[indent]Лето в приюте всегда начиналось одинаково.
[indent]В первые дни после возвращения из Хогвартса Римус ещё по привычке ждал писем. Не потому, что действительно верил, будто ему кто-то напишет: за всё учебное время, он не получил ни одного письма. Просто в замке он успел привыкнуть к тому, что письма вообще существуют. Там они прилетают к другим детям каждое утро. Совами, иногда — только письмами, порой — вместе с посылками, перевязанными лентами. Кто-то получает новости из дома, кто-то спорит с родителями. Римус помнил и жалобы на родственников или попытки запросить ещё сладостей, которые можно купить у себя дома. Он всегда закатывал на это глаза: неужели кому-то может быть мало того, что предоставлял им Хогвартс?
[indent]В приюте писем не было. Здесь их никто не ждал.
[indent]Удивительно как быстро привыкаешь к другой жизни. Хогвартс всё ещё кажется ему странным местом. Таким шумным, масштабным, живым. Там всё происходит само собой: завтраки, уроки, лестницы, разговоры в гостиной, приветствие по утрам из картин. Но самое странное было для него то, что люди запоминали, где он обычно сидит, звали его по имени, пытались узнать, что ему нравится, спрашивали домашнее задание и иногда — как будто совершенно случайно — оставляли для него место.
[indent]В святом Эдмунде никто не оставляет ему места.
[indent]Здесь Римус снова становится одним из многих. Мальчиком, которого легко не заметить за обедом, а он только и был этому рад. Его было легко забыть пригласить на прогулку или перепутать с кем-нибудь другим: побритые, в одной и той же униформе, ему казалось, что они все на одно лицо. Здесь никто не знает, что по ночам он иногда просыпался от боли, едва слышно скережетал ногтями по металлической кровати или впивался зубами в край подушки, чтобы не закричать.
[indent]Никто ведь ничего не знает о полнолунии.
[indent]С другой стороны, проблема ли это только его приютской жизни? Казалось бы, всё это принадлежит не этому, а тому миру, и там ему тоже нельзя ни о чём рассказывать. О том, насколько он перестаёт быть самим собой, о том, насколько его мысли, его разум сжимается до размера ореха — так он всегда думает. А как иначе? Ведь в нём остаются только запахи, боль и бесконечная злость. А ещё никто не знает, что по утрам он долго-долго не может подняться с пола, только и готовый, что скулить, как побитый пёс.
[indent]Смешно. В какой-то степени он и есть большая собака.
[indent]Даже с тем, что ему попросту нельзя об этом рассказывать, на самом деле, Римус и не хочет. Никогда не захочет. Признаться честным до конца, ему кажется, что его вообще не следует оставлять среди людей.
[indent]Сегодня он думает об этом особенно ясно. В конце концов, он ведь видит: никто не подумает о нём, как о нормальном. Матрона наблюдает за ним с самого детства, и даже она отступает от него на шаг, когда Люпин делает слишком резкое движение или отвечает ей агрессивнее, чем стоило бы. А она взрослая. Они не должны беспокоиться, что им сделает мальчишка. Интересно, должно ведь существовать место, где таких как он попросту запирают? Где Римус не сможет никому навредить. Да и где он сам не должен был бы каждый месяц бояться того, что однажды не сумеет остановиться.
[indent]Это было бы правильно.
[indent]Разумно.
[indent]Безопасно для всех.
[indent]Разворачиваясь на своей кровати, он утыкается взглядом в корешок жёлтой потрёпанной книжки. «Питер» был не только чем-то, что он мог рассматривать перед сном, но ещё и его хранилищем. И сейчас, краешком глаз замечая уголок желтоватого конверта, он стягивает книгу с тумбочки, прижимая её к своей груди. Есть в нём что-то ещё. Маленькое, почти невидимое.
[indent]Наверное, это называется надеждой, но Римус боится назвать её таковой. Мысль, что, возможно, где-то кто-то его всё-таки... ценит? Или даже ждёт.
[indent]За лето их стало несколько. Писем. Не трудно представить его удивление, когда Римус их получил. Письма в его книге были одновременно обычными, будто существуют в его жизни уже который раз, но одновременно особенными. И если три из них, пусть и имеющие содержимое крайне важное для него, но ощущающееся не как обещание, а как смирение с его существованием рядом, — гриффиндорцы попросту застряли с ним на неизбежные семь лет — то четвёртое...
[indent]Четвёртое выглядит совсем другим.
[indent]Знакомые. Одноклассники. Может быть даже друзья. Он шепчет это слово себе под нос, словно скажи его слишком громко, то оно неизбежно улетучится и пропадёт из виду, как будто никогда не существовало вовсе. Аларик Сэлвин не должен был выбирать его, и всё же, почему-то продолжал находиться поблизости в течении всего года несмотря на все попытки Римуса отвадить мальчика от себя. Римус выдёргивает его письмо из книжки, смотря на него. Он знает, что не может прочитать, но предполагает, что здесь написано его имя и адрес.
[indent]А ведь Римус не сделал Аларику ничего... хорошего. Он бесполезный и бестолковый, не умеет ни быть интересным собеседником, ни отвечать нормально на его вопросы, он даже не может помочь ему с уроками.
[indent]Наверное, поэтому ему тоже не хочется возвращаться в Хогвартс. Он боится. Не школы как таковой. Но никто не поймёт ведь, почему Римус отвечает односложно, почему исчезает посреди разговоров, отказывается от помощи или делает вид, что ему всё равно. Тот же Аларик: понимает ли он, что за всем этим стоит не равнодушие, а попытка Римуса спасти того от дружбы, которая рано или поздно тому наскучит? От человека, который всё равно окажется неинтересным и странным.
[indent]Разглядывая своё имя на конверте, Римус недовольно цокает и закрывая глаза, сжимает письмо в пальцах сильнее. Ему всё равно хочется.
[indent]Хочется снова увидеть Большой зал. Хочется услышать самодвижущиеся лестницы и голоса в коридорах. Хочется пройти в класс зельеварения и сев за стол, заметить краем глаза знакомое лицо напротив. Аларик Сэлвин склонялся над котлом слишком близко, едва заметно хмурился, когда пытался разобраться в инструкции, и всё равно улыбался так, будто даже очередная ошибка не была чем-то непоправимым. Римусу казалось, что у него есть привычка задаваться миллионом вопросов просто так, из вредности, и Люпин прежде считал это крайне раздражающим.
[indent]Теперь ему почему-то хотелось услышать эти вопросы снова.
[indent]Римус не сразу понимает, что скучает. Чувство кажется непривычным, даже неловким настолько, что он отбрасывает конверт в сторону, чувствуя, как уши начинают нагреваться. Ему хочется рассказать Аларику, что он всё-таки нашёл ту книгу, которую тот ему посоветовал, но просто ещё не успел её прочитать. Что он вспоминал пару раз об их совместных уроках, когда видел соцветия на территории приюта, так напоминающие ему те, что были в инструкциях. Ему искренне хотелось увидеть, как Аларик улыбается, рассказывая что-то новое, о чём Римус понятия не имел прежде или... даже пытается исправить то, как он разговаривает.
[indent]Римус осторожно достаёт сложенный пергамент из конверта, будто тот мог рассыпаться от его неловкого прикосновения, и садится на край кровати. Впервые за всё лето он позволяет себе подумать, что его действительно могут ждать обратно. Может быть, Аларик не ждёт именно его. Может быть, он просто написал своему однокласснику, как и десятку других людей, с которыми он должен увидеться осенью.
[indent]Но Римусу хочется верить, что разница есть.
[indent]Он разглаживает пергамент ладонью, складывает его обратно сначала в конверт, а затем в свою книжку и коротко улыбается, роняя себя обратно на подушку. Осталось всего пару дней.
[indent]И они снова увидятся.

Подпись автора

I could never go on without you

— green eyes —