[indent]С четверга поместье Сэлвинов погружено в звенящую в ушах тишину. Изредка слух может уловить жужжание мошек, скрип старой половицы или чей-то далёкий приглушённый вой. Стоит Аларику различить последний, с остервенением он прижимает подушку к ушам, зажмуривается и вслушивается в нарастающий крик внутреннего голоса. Он не в силах разобрать путающиеся вспыхивающие обрывками мысли, но ему и не нужно. Всё, что он просит от собственной головы: не дать ему услышать раненый плач матери. Проходят часы, прежде чем Аларик позволяет себе вновь прислушаться к дому.
[indent]А потом всё повторяется по кругу.
[indent]Он почти не пересекается с родителями. Изолированный, будто от всей Вселенной, Аларик скитается по пустым коридорам, не в силах отворить дверь в комнату, ставшую эпицентром семейной боли — открытой гниющей раной на счастливом портрете, написанном с прошлого Рождества. Пенелопа Сэлвин. Расцарапанная подушечка пальца чертит имя мёртвой сестры, выгравированное в золотую раму. Нарочно Аларик вдавливает его посильней, издевательски радуясь пронзающей руку боли. На мгновение его тело берёт верх над сердцем. Он может сделать вдох, он может не чувствовать свинцовую парализующую его тяжесть. Пока вскрывшаяся ранка путает его голову, переманивая всё внимание на себя, он может остановиться. Рваным движением он одёргивает ладонь прочь, прежде чем испачкает картину прыснувшей каплей крови. Морщась, Аларик шикает и уходит прочь от места преступления. Последнее, что нужно его матери — калечащий себя второй ребёнок.
[indent]Он сделал достаточно.
[indent]Он.
[indent]Ужасающая когтистая мысль впивается в мягкую хрупкую кожу, сдавливая горло извивающемуся в панике сознанию. Если он позволит себе прислушаться к громыхающему за спиной голосу достаточно, он не уверен, что выстоит лицом к лицу перед правдой. Трусливый выход в один конец. Следом. Аларик одёргивает себя раньше, чем логическая цепочка начнёт отсвечивать единственно верным выбором. Он может позволить себе халатность к собственной жизни. К остальным? На их долю выпало достаточно трагедии, чтобы пополнять копилку раньше времени и необходимости.
[indent]Его мать просто не переживёт.
[indent]Ясная, как раскат грома среди безоблачного летнего неба, мысль выдёргивает его крепкой хваткой из трясины покалеченной головы. В момент, когда Аларик слышит её так чётко, как если бы давний обеспокоенный друг сжимал его ладони, сидя напротив, он находит в себе силы взять перо и ответить на письмо Римуса.
[indent]Ему удаётся выдавить несколько ёмких слов: «Я бы очень хотел, чтобы ты был здесь. До понедельника», — в надежде, что их будет достаточно, чтобы пролить свет на вбитую в вековой мрамор константу: блуждая даже в самых тёмных закоулках своего сознания, он всегда ищет его голос. Не столь важно протянута ли ему рука или едва различимая в тумане спасительная ниточка, виляющая в сторону бликов света, этого хватает, чтобы дожить до вечера воскресенья; и Аларик поднимается на борт Хогвартс-Экспресса, отыскивая своеобразное умиротворение в призраках декораций школьной суматохи.
[indent]Не дрогнувший ритм жизни замка Сэлвин находит почти забавным. Его мир разрушен под основание, пока весь остальной продолжает бежать дальше. Торопиться на пробный экзамен, волноваться за результаты, вздыхать о законченных каникулах и искать соскучившиеся лица школьных приятелей, чтобы болтать до последней секунды перед звонком. Возможно, в другой версии своего запоздалого возвращения он бы поступил именно так и отыскал бы знакомые лица ещё ранним утром…
[indent]Аларик прячется в прохладе слизеринских подземелий до тех пор, пока стрелка часов не выпроваживает юношу прочь в живой суетящийся мир. Он готов вынести взволнованный взгляд своих друзей, но всей школы? По спине Сэлвина пробегается неприятная холодная дрожь. Он понимает: обычно люди хотят как лучше. Только вот ему хватит одной неаккуратной фразы, и стоическая статуя мальчика, держащая небесный вес своей боли, разобьётся о пол на тысячи мелких кусочков. Он не хочет. Не будет. Последнее, что Аларик Сэлвин себе позволит — это поделиться со всем миром тем, что происходит за границей его отрешённого прохладного взгляда.
[indent]Виляя среди полупустых коридоров, он молчаливо благодарит каждый раз, когда Римус поднимал занавес и впускал его за кулисы исследованного вдоль и поперёк замка. Несмотря на новую непривычную трость и слабое желание торопиться, Аларик ухватывается взором за последний входящий в классную комнату силуэт за минуту до закрывающихся дверей.
[indent]Минута. Сэлвин дарит себе последние секунды тишины прежде чем громкий невоспитанный мир затопит его тихий островок одиночества. Он вслушивается в угасающий за дверью шум, и в момент, когда десятки ног превращаются в глухой профессорский шаг, толкает последнюю грань, прячущую его от внешней действительности.
[indent]— Прошу прощения, профессор.
[indent]Он почти удивляется тому, как естественно звучит его голос, не издавший ни звука со вчерашнего вечера. Взгляд Сэлвина методично фиксирует стоящего около доски учителя, отказываясь подвергать себя испытанию посторонней жалости. Боковое зрение улавливает рыжее пятно, и сжатое в строгие тиски сердце Аларика делает первый спокойный удар. Его глаза находят Лили Эванс. Затем Мелиссу. Маккинон. Блэка. Пустое место. Поттера.
[indent]— Проходите и присаживайтесь, Аларик.
[indent]Его глаза упираются в оставленную свободной парту. Впервые Сэлвин решается посмотреть ниже макушек однокурсников и встретить единственный не представляющий потенциальной опасности поднятый на него взгляд. Его губы трогает осторожная улыбка, отзывающаяся тяжестью в солнечном сплетении. Он опускается на соседний от Римуса стул, стараясь создать как можно меньше шума, и тратит пару секунд, прежде чем смотрит на него второй раз. Теперь уже намеренно.
[indent]Аларик не издаёт ни звука, застывая в немой благодарности. Он бы пережил и один — в дальнем углу классной комнаты, где его не найдёт ненужное беспокойство людей, которые могут выбирать как сильно потеря семьи Сэлвинов тронет их. Но он не хочет пережить, так же как и не хочет делать это в одиночестве. В его арсенале возможностей нет опции не чувствовать свербящую дыру, оставленную Пенелопой, каждой клеточкой тела; не оставаться с ней тет-а-тет то большее, о чем он бы не посмел просить и всё равно почему-то получил.
[indent]Он заставляет себя улыбнуться во второй раз, надеясь, что на этот раз его попытка донести собственные чувства окажется удачней. Одними губами Сэлвин произносит беззвучное: «Привет», — зная, что ещё мгновение, и отведённые им три секунды внимания будут обрублены просьбой перевернуть лежащий перед ними пергамент. И он тратит их, не отрываясь от пронзительного карего взгляда Римуса. Безуспешно он пытается поговорить с ним одними глазами, но лишний раз убеждается — он умеет читать его мысли не лучше, чем передавать свои собственные.
[indent]А ведь он хочет так много сказать.
[indent]Голос профессора сокрушается в ушах Сэлвина. Их три секунды кончились.
[indent]Аларик неслышно вздыхает и отворачивается, повинуясь просьбе прочитать пробные вопросы. Он читает их. Снова, и снова, и снова, только чтобы убедиться, что они там действительно есть. Его ладонь сжимает и разжимает перо. По классной комнате раздаётся характерное шуршание льющихся на бумагу мыслей. Аларик вновь смотрит на расплывчатые предложения и чувствует, как в животе что-то переворачивается, когда сидящий по его правую руку Римус уставляется на его неподвижный профиль, очевидно задаваясь тем же вопросом, что и он сам.
[indent]Что с ним?
[indent]Сэлвин стискивает челюсть до тех пор, пока виски не сводит от боли. В надежде дать застывшему телу достаточный разряд, чтобы сдвинуться с мёртвой точки, он терпит так долго, как может. С трепетной осторожностью Аларик опускает перо сбоку от пергамента и с неизменной медлительностью подхватывает тяжелую голову в ладони. Он не реагирует на окружающий мир до тех пор, пока затихшее перо Люпина не сменяется скрипом стула по половицам. Едва двигаясь юноша замечает, как фигура Римуса покидает помещение и в очередной раз опускает глаза на бессмысленный набор слов, смотрящий на него с бумаги в ответ. Последнее, что он фиксирует — это лёгкое прикосновение ладони Эванс.
[indent]Аларик приходит в себя, когда взволнованный голос профессора пробивает звуковой вакуум безграничной тишины его сознания. Инстинктивно он извиняется, не уверенный в чём именно он провинился — в конце концов, кто-то сэкономит время на его копии. Подписав своё имя, Сэлвин отдаёт не тронутый пергамент, не чувствуя должного укола совести. Какое это имеет значение сейчас? Волноваться за результаты пробного экзамена в разрезе недавних событий кажется ему апогеем абсурда. Наверняка Ада Эйвери волновалась. И как? Помогло?
[indent]Сэлвин дёргается с места раньше, чем подступающее к горлу раздражение успеет обрести отчётливые формы. Его отсутствующее лицо меняется в то мгновение, когда за поворотом появляются мантии с красными воротничками.
[indent]— Привет, — выдавливает на выдохе Аларик.
[indent]Конечно же они здесь. Конечно же ждут его. Как показали последние недели, граница между детской враждой факультетов уже давным-давно не имеет никакого значения, и он может положиться на каждого из столпившейся перед ним кучки лиц. Первым — с неизменной закономерностью — в него влетает Лили Эванс, и прежде чем взволнованный взгляд пронзит его насквозь, Аларик бормочет, что с ним всё в порядке, а исписанное воспоминаниями ночи четверга тело — всего лишь ссадины и отсутствие желания напрягаться с залечивающей мазью.
[indent]Всё точно порядке. Честное слово.
[indent]Непривычные прикосновения и голоса с разных сторон незаметно сотрясают почву под ногами Сэлвина. Он недостаточно привычен к большинству, чтобы узнать их с точностью швейцарского механизма. Кроме одного. Тепло ладони Люпина он, кажется, чувствует затылком, врезаясь в неё, словно в единственную опору между ним и падением назад на лопатки. Ему требуется парочка мгновений, чтобы сориентироваться среди шума всеобщих попыток подобрать верные слова и найти его не только спиной, но и взглядом.
[indent]Его словно ударяет в грудь, и воздух, который должен быть в лёгких, застревает посреди горла. Он вновь посреди экзамена, вновь цепляется за него глазами, балансируя между паникой и подступающим волнами чувством вины. Аларик почти готов поверить, что Римус чувствует его внутреннее напряжение и оттого отмахивается от толпящихся вокруг ребят, отправляя их на обед.
[indent]Аларик спрашивает раньше, чем понимает, что ждёт весьма определённый ответ:
[indent]— Ты точно не голодный? Я всё равно хотел выйти… — он осекается раньше, чем закончит свою — весьма очевидно — ненужную мысль, — Хорошо. Тогда, может… не хочешь прогуляться куда-нибудь? Мне всё равно куда, — почти всё равно.
[indent]Очередная не нарочная ложь. Ему не всё равно; и провожая уходящие прочь гриффиндорские макушки, Аларик ловит себя на мысли, что меньше всего на свете хочет оказаться посреди шумной гостиной или столовой. Краем глаза он смотрит на Римуса, прикидывая свои шансы на успех. Десять к нулю — ни больше, ни меньше. Он готов делать свои ставки, что Люпин не проникся любовью к столпотворениям за неделю его отсутствия.
[indent]Неделю.
[indent]— Я отсутствовал семь дней, а ощущение, что это было в другой жизни, — отзывается Сэлвин, неспешно шагая плечо к плечу с Римусом, — Я надеюсь, что ты понимаешь: последнее, что я хотел, это пропадать с лица земли, — бормочет юноша, хмурясь собственному голосу.
[indent]Не то что бы у него был выбор. Или… Аларик инстинктивно сжимает неприятную на ощупь рукоятку трости. Если бы он настоял, если бы он не побоялся разбить сердце матери, возможно, с Пенеловой бы ничего—
[indent]Рваный вдох. Сэлвин обрубает зародыш под самый корень быстрее, чем его голова сумеет придать проклятой мысли осязаемую форму.
[indent]— Или отвечать так, будто экономлю чернила, — выплёвывает он, нарочно переключая сознание на человека рядом.
[indent]Ему достаточно короткого взгляда на Римуса — не злится. Тем лучше? Долгожданное умиротворение не приходит к Сэлвину даже в тот миг, когда он осознаёт: друг не проклял его за спешное исчезновение и несвойственную немногословность. Кажется, он вообще не проклинал его ни секунды, и всё, что он прочитал в письме днями раньше, не фрагмент воспалённой фантазии Аларика, приукрасившей действительность, чтобы тот не съехал с катушек раньше времени.
[indent]Друг.
[indent]Он затихает весь оставшийся путь, прислушиваясь к мягкому шуршанию их ботинок по гравию и траве. Неуклюже Аларик перебирает тревожащие его сознание мысли, так и не осмеливаясь озвучить ни одну из них вслух. О некоторых он не хочет говорить сам. О других? Ему не хватает смелости представить, что это может иметь значение, несмотря на всё, что произошло после. Сэлвин вспоминает, что он не один, в момент, когда они оказываются вдалеке от школьной жизни, посторонних глаз и, может показаться, всего мира. С заботливой аккуратностью он отставляет трость к дереву и замирает на пару мгновений, собирая те остатки храбрости, которые в нём были.
[indent]— Это подходит. Спасибо, — говорит он негромко, осматриваясь вокруг.
[indent]Он стоит ещё пару секунд, а затем разворачивается и, удивляясь тому, что Римус не так далеко, как он себе представлял, осторожно шагает в его сторону. Аларик поднимает на него взгляд, не произнося ни звука, и несмотря на неизменно мягкое лицо Люпина, чувствует знакомые тиски в районе солнечного сплетения. Ещё полшага. Аларик почти спрашивает может ли он его обнять, но забывает, что для этого он должен открыть рот. На секунду сердце падает в живот, но стоит ладоням юноши напротив замкнуться за спиной Сэлвина, последнее забивается в другом, уже привычном беспокойстве. Не рассчитав силы, он впивается в ткань одежды Римуса так крепко, словно невидимая сила тянет Аларика прочь от волшебника. Между несильными порывами ветра он слышит собственный не нарочно громкий выдох и неуклюже утыкается лбом в его ключицу, зажмуриваясь. Он всё ещё тут? Всё ещё не пытается выбраться из сдавливающей мольбы не отталкивать его прямо сейчас? Он не знает, как много времени ему требуется, чтобы заговорить, но когда Сэлвин находит в себе силы на речь, его закрытые в белые костяшки кулаки ослабевают.
[indent]— Римус, — слегка приподняв голову, он старается не думать, как ему сводит живот от заполняющего всё пространство запаха прижимающего Аларика к себе юноши, — Я хотел поблагодарить тебя за письмо. Я не знаю, как долго бы я рассматривал потолки своей спальни, если бы не оно. Я не знаю, как… передать словами то, как мне это важно. Но это важно. Очень, — неохотно Сэлвин отступает на полшага назад и на свою погибель поднимает глаза к горизонту, отпуская Люпина из объятий.
[indent]Он готов поспорить, что Римус видит, как он цепенеет и давится собственными лёгкими. Наверняка он выглядит неловко. Или виновато. А может и всё вместе. Но в какой-то предсмертной храбрости Сэлвин остаётся стоять в полный рост и упрямо смотрит в его карие глаза, боясь, что если он позволит своему взгляду путешествовать по лицу юноши, тот выдаст его быстрее, чем Аларик успеет остановиться.
[indent]— Я хотел спросить тебя, — начинает Сэлвин и тут же хмурится, — или даже... — он зажмуривается, нервно хмыкает и прижимает ладони к лицу, будто пытаясь стереть сумбурные мысли.
[indent]— Я хотел извиниться, — он наконец роняет руки вдоль тела и позволяет себе посмотреть на Римуса, — За всё, что произошло в библиотеке. Если бы я мог, я бы сделал всё возможное, чтобы это никогда… — Аларик запинается, уставляется в Люпина и дёргает бровями, замечая в его лице что-то, что совсем не должно там быть; он встряхивает головой в отрицании и инстинктивно дёргает ладонь к груди волшебника, выплёвывая неуклюжую мысль прежде, чем она успеет превратиться во что-то, чем не являлась.
[indent]— Чтобы это никогда не произошло. Чтобы ты не пострадал из-за моей неосторожности. Я бы никогда не ввязался в эту чёртову авантюру, если бы знал, что она закончится... так, — он бросает на него испуганный взор, словно поймал фарфоровую вазу на полпути к каменному полу, — Но я пойму, если после всего что-то... твои чувства изменились, — волшебник осторожно роняет ладонь, давая Люпину пространство от своего нервного вторжения, — Так вот... Я хотел спросить, Римус, что-то изменилось? — он пытается посмотреть волшебнику в глаза, но вместо этого упирается взглядом в его плечи, чувствуя, как шумящее в груди сердце ухает в ушах так громко, что в последних начинает звенеть.
[indent]Наверное, Аларику Сэлвину стоило подумать насколько он готов услышать его ответ в своём нынешнем состоянии, но светлая мысль заботы о собственном здравомыслии приходит слишком поздно. Да и разве ему может стать хуже? В свете всего это даже выглядит своеобразным экспериментом о глубинах человеческого отчаяния и неожиданно пробитом двойном дне.
