[indent]Если ты перечитываешь это позже, значит, письмо всё-таки ушло. Поздравляю!
[indent]…или ты в очередной раз засомневался, и теперь перечитываешь историю самого себя в попытках найти себе оправдание. Получается?
[indent]Напомню тебе контекст, чтобы ты не переписал прошлое удобнее, чем оно было; притворимся, что ты — не сумасшедший, который бы написал письмо самому себе, ладно?

---

[indent]Меня зовут Эзра. Мне двадцать пять, и большую часть жизни я провёл, убеждая окружающих, что со мной всё просто. Я хорошо учился, не попадал в неприятности, не ломал чужие ожидания. Со стороны это выглядело как ранняя определённость, но правда в том, что определённость и послушание — разные вещи.
[indent]Я вырос в доме, где книги были рабочим инструментом. Мама — библиотекарь, человек, который относится к текстам как к живым существам и иной раз покорял моё детское сердце своей чересчур странной аккуратностью. Она помнит, кому что подойдёт, и пусть, по моему скромному мнению, не умеет считывать людей, как книги, но посоветовать литературу может только по одному взгляду на человека. Мама никогда не делала громких заявлений о принципах. Она просто жила так, будто уважение — это базовая настройка системы. От неё я научился вниманию к сноскам и к тому, что молчание иногда бывает формой принятия, а не отрицания.
[indent]Папа связан с наукой — повседневной, работал с данными, моделями, измерениями. В нашем доме обсуждали процессы, допущения и последствия. Он часто повторял, что ошибка — это не позор, а переменная, которую не учли. Возможно, именно поэтому я так рано начал относиться к решениям как к чему-то, что может иметь вес за пределами задачи.
[indent]С детства мне нравилось разбирать, как устроены вещи. Не в смысле разламывать игрушки — хотя и это случалось, каюсь, — а в смысле понимать, почему они работают. Я не мечтал что-то изобрести. Мне хотелось понять, где именно система может дать сбой. В школе это выглядело первыми места по всем научным дисциплинам. Учителям нравилось слово «перспективный».
[indent]Мне — другое слово.
[indent]«Надёжный».
[indent]Я рано понял, что отличные оценки не равны уверенности. Я учился на отлично не потому, что чувствовал себя умнее других, а потому что боялся ошибиться. Ошибка для меня всегда означала не провал, а возможность кому-то навредить. Если ты неправильно решишь задачу — это просто цифры. Если ты неправильно построишь модель — кто-то примет решение на её основе. Мне нравилась наука, но ещё больше меня пугала её неточность. Чем глубже я в неё погружался, тем яснее видел, сколько в ней человеческого.
[indent]Я был дружелюбным мальчишкой. Со мной легко было сидеть за одной партой, хотя я всё равно часто оказывался один, работать в паре, готовить проекты — я всегда уходил в это с головой. И всё же я помню ощущение одиночества — спокойного, почти бытового. Я существовал корректно, но как будто на полшага в стороне, с меньшим количеством энергии или желания к настоящему, шумному общению. До тех пор, когда перейдя в новую среднюю школу, за мою парту не подсел новенький и не начал задавать слишком много вопросов.
[indent]Его звали Марти.
[indent]Он говорил быстро, думал вслух и не боялся выглядеть нелепо. Он спрашивал меня о том, что дают на обед так же уверенно, как о смысле жизни. Я помогал ему с учёбой — это было тем, что я умел лучше всего. Он, в свою очередь, учил меня пробовать. Учил не паниковать, если решение не приходит сразу. Учил относиться к неопределённости как к процессу, а не к угрозе.
[indent]Мы не проговаривали это вслух, но обмен получился честным.
[indent]В подростковом возрасте я понял ещё одну вещь: симметрия притяжения. Забавно, что это не чувствовалось… откровением. По крайней мере, я помню, что мне не было страшно. Наверное, всему виной младший брат моей мамы: он живёт со своим партнером вместе с конца девяностых. Они приходили вместе на семейные ужины, спорили о фильмах, приносили странное вино. Никто не устраивал объяснительных разговоров и не требовал определений. Их жизнь никому не мешала, да и в моём доме людей оценивали по тому, как они держат слово, а не за то, кого они держат за руку.
[indent]Что же до себя, я замечал, что задерживаю взгляд чуть дольше, чем принято, и на тех, и на других. Мне нравились девочки, и мне нравились мальчики. Потом… потом, наверное, всё же больше только мальчики. Я не испытывал стыда — в моей семье не было громких запретов, — но было ощущение тишины вокруг темы. Как будто это знание можно оставить себе, если оно не создаёт проблем.
[indent]С другой стороны, не то, чтобы я его оставил. Я помню, как начинал с пожертвований, книг, новостей. Потом я оказался в Сан-Франциско на одном из парадов, и это изменило меня больше, чем я готов был признать. Я стоял среди людей, которые не понижали голос, не оглядывались через плечо, и я понял, насколько много энергии уходит на самоконтроль там, где я живу. Тогда, вернувшись в Хьюстон, я снова стал сдержаннее, хотя всё равно стал позволять себе больше. Я знаю, что могу быть открытым не везде одинаково. Неудивительно, что мысль о Калифорнии не выглядела в моей голове абстрактной. Она начала звучать как возможность жить без постоянного внутреннего редактирования ещё тогда.
[indent]Когда именно моё отношение к Марти перестало быть только дружбой, я не зафиксировал. Это произошло так же незаметно, как всё важное в моей жизни: тихо, и без объявлений. В школе это казалось странным. После — всегда несвоевременным. Сначала мы были слишком молоды, потом слишком заняты, потом у него появились свои истории, девушки, отношения. Да и у меня тоже. Я ходил на свидания. Встречался с разными людьми — умными, тёплыми, интересными. С кем-то мы расходились из-за несовпадения графиков, с кем-то — из-за несовпадения ожиданий. Ни одна история не длилась достаточно долго, чтобы я начал верить в её неизбежность.
[indent]Хотел бы я изменить то, что было между мной и Ленноксом? Не могу сказать, что не пытался. Хотя, кто-то может сказать, что, видимо, плохо пытался. И всё же, я ценю Марти в своей жизни, в первую очередь, как своего лучшего друга, и если он никогда во мне ничего не увидел… что ж.
[indent]Я привык думать, что молчание — тоже форма стабильности.
[indent]Лаборатории Хьюстонского университета стали первым местом, где я чувствую, что нахожусь на своём месте. Ещё на бакалавриате я задерживался там дольше, чем требовалось. Мне нравится точность измерений и предсказуемость процедур. Позже я совмещал работу и магистратуру, потому что так было рационально. Усталость можно было внести в расписание. Сомнение — сложнее; я никогда не переставал думать о том, где нахожусь и правильно ли это. но снова и снова вспоминал то, что мне когда-то сказал Леннокс.
[indent]Наверное, поэтому меня тянет к аналитике воспроизводимости. Я не тот, кто открывает новые миры. Я тот, кто проверяет, действительно ли они существуют. Мне спокойнее чинить знания, чем производить их. Иногда это кажется недостаточно амбициозным. Иногда — наоборот, слишком смелым.
[indent]Я живу с Марти и нашей подругой Кристин. С их привычками, разбросанными кружками, внезапными разговорами до ночи и моими настольными играми по пятницам. Иногда их хаос требует больше энергии, чем лабораторная смена. Но это — приятные хлопоты. Я не уверен, что магистратура далась бы мне так же, если бы по вечерам не было этой кухни, этого смеха и ощущения, что ты кому-то нужен вне контекста дедлайнов.
[indent]Говорил же. Со мной всё просто! Я даже на велосипеде — если это не определение самых обычных людей, я не знаю, где вы живёте — езжу с тех пор, как мне разрешают самостоятельно пересекать несколько кварталов. Сначала — в школу, позже — в университет. Не знаю почему, но перспектива получить водительские права всегда пугала меня. Я знаю маршруты наизусть, знаю, где лучше притормозить, где можно разогнаться. В этом повторении есть успокаивающая логика: педали крутятся, дни сменяются, я двигаюсь вперёд, даже если внутри всё стоит на месте. А в те дни, когда мне нужно, чтобы дома появились пакеты с продуктами, я всегда могу найти тех, кто меня отвезёт.
[indent]И там, в движении и за медленно просыпающимся Хьюстоном, я иногда думаю о докторской. О другом городе. О Калифорнии. Эти мысли приходят волнами. Я представляю себе лаборатории, новых людей, возможность задать собственный вопрос. А потом кто-то предлагает сыграть ещё одну партию, или мы обсуждаем очередной фильм, или Марти начинает говорить о своём следующем проекте — и я откладываю свои мысли.
[indent]Я говорил и говорю себе, что время ещё есть.
[indent]Правда в том, что я сомневаюсь не в способностях. Я сомневаюсь в праве уехать. В конце концов, моя семья здесь. Работа. Мои друзья здесь. Марти. Так зачем? И зачем так рисковать? Это удобная позиция. Наверное, и меня любят больше всего за мою устойчивость.
[indent]Но устойчивость и застой — разные вещи.
[indent]Если говорить совсем честно, больше всего я боюсь не неудачи. Я боюсь прожить жизнь так, чтобы в ней не было ни одного решения, принятого из желания, а не из осторожности. Мысли о будущем всегда возвращаются. Они приходят особенно ясно в те дни, когда кто-то забывает выполнить обещание или когда я чувствую, что беру на себя чуть больше, чем должен. Или чувствую слишком много того, что уже будто и не должен.
[indent]Иногда я думаю, что чувство одиночества останется со мной до конца жизни — как постоянная величина в уравнении. Но, возможно, дело не в том, чтобы его устранить, а в том, чтобы перестать позволять ему принимать решения за меня. Ожидание было моим выбором. И… возможно, пора опустить мотивационное письмо в университет в Лос-Анджелесе в почтовый ящик. Физическое действие должно занять всего несколько секунд. А вот всё остальное — годы.
[indent]Наверное, докторская — это мой первый выбор, который будет сделан не потому, что так надёжнее, а потому что так хочу я. И, глядишь, после этого, я начну принимать и другие решения тоже.