилием воли он превратил себя в бездушный кусок мяса, который боялся чувствовать. Потому что за искренними улыбками и громким смехом всегда приходила боль и разочарования, от которых он так долго и упорно прятался. Человек, которым ты его узнала, не дёрнулся бы с места. Он бы отпустил. Потому что так проще. Потому что так не приходится слишком долго мучаться. И вся эта неприступность — результат потери кого-то дорогого, кому, как ни тебе, знать это ощущение? — I wanted you. — чётким ответом на жирно выделенный вопрос. И с первого осознания этой больной потребности в человеке, Кристиан предвидел, что без жертв не обойдётся. Но не с её стороны. Так не должно было быть. Он был обязан их оградить от нападок внешнего мира. Но как, если не смог вытянуть даже себя? «Замолчи.» Остановись, Кристиан. Это не важно. Ничего из этого ей не нужно.
У тебя кровь, Рона, — пробиваясь через истерику, неизменно тихо продолжает Кауффманн. От высокого к проблемам насущным. Не приближается, прожигая согнувшееся тело пристальным взором. Они словно застряли в каком-то настойчиво продолжающемся кошмаре, где у каждого собственные палачи. В страшных снах он видел, как перенесёт потерю, как почувствует себя беспомощным, как будет желать помочь, но не иметь возможностей. Добро пожаловать в неприглядную реальность, где высматривая трещины, вселенная выжидает момента, чтобы нанести сокрушительный удар под дых. Suffer bitch, потому что ведь именно этого ты хотел, когда сорвал выключатель непривычной тебе эмоциональности. — Надо встать. — непоколебимым размеренным тоном говорит мужчина. Чинно ждёт, пока заметит в ней проблеск завершения. — Продезинфицировать. — на всякий случай, добавляя, чтобы предупредить о намерении вернуть в чужой дом, от которого бежала, будто увидела в нём призрака. Отчасти, так и было. Впрочем, если он встретит сопротивление и здесь, то был вариант попросить Лиз вынести аптечку на улицу. Да, больные поиски решений на любой «неожиданный» поворот стабильной чередой приходили в голову. Nothing ever changes, Rona. Он просто опять понимал, что именно может спровоцировать покалеченный общий вид и изрядно вымотанное выражение лица. И, слёзно обещая себе не повторять погрешностей минувших дней, с предвкушением готовился вновь в них вляпаться. Поздновато для глобальных изменений в тридцать семь лет, увы.
Сердце, успокойся. Лёгкие, прекратите. Достаточно напоминать об ощущениях, которые вызывала рыжая макушка, даже когда всё вокруг разбивалось вдребезги. Откуда ты знаешь, Рона, что ему нужна была достойная его каменных лиц и сарказмов женщина? С чего вдруг ты так убеждена, что ему было дело до званых ужинов и до того, как смотрелась со стороны чудная парочка, похожая на отца с дочерью? Какая разница, сколько косых взглядов будет отпущено в их сторону, если он наконец-то перестал чувствовать себя пустым? Да наплевать, Стиллер, ей богу. Единственное, чего он бы не перенёс — видеть, что ты согласна с этими порицаниями, что ты просто ждёшь, когда сможешь сказать «перебесилась», подводя черту затянувшемуся помешательству. Он бы всё сделал, чтобы произвести глобальную промывку мозгов общественному мнению, но подобное было не под силу даже нашему психологу. Не поэтому ли они сейчас оказались здесь, исполняя драматичный сценарий небес?
Глубокий вдох, как пинок решимости. — Попробуй подняться. Камни холодные, — чтобы обойтись без неожиданностей. Он привстаёт на одном колене, игнорируя воспоминание о просьбе, что обрушилась рыком после первой попытки коснуться. Без лишних сомнений берёт за плечи и порывистым движением ставит на ноги. Сознание учтиво замечает перемены в простоте манипуляций со слабым организмом. Оказывается, она сумела стать ещё легче. Сейчас подходящий момент для того, чтобы зарядить вторую пощечину, достойную непослушания. Их он не страшился. Отвешивай, сколько влезет, в конечном итоге, он молча стерпит или увернётся. Многолетняя детская тренировка, ничего личного.
Мысли не прекращают гудеть. Дотянулся. Не сошёл с ума. Не приснилось. Только что это изменило?

10

RONA STILLER

http://savepic.ru/5749377.png   http://savepic.ru/5750401.png

Это был неравный бой
Между небом и людьми
Между сердцем и судьбой
Под названьем се ля ви
Победитель будет прав
Проигравший просто жив
Остальное лишь игра
Под названьем се ля ви

Она устала. Она слишком долго прятала свою усталость глубоко внутри, чтобы оказаться достаточно прочной тельцем и не разлететься на куски, когда внутренности магнитом притянет к своим полюсам.
Вспышка проходит быстро. Быстрее, чем это было бы, отмотай кто-то время назад. Взгляд яснеет и нелепая картинка перед глазами заставляет вернуться в реальность. Ладонью по камням, намереваясь оттолкнуться. Кто-то тянет за плечи вверх, устанавливая на поверхности земли как тряпичную куклу. Много ли надежды на то, что устоит?
- Прости, - Все еще пустым взглядом, все еще мимо. Мимо его встревоженного лица, мимо ряда деревьев на фоне, мимо полотна домов на сетке города, мимо целого мира. – Все в порядке, - Она чувствует, как буря эмоций, окативших с ног до головы, пенящейся волной отползает назад в море. Как грязь и кусочки мусора неприятно прилипают к коже, оставляя запах соли. Ресницы неприятно стягивает подсыхающей влагой, и хочется умыться, чтобы глаза перестали печь.
- Я в порядке, - Еще раз, тряхнув спутавшимися волосами. Наверное, она выглядит очень нелепо с потекшей тушью на щеках. Шмыгает носом, ощущает мелкий противный озноб. Это не она только что падала на колени, и не она сдавалась перед выходкой судьбы, ведь так? Хочется обмануть себя и смыть тень позора с лица, но, увы, пекущие царапинки на ладонях напоминают о произошедшем, тыкая носом в собственную оплошность.
Рона цепляет пальцами края свитера на рукавах и пытается стереть последствия катастрофы. Неприятно быть маленькой сломанной куклой, не подлежащей ремонту в руках искусного мастера по починке детских игрушек. Он смотрит на тебя с особенной грустью, не решаясь сказать, что не может помочь, но ему очень хочется. Ей тоже хочется быть целой, шевелить конечностями и радовать людей своей яркой головой, но то, чего мы хотим, не всегда то, что мы можем сделать. Так бывает, Кристиан, понимаешь?
- Я не… - Первая попытка посмотреть на лицо немца. После бури внутри все еще пусто и немо, достаточно для того, чтобы хватило сил не_чувствовать ничего кроме легкого вечернего ветра, облизывающего пылающую кожу. – Не хотела, - Мотает головой, кивнув на чуть изменившую цвет щеку. Да уж, меньше всего на свете ожидаешь от себя, что кинешься бить людей. Пожалуй, такое с Роной случилось впервые. Она и не знала, что после своя же рука болит не меньше щеки твоей жертвы. И теперь вы словно бы связаны очень особенной нитью, испытываете одну и ту же боль. Как символично.
- Я вызову такси.
И равнодушно и отстраненно Ру повторяет все тот же механический поклон собственной судьбе со смирением и немотой, отвечая на удары под дых. До того, как все это случилось, до того, как он бежал за ней и бросал слова на выдохе, она планировала уйти.
Рона теперь взрослая девочка. Взрослые девочки не умирают на глазах палачей, они гордо относят себя домой, а иногда находят способ выжить, сделав вид, что ничего и не было. Не было встречи, способной разрушить до основания даже сквозь года, не было всех этих больных воспоминаний, сметающих одной волной все вокруг. Быть может, не было даже этого неудачного вечера, в том случае, если она решит не портить Лизза настроение, реагируя открыта на неприятное событие.
Верила ли Рона в слова Кристиана?
Может быть. Скорее да, чем нет, ведь, в самом деле, этот человек никогда ее не обманывал. Единственным, кого и обманул Кауффманн был разве что только он сам. Вечный обман, доставляющий долю удовольствия, раз человек все равно продолжает двигаться по протоптанному пути.
Но она не солгала, когда сказала, что больше не злится. Только горько запекло на корне языка, когда к голове вернулась ясность рассудка. Конечно, сложно закрыть свою голову от надоедливых мыслей и, скорее всего, ближайшую неделю тень Роны Стиллер станет еще блеклей, чтобы отсеять ненужные разговоры и вопросы. Однако, что бы не происходило дальше, меньше всего на свете ей теперь хотелось возвращать прошлое в реальность и делать вид, что все неожиданно стало хорошо.
Это не обида, Кристиан. Это итог. Финальная черта под всем произошедшим, и Рона нарисует ее даже если руки будут дрожать слишком очевидно.
Жаль, что она все таки согнулась, потому что, не случись этого, Кристиан мог бы заметить, как девушка повзрослела с момента их последней встречи. Без сарказма. Без лишнего пафоса, призванного вершить месть над неугодными ее святейшеству. Без шелухи, которой теперь приходится прикрываться, чтобы не оказаться нагой на глазах реальности. Прямым взглядом в лицо, когда силы хотя бы немного восполняются, возвращая рассудку саму себя. Иногда бывает сложно верить в то, что все происходит наяву и очень хочется упасть в безмятежный сон, полный грез. Но Рона знает, что жить во сне это гораздо хуже, чем открыто признавать свои поражения. От себя все равно не убежать, а ей всегда хотелось.
- Извинись перед Лиззи, пожалуйста - Беглый взгляд на дом. - Я исправлю эту оплошность в следующий раз, - Неловкая ситуация, правда? Теперь она узнает настоящую историю Роны Стиллер, однако, при всем нежелании посвящать кого-то в тяжбы своей жизни, Ру понимала, что не смеет запрещать Кауффманну что-либо. Даже не будет пытаться. Уже нет особой разницы. И да, только что, Рона громко сказала, что появится здесь снова. Она спятила, наверное. Она подумает об этом позже. – Я обработаю руки дома, обещаю - Может быть, его сестра разозлится и оставит Ру в покое, окрестив глупой или слабачкой. Плевать. Она все равно не знает, что такое умирать каждый гребанный день и собирать себя воедино из пепла. По крайней мере, Роне бы очень хотелось думать именно так. Что хотя бы кто-то в этой жизни чувствовал себя счастливо и не был вынужден врать всем вокруг этой бессмысленно-притворной улыбкой.
- Доброй ночи, Кристиан. – На этот раз почти без тени страха. Кажется, случилось уже все, что могло, для того, чтобы даже Кауффманн оставил ее в покое тоже, присоединяясь к числу тех, перед кем ей уже не быть настоящей. Селяви.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » archive » RONA&CHRISTIAN PART V