[indent]Забавно, что для человека с хорошей памятью именно об этом факте Римус неизменно забывает. О том, что помнит: свою первую книжку в приюте — «Сказку о кролике Питере», — чьи иллюстрации он разглядывал до боли в глазах под светом уличного фонаря напротив окна его кровати в святом Эдмунде; как, несмотря на ощущение того, что он в волшебном мире он был не к месту, запоминал заклинания, старательно выводя их на своей кровати, пока его соседи видели третьи сны; как однажды, спрятавшись от шумной общей комнаты, обнаружил в глубине башни этот подоконник — холодный, пыльный, слишком широкий для худого мальчишеского тела, — и как тогда впервые позволил себе подумать, что в школе может быть место, принадлежащее только ему.
[indent]Оказалось, даже подоконниками нужно делиться.
[indent]Со временем это место перестало быть только убежищем от одноклассников: здесь он смеялся до икоты, ругался до хрипоты и, сам того не заметив, обзавёлся лучшим другом, с которым теперь делил то самое укрытие от непрошеных глаз.
[indent]Люпин наведывался сюда и после, даже когда в Хогвартсе нашлись десятки других укромных уголков — потеплее, удобнее, безопаснее. Привычка возвращаться сюда, словно проверять пульс прошлого, так и не выветрилась. Он дёргает уголками губ на слова Аларика, едва слышно хмыкает, чувствуя, как что‑то внутри странно, почти по‑детски, успокаивается.
[indent]Без него, по итогу, мальчишке-Люпину оставаться здесь надолго не хотелось.
[indent]То, что Римус помнит, несокрушимо связано с тем, что он знает. Он собирает тайны не потому, что хочет, а потому что иначе не получается. Иногда это происходит от большого доверия людей к нему, знающих, что волшебнику нет никакого толка рассказывать о чём-то их, личном. Иногда на помощь приходит то, чего не было у большинства людей, но что Люпин приобрел начиная с пятилетнего возраста. Он знает о табаке на мантии, хотя его владелец никогда не курит, или едва уловимому шлейфу чужих духов на чужом шарфе; как Лили старательно не смотрела в глаза Джеймсу после «совещания префектов», не предполагая, что Поттер сдал их первый поцелуй в тот же вечер своим друзьям; слышит, как у Сириуса меняется тон, когда речь касается дома Блэков.
[indent]Иногда ему достаточно одного вдоха, чтобы понять, что кто‑то только что с кем‑то целовался, а иногда — одного шага по коридору, чтобы уловить, кто из однокурсников недоговаривает, пытаясь доказать, что они — «всё в порядке».
[indent]Поэтому он окружает себя людьми, кому может довериться. Казалось бы, в военное время особенно легко ожидать удара в спину, однако у Люпина достаточно вздёрнутый нос, чтобы с самонадеянным спокойствием думать: он бы заметил. Его не обмануть, не обвести вокруг пальца, не сделать из него дурака — не потому, что он считает себя хитрее всех, а потому, что близкие снова и снова доказывали ему, как бережно относятся к его тайнам, к его уязвимостям, к нему самому.
[indent]Неудивительно, что его брови поднимаются так высоко, когда он слышит от Аларика не просто намёк, но что тот всерьёз опасается обвинений с его стороны. Люпин смотрит на него с растерянным почти возмущением, будто тот только что сказал что-то откровенно абсурдное. Комок негодования встаёт поперёк горла: как он вообще мог додуматься, что Римус поверит в его готовность предать? Он хочется спорить, и перебивать, если придётся, доказывать до хрипоты, что такой мысли у него не было и не будет.
[indent]— Я никогда бы!
[indent]Ему приходится прикусить язык, давая Аларику высказаться. И только после первой вспышки он задаётся вопросом: откуда, собственно, в голове Сэлвина берутся такие ожидания?
[indent]Вздох срывается сам собой, и Римус вдруг смотрит на него внимательнее, волнительнее, с ног до головы, тут же меняясь в выражениях, сжимая его пальцы сильнее. Сколько ещё лет потребуется, чтобы Аларик перестал мучить себя? Сколько времени нужно, чтобы память о пятом курсе перестала кровоточить, как надорванная рана? Люпин ведь повторял ему не один раз: он не держит на него обиды. Не думает о моменте, в который тот решит рассказать о нём больше, чем нужно, миру; не боится собственных секретов в его руках.
[indent]Он доверяет ему так же крепко, как себе, а иногда, честно говоря, больше чем самому себе.
[indent]— Я так не думаю. Аларик, послушай меня, — Люпин тянет их переплетенные руки на свою коленку, вынуждая его так или иначе посмотреть в свою сторону и чуть наклоняется, заглядывая волшебнику в глаза, — Я не просто так не думаю, я знаю, что ты никогда не поступишь так ни с кем из своих друзей. Или со мной, — смягчаясь, он осторожно касается его щеки свободной рукой, — Я не гребу все ситуации под одну гребенку. А ещё, — Люпин кивает, засматриваясь в его глаза, — Я тебе доверяю. Честное слово, я даже не подумал, — на его губах появляется поддерживающая улыбка, — Ни о чём, и хочу, чтобы ты перестал корить себя за прошлое.
[indent]Раньше, задолго до того, как у него хватило смелости назвать подумать о своих чувствах к кому-то, Римус гораздо чаще думал о другом: о том, что будет, если люди узнают, кто он на самом деле. Проблема симпатии к тем, кому, кажется, «не положено», выглядела почти мелкой трещиной на фоне пропасти, которая открывалась при одном только слове «оборотень».
[indent]Он мысленно вытаскивал себя из Хогвартса — из тёплой толпы друзей, из библиотеки, где к нему привыкли как к тихому, но полезному однокурснику, из гостиной, где его ждали к вечеру, — и ставил в воображении в пустую, холодную комнату где-нибудь над лавкой в захолустье. Без работы, потому что кому нужен сотрудник, которого раз в месяц надо прятать; без коллег, потому что с ним «опасно находиться рядом»; без друзей, потому что их родителям достаточно одного слуха, чтобы настоять на дистанции. Магический мир, который и раньше не особенно спешил подставлять ему плечо, в этих фантазиях просто закрывал перед ним все двери: отказ в найме, шёпот за спиной, указующий палец в коридоре, формальные, отстранённые письма с печатями, вежливо объясняющие, что «его кандидатура не может быть рассмотрена».
[indent]И, разумеется, клетка, встречающая его холодными прутьями каждый месяц.
[indent]А в военное время картина становилась ещё мрачнее: кто-то мог бы обвинить его в убийствах, которых он не совершал, связать разорванные глотки магглов и волшебников с луной, начать настоящую охоту. Обиженные, наполненные гневом и страхом люди становились страшнее, чем сами Пожиратели Смерти, чем сама Тьма — он это понимает слишком хорошо, потому что сам себя ненавидит за то, кем является.
[indent]Поэтому, представляя будущее, даже сейчас, он почти всегда дорисовывает его в самых мрачных красках: одиночество, дешёвое жильё, — если оно вообще есть — редкие подработки, постоянная готовность собрать вещи за одну ночь и исчезнуть, если правда выплывет наружу. Как если бы Люпин привыкал к этой картинке заранее, будто к неизбежности, чтобы если она однажды станет реальностью, не удивиться, насколько сильно может сжаться мир вокруг него.
[indent]Но во всём этом Римус чувствует перемены — тихие, но упрямые, как первые трещины в старой, привычной стене, через которые проливается свет. Сжимая ладонь Аларика, он ощущает, как нарисованная им самим мрачная картина будущего уже не стоит нерушимо: тени одиночества отступают, вытесняемые теплом чужой кожи под пальцами, поддержки. Лицо Люпина трогает осторожная улыбка, когда он слышит просьбу Сэлвина — уйти из школы хотя бы на вечер, подальше, где они останутся вдвоём. Это он может; по сравнению с тем, что он готов сделать ради него — это кажется задачей, которую решает один шаг.
[indent]— Хорошо, — юноша коротко кивает, — Предоставь это мне, — его лицо трогает улыбка; последняя становится только шире, когда лицо Аларика оказывается к нему совсем близко, только и успевает, что задержать ладонь на его шее, задерживая их поцелуй на лишнее мгновение.
[indent]Как бы он ни старался рисовать своё будущее холодным и беспросветным, с появлением Аларика в его жизни это даётся всё труднее: мальчик, который даёт ему надежду. Конечно, он сделает ради него всё, что угодно, потому что в этом тепле рядом впервые за годы мрачные фантазии кажутся не пророчеством, а просто старой привычкой, которую можно перерасти.
[indent]Римус берётся за обещанное без лишних слов — логистика их побега ложится на его плечи легко, привычно, как старая, потрёпанная, но рабочая мантия. Он ведёт их сам, без Мародёровой карты, по всем тем тропам и туннелям, что копил в памяти семь лет: мимо скрипучего портрета рыдающей баронессы, через забытый лаз за гобеленом с изображением ржущих коней, обходя тёмные углы, где обычно маячит всеми нелюбимая кошка. Он радуется этой полезности — быть проводником, чувствуя, как Аларик следует за ним с доверчивым послушанием.
[indent]Смена картинок мелькает стремительно: гулкие коридоры Хогвартса с запахом влажного камня и свечного воска сменяются сырым дыханием подземных туннелей, где воздух тяжёлый, пропитанный плесенью и эхом далёкой капели; потом — сладкий, приторный аромат Хогсмида, где уже угасают фонари, а ветер несёт нотки имбирного пива и дыма из труб. Наконец, при трансгрессии Римус ловит взгляд Аларика — сосредоточенный, но живой, — и открывает глаза уже в другом месте: знакомом, хоть и не так тесно обжитом, где вместо мощёных переулков проступает тёмный лесной массив, а ночное небо раскинулось шире, чище.
[indent]Он улыбается: первое настоящее свидание было совсем недавно, но они так спешат прожить один день за три, что воспоминания об Аларике за дартсом, на диване, и потом, кажется уже далёким, выцветшим. Его собственное лицо смягчается: сосредоточенность на запахах и звуках вокруг тает, сменяясь простотой, почти мальчишеской. Он то и дело косится на Сэлвина, а когда тот пихает его в плечо, хмыкает громче, поворачиваясь в ту же сторону.
[indent]— Что, сделаем остановку на обратном пути? — «закончим начатое» — не срывается с губ, но читается в глазах. Ему не нужно долго копаться в своих воспоминаниях, чтобы откопать нужную коробочку, к которой Люпин систематически возвращается; там волшебник хранил все поцелуи, все вздохи, все прикосновения, включая те, которые пробудились возле одинокого дерева вдали от каменистой дорожки.
[indent]Он отшучивается, но шага не сбавляет, пока они не доходят до цели. Римус с любопытством оглядывает таверну снаружи — потрёпанную вывеску, тёплый свет из окон, — прежде чем переступить порог, сразу ведя носом. Пахнет вкусно: жареным мясом — это точно. Люпин стоит чуть поодаль, предоставляя возможность Аларику разобраться с привет-ведьмой, внешне не придавая никакого значения выбранной опции на одну ночь.
[indent]Осторожно перекладывая их — его, судя по всему — ужин на свою тумбочку, коротко улыбаясь, Люпин лишь украдкой смотрит на Сэлвина, как раз в моменте стягивающего с себя свитер, прежде, чем оставить юношу в спокойствии разбираться со своей одеждой, чтобы умыться. Он возвращается аккурат к моменту, когда тот усаживается на кровать, вместе с этим и сам дёргается за мягкий край ниже пояса.
[indent]С того раза, когда они остались с Алариком наедине, сейчас у волшебника не было возможности спрятать себя под слоем хлопковой пижамы. Он чувствует, что ему всё ещё непривычно, но не было больше того неуютного чувства, гложущего его изнутри. Возможно, будь у него опция, Сэлвину всё же пришлось лицезреть его защитном слое, скрывающего то, чего Римус стеснялся больше всего на свете, но сейчас он не задумывается дважды.
[indent]Что Аларик там не видел.
[indent]В отличие от молодого человека, со своими вещами гриффиндорец не церемонится: тихо на пол падает и свитер, и расстегнутая только по верхним пуговицам рубашка, стянутая через шею, а следом Римус практически делает шаг на кровать с места, где внизу оказались брошены его чёрные джинсы; только потёртые коричневые кеды оказываются отставленными более-менее аккуратно в сторону, не мешаясь никому на пути.
[indent]Пробегающая по коже и старым шрамам прохлада, наоборот, помогает ему только расправить плечи и нагретую, после долгого шага, спину. Ещё какое-то время он прислушивается к происходящему за пределами их комнаты, но быстро теряет интерес с первыми словами, обращенными к нему; на своё имя он мягко смотрит на Сэлвина, на его желание, он тепло кивает головой.
[indent]Он старался не думать всё то время, пока они шли, концентрируясь на чём-то важном в моменте. Не думать о том, что случилось между тройкой, а то и четвёркой людей, связанных с собой чем-то из прошлого; какие вещи пришлось переживать Аларику, оказавшись по соседству с Барти на протяжении всех семи лет; что будет, когда они вернутся в школу и когда они столкнуться с ним снова. В его голове было куда больше вопросов, роем поднимающихся в сознании, но совсем немного ответов, только предположений, догадок. Волшебник хмурит брови, ненавязчиво запуская пальцы в свои волосы, оттягивая пару кудряшек. Сегодня он не стал встревать в их диалог из уважения к своим друзьям, из уважения и доверия, в первую очередь, к Сэлвину. В следующий раз? Люпин не был уверен, что не сдержится от того, чтобы не сделать тоже самое, что сделала Мелисса.
[indent]Короткого вздоха разочарования на самого себя хватает для того, чтобы поднять на него глаза. Он ведь никогда не хотел этого: драться. Римус боится этого, практически не желает никому плохого в этом мире, и всё же, никогда не в силах остановить этот первоначальный порыв: ударить побольнее, когда слов уже не хватает.
[indent]А у него они, внезапно, заканчиваются как никогда быстро.
[indent]— Конечно, — ведомый желанием помочь Аларику начать хоть с чего-то, он прикрывает глаза лишь на мгновение, хлопнув ресницами, следуя его тихому тону, чтобы по итогу спросить: — Ты можешь поделиться со мной тем, что произошло между тобой и Краучем?
[indent]Люпин практически задерживает дыхание до того момента, как Сэлвин начинает говорить.
[indent]Он слушает, не отводя взгляда, и слова складываются в голове не просто рассказом, а почти живыми картинками: четвёрка детей в саду, смех, беготня, скомканные рубашки и следы зелёной травы на розовых коленках; потом — ссора, глухие хлопки дверей, чужие взрослые голоса за стеной, Барти, упрямо сжавший губы, будто весь мир ему что‑то должен, Аларик, растерянный и одинокий, не понимающий, что сделал не так. По мере того как речь становится тяжелее, Римус хмурит брови, слегка качает головой, но не перебивает ни на секунду. Там, где Аларик сглаживает углы, уводя рассказ от деталей, в нём даже не возникает желания уточнять. Как будто правда о том, почему именно и как всё пошло наперекосяк у Бартемиуса Крауча, — тогда или в последующих событиях жизни — не имеет к нему самого никакого отношения.
[indent]Он здесь не за тем, чтобы копаться в чужом грязном белье и услужливо подбирать обрывки с мыслями воспользоваться ими после.
[indent]Это, впрочем, не мешает внутри подниматься новой волне неприятных чувств — густой смеси злости, разочарования и усталого негодования; Люпин трёт глаза, смотря куда-то в сторону, пока сам ненавязчиво принимается ковырять побелевшие со временем шрамы. Сначала — на мальчишку, который однажды выбрал унижение вместо разговора с другом. Затем — на то, что тот не остановился, когда стало ясно, как больно бьёт по живому, продолжал давить, как будто имел на это право. А когда история натыкается на мартовский вечер и невнятное «попытался меня поцеловать», в груди у Римуса что‑то дёргается особенно резко.
[indent]Взгляд на мгновение становится тяжёлым, почти мрачным, как если бы Барти совершил преступление куда серьёзнее, чем просто неудачный пьяный жест. Ревность проходит по нему волной — от сердца к кончикам пальцев и обратно, обжигая изнутри: это его Аларик.
[indent]Его.
[indent]В этот момент всплывают все давние странности: как Крауч смотрел на него, когда они стояли или сидели за общим столом; как резко менялся в голосе металлический оттенок, принося издевательство исподтишка, стоило Римусу приблизиться к Сэлвину; как он раньше списывал это на высокомерие, на привычное снобистское раздражение — и как сильно ошибался. Одно другому не мешало. Он ничего не понял. Настолько ничего, что теперь мог с ужасом представить ситуацию, где внезапно опаздывает: где Аларик, растерянный и усталый, разочарованный в своих чувствах к Римусу, который никаким образом не смог среагировать на его слова в конце шестого курса, чуть теплее откликнулся бы на ту мартовскую попытку, выбрал бы не его, а того, кто был рядом раньше и дольше.
[indent]От одной этой мысли Римус невольно ёрзает, подбивая под себя одеяло, как будто неровная ткань способна хоть что-то исправить внутри.
[indent]Не исправляет. Однако он всё равно остаётся рядом, подсаживаясь поближе, чтобы дать и себе, и Аларику понимание, что всё хорошо; ему нужна просто минута-другая для того, чтобы обдумать всё, о чём волшебник поделился с ним.
[indent]— Я рад, что ты рассказал мне, теперь мне... теперь мне понятнее, — несмотря на жар, проскальзывающий между лопаток, он дёргает уголками губ, смотря на Аларика, — Спасибо. Я знаю, что ты доверяешь мне и знаешь, что это останется между нами, но я просто, — он закрывает глаза, шумно вздыхая прежде, чем добавить: — Пытаюсь справиться с желанием оставить тебя на полчаса, чтобы пойти найти Крауча и выбить из него всё дерьмо, начавшее копиться с рождения и заканчивая мартом, — и едва ли в словах Люпина есть доля шутки. Его глаза становятся уже, — Особенно мартом.
[indent]Верит ли Римус в то, что в каждом человеке можно найти что-то хорошее? Скорее да, чем нет. На протяжении всей жизни он сталкивается с разным уровнем безжалостности, а ещё всегда держит в голове, что приносит жестокость в мир сам. Наверное, если бы он не умел искать это в других — искру, оправдание, проблеск тепла, — то давно потерял бы веру и в себя.
[indent]Ведь кто ещё был для него самым беспощадным критиком, если не собственная совесть, в худшие дни шепчущая по утрам, что он — ошибка, которую мир не простит.
[indent]Однако с Барти всё обстояло иначе. Он помнит мимолётную симпатию в лицах других — тех, кто видел в Крауче младшем не просто политика сына, а мальчишку без отцовской любви, — но сам мог вспомнить только одно: обзывательства, летящие в спину, когда остальные отвернулись; ухмылки, которые не сходили с его губ, пока друзья Бартемиуса оставляли на полукровке в растянутом свитере очередной синяк. Другие говорили о холодности его отца как о семейной беде, но Римус не мог отделаться от мысли, что даже с этим можно было бы меньше наслаждаться чужой болью. Синяк проходил за неделю, а память оставалась — цепкой, точной, как шрам под рукавом. И сколько бы в своём сознании он не находил света, тьмы как будто бы было больше.
[indent]Он не хочет мстить, не мечтает о возмездии, но в очередной раз осознает, что не сможет поверить такому человеку.
[indent]А ещё, что некоторые люди не стоят того, чтобы в них верили.
[indent]— Это не твоя вина, — на всякий случай произносит Римус казалось бы то, что для него было и без того очевидно, но всё равно требует огласки, — Ни тогда, когда ты говоришь, что мог бы понять причину, ни сейчас. Сейчас так тем более. Ты пытался, и, мне кажется, больше, чем кто-либо другой мог бы, — точно не Люпин. Точно не его друзья. Он думает о тех, кто был лучше его, теплее, светлее, кто в самом деле мог бы быть другом для Барти Крауча, но наскоро отмахивается от всех этих мыслей: какой в этом смысл.
[indent]Он задумывается о том, что может спросить о деталях: с беспокойством о Мелиссе и её семье, которая, наверняка, узнав о расторжении помолвки — а что иначе это могло быть, когда она сняла с пальца кольцо? — крайне расстроится; о матери Аларика и о том, видела ли она последствия детской ситуации и обсуждали ли они это с Алариком; в конце концов, что для себя решил Сэлвин и решил ли. Однако замечает, что не чувствует в этом толком и необходимости, стоит ему пересечься с юношей взглядами.
[indent]— У меня только один вопрос, — прокашлявшись, произносит он, смотря на него ровно; он чувствует, как снова и снова прокручивает в своей голове диалог, цепляясь за ту или иную фразу, формулировку и окончание, которое произнес Сэлвин. Он надеется, что тот простит его за тугодумство: Римус знает, что на некоторые вещи у него уходит куда больше времени, чтобы оказаться обдуманными до конца, — Я надеюсь ты понимаешь, что с тобой «всё так»? — Римус улыбается сначала кротко и ласково, наклоняя голову вбок, отчего несколько кудряшек перепадает ему на глаза; с недовольством он отмахивается от них рукой прочь, — Всё, — он кивает только для того, чтобы оттолкнуться от мягкой перины руками, уткнувшись губами ему в лоб, — От макушки, — затем в нос, — до пят, — и озаряясь только сильнее, задержавшись напротив глаз своими, отсвечивающими чем-то одновременно хорошим и не очень; смотря для кого, — И я подерусь с каждым, надеру поганую задницу любому, кто попробует подумать или сказать иначе, — оставляя короткий поцелуй на его губах, он со смешком замечает, выдерживая паузу между предложениями: — Даже тебе. Наверное, особенно тебе.
[indent]Он усаживается обратно, вытягивая перед собой ноги. Как и прежде, Римус Люпин понимает: Аларику не нужна его защита. Не нужны фингалы под глазами врагам или громкие доказательства преданности, и всё равно, ему хочется верить, что даже с этим, это даст ему ощущение, что, чтобы ни случилось, у него будет на кого положиться.
[indent]Римус вздыхает своим мыслям: он так сильно хочет, чтобы никто и никогда не мог причинить Аларику Сэлвину ни грамма боли. Эта мысль простая, почти детская и оттого ещё тяжелее ложится на грудь, заставляя сердце сжаться. Ведь он и сам может. И, наверняка, ещё не раз обидит его: он всегда так делает. В своих обещаниях себе оберегать волшебника, он не замечает короткого тычка в свою ногу, а следом — и тихое обращение к нему самому.
[indent]— Что такое? — ему нравится, когда Сэлвин его касался: он со смешком задерживает его ладошку между щекой и плечом до момента, пока не слышит сбитое дыхание. Волшебник смотрит на него с толикой беспокоится, дожидаясь, когда тот спросит волнующий его вопрос.
[indent]— А, я... — он запинается. Действительно, спросил. Он прикрывает веки, но не до конца, опуская голову вниз, несколько раз ведя пальцем по одеялу у своих ног. Мягкое касание к его плечу придаёт ему храбрости, и он неспешно наклоняет голову в бок, роняя свою щёку на макушку Сэлвина:
[indent] — Очень страшно.
[indent]Его голос совсем тих. Признаваться в таком — тоже своего рода страх, однако Люпин выталкивает из себя эти слова единственному человеку, с кем бы хотел этим поделиться. Этот страх — не про завтрашний день без работы или крова, не про менторов, друзей. Глубже: словно выдергивают ковёр из-под ног, забирая сохранность — стены, что давали ощущение убежища, привычные запахи, что успокаивали, ритм дней, знакомую до изнанки тень от арок, повторяющуюся изо дня в день. Хогвартс был не просто школой — он был его точкой, куда он всегда мог вернуться, где чудовище в нём находило передышку среди смеха и споров. Без него как если бы перед ним — зияющая пустота, где нужно разом решать всё, и от этого становится только хуже.
[indent]— Я не знаю, как это объяснить, но, — он вздыхает и ненавязчиво ищет опору там, где находил всё чаще и чаще в последнее время: Люпин осторожно переплетает пальцы с пальцами Сэлвина, продолжая говорить: — У всех есть планы на карьеру, а я никогда не думал, кем хочу стать, зная, что общество всё равно меня не примет. У всех есть знание, каким они видят своё будущее, а я иногда уже по привычке живу мыслями от полнолуния к полнолунию, и даже это теперь — туманно. У всех есть понимание, где их дом...
[indent]Римус замолкает на мгновение.
[indent]— Когда-то у меня был дом. Если честно, я его едва помню, но помню само ощущение, которое мне давали родители — до той ночи, пока Сивый не оставил мне подарок, — он хмыкает, на мгновение опуская себя туда, далеко-далеко, где плачь  матери звучал надрывно, как если бы она потеряла его навсегда и громкий, практически нечеловечный, крик его отца; незаметно для себя он протягивает пальцами по самому первому шраму на его теле, — Потом у меня появился новый дом — я правда так считал и, наверное, где-то всё равно так о нём думаю, но вместе с этим, я не дождусь забрать оттуда свои последние вещи и понадеяться, что когда-нибудь, если я туда вернусь, то только с чувством ностальгии, а не с ощущением, где мне нужно было выживать, — он делает паузу, тяжело вздохнув и крутанув несколько раз браслет на своей руке вокруг запястья, — Поэтому Хогвартс, в какой-то степени, светлое пятно на этой карте: оно дало мне знания, ощущение принадлежности хоть к чему-то, друзей, семью, любовь, — Римус делает паузу.
[indent]— Тебя, Аларик.
[indent]Он понимает: отсутствие замка в пределах его досягаемости не означает, что у него всё это заберут; и всё же, старается заглянуть ему в глаза, опуская подбородок ниже, с надеждой, что он увидит — ему сложно выбросить всё это на ветер, сложно подумать о том, что место, ставшее ему домом, давшее ему столько всего хорошего, внезапно теперь ему не нужно.
[indent]— И я знаю, — он прикусывает губу, отводя от него глаза, чтобы снова вернуться взглядом, — Знаю, что всё будет хорошо, рано или поздно уж точно. Я говорю себе это каждый день, и искренне в это верю. Иногда у меня просто не получается убедить себя в этом так просто, — наконец, Римус замолкает. Волшебник прислушивается к себе, и только сейчас, когда тишина заполняет всё пространство, слышит собственное сердцебиение. Чувствует, как всё то время, пока он говорил, ему то и дело не хватало воздуха. И даже сейчас; Люпин дёргается на кровати, выпуская ладонь волшебника только для того, чтобы сгорбиться, утыкаясь Аларику в грудь макушкой, обнимая его.
[indent]Может так ему станет легче.

Подпись автора

I could never go on without you

— green eyes —