luminous beings are we, not this crude matter

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » closed » you're the judge, set me free


you're the judge, set me free

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

you're the judge, set me free
http://funkyimg.com/i/2Dxm4.png

› Участники: Merilyn & Evan Mackenzie.
› Место: США.

› Время: лето 2025, после «происшествий».
› Погода: солнце палит не так сильно, как взгляд Мэрилин.


людей которых анатолий
ещё не вывел из себя
осталось только девять восемь
семь шесть четыре два один

2

[sign]бесконечности предел,  где слова теряют власть
оглянуться не успел

http://funkyimg.com/i/2ATPr.gif http://funkyimg.com/i/2ATPB.gif
о б е щ а н и е   с д е р ж а т ь : повзрослеть, не повзрослев
[/sign][icon]http://funkyimg.com/i/2Lg6a.png[/icon]#np: The Chainsmokers – Everybody Hates Me«И как я здесь оказался?» — велика вероятность, если бы пришлось составлять перечень мыслей, возникающих под каменным сводом тюремного потолка, этот бы возглавил первую троицу рядом с «Какого хрена?!» и «Это какая-то ошибка!». Хотя в случае Эвана Маккензи, куда точней было сказать «докатился», «съехал по наклонной», что угодно, только не беспечное «оказался», словно разделяющая реальный мир и волшебника решётка была громом среди ясного небосвода. Пускай, в каком-то смысле и была.
Будучи запертым в четырёх стенах, делать что-то в спешке – зазря тратить драгоценное занятие для ума, обрекая себя на долгие часы наедине с жужжанием мух. Времени на подумать у него было предостаточно, и аккуратно, словно ювелир, юноша собирал воедино обрывочные воспоминания в цельную картину, способную объяснить его встречу с твердым матрасом в калифорнийском отделе хит-визардов.
Сказать, что всё началось с приезда Боннета – явно преувеличить пагубное влияние двух кузенов друг на друга. Да и к тому же, последний находился в сотнях километров от одинокого угла Эвана, не подозревая не о чём, во что его непутёвый родственник вляпался. С упавшего на голову ведра с рыбьими потрохами? С первого приезда в Шотландию после выпуска или с самого выпуска? Чем дальше копал Маккензи, тем очевидней было: с тех пор, как больница перестала быть его истинным домом, юноша будто жил в вакууме неприспособленности, подражая и подыгрывая всем окружающим, хотя на деле, не имел ни малейшего понятия, что он делал.
Взять, последнюю ночь, ставшую финальной чертой его летним приключениям. Действительно ли он хотел увязаться с малознакомым сыном родительских знакомых через десятое рукопожатие на другой берег? Хотел ли исчезнуть с радаров фирмы на несколько дней, проживая их урывками между похмельем и головной болью? Вокруг него был шум, вечеринки, много людей, и невольно можно было решить, что Эван Маккензи наконец-то стал частью того, о чём мечтал все школьные годы, проведённые на задней парте. Но он не испытывал к этому месту ничего, кроме отвращения, всё настойчивей топя рвотный рефлекс быстро пустеющими бокалами.
Можешь радоваться, за тобой пришли, — усталый голос выдернул Маккензи из состояния полудрёмы, в котором волшебник пребывал последние несколько часов. Приоткрыв глаза, он встретился со строгим лицом охранника, казалось, прибавившим морщин за проведённую в отделе ночь. И не желая испытывать терпение мужчины, скрипя, поднялся на ноги и отряхнул помятый выходной пиджак.
Поразительно, но за всё время хит-визард не произнёс ни слова, и несмотря на это, всё равно был услышан. Хватало одного взгляда в хмурую экспрессию, чтобы понять: для него Эван был очередным выродком богатой семьи. Скверной, от которой следовало бы избавиться. Ни отрицательные анализы, ни отсутствие достаточных показаний не были для него весомыми доказательствами невиновности. Для него юный Маккензи был тем самым карикатурным персонажем, разгромившим лофт лас-вегаского отеля. Слишком бестолковым и обдолбанным, чтобы вовремя скрыться с места происшествия, как и его дружки. И сколько бы Эван ни твердил – он был готов заплатить за весь урон, – хит-визард лишь корчился в усмешке, уточняя, что деньги родителей не являлись его собственными. В чём-то он был прав. Его зарплата и та была из кармана МАМС. Однако всё в Маккензи сопротивлялось, продолжая твердить: «Я не то, что ты видишь!»
Тем не менее, он сделал всё, что от него ожидали. Он стал всем, что в нём видели; и осуждающие лица отвернувшихся за прошедшие года приятелей, малознакомых критиков и порой даже близких выстраивались в ровную линию опровержения его самоощущения. Эван мог чувствовать себя другим, мог верить, что не был тем, кем его описывали, сколько угодно, в ровном счёте, это не имело никакого значения. Сухие факты, записанные на пергамент жёлтой прессы, и чёртова страница личного дела с заключением – вот, что мир считал истиной! Если последняя прожитая им неделя, действительно, заслужила осуждения общественного прицела, то остальные громкие истории были ничем иным, как порождением чужой фантазии. Куда более влиятельным и важным, нежели произнесённая им правда.
Портрет его личности был не единственной темой, гудевшей в висках большую часть ночи. Она занимала лишь половину потраченных на самокопание часов, когда как вторая была отведена вызволившему его человеку, стоящему в конце тёмного тоннеля. Любой заголовок на дальней странице самого потрёпанного издания, любая сплетня, произнесённая за спиной, всё это неизменно возвращало его к семье, к родителям и к тому, что те испытывали, узнавая в очередной раз: их сын опять во что-то влип. И с каждым новым случаем, они всё меньше верили ему и всё больше слушали остальных, заставляя Маккензи задаваться вопросом: может быть, он правда был всем, что он нём писали, и наивно лгал себе в обратном? Впрочем, едва ли это имело значение сейчас.
Спасибо, — поджимая губы в невнятную улыбку, юноша ступает из камеры и следует по коридору, по которому его привели сюда чуть больше суток назад. Он не совсем уверен, что слова благодарности уместны в этом контексте, но что вообще уместно? Борясь с непривычно ватным телом, Эван вдыхает поглубже и решает свалить всё на нервный ком в солнечном сплетении. Уже куда более уместный, учитывая, что он знал – на выходе его не ждут с букетом цветов. [float=left]http://funkyimg.com/i/2E3Lm.gif[/float]
Он надеялся, что увидит отца. В конце концов, Мэрилин Маккензи пропадала из дома рано утром и порой возвращалась глубоко за полночь, оставляя все шансы на пропущенное мимо внимания письмо. Получи последнее Алистэр, и они бы нашли способ договориться и опустить некоторые детали перед матерью. Вспомнить ту же историю с рыбой и пострадавшими детьми партнёров, Эл оказался куда более понимающим и не поддержал бы идею с «домашним» арестом Эвана, не завись от этого спокойствие под крышей дома. Увы, стоило юноше ступить в яркий свет приёмной комнаты, его надежды остались в сумраке коридора. Перед ним стояла женская фигура, и хватило одного взгляда в её глаза, чтобы понять: договориться будет сложновато. И это он приуменьшал.
Без единого звука он смотрит в лицо матери ещё раз и тут же опускает глаза, засовывая руки по карманам. Без звука он следует за ней в транспортное крыло – к порталам между большими центрами безопасности, и молчит до тех пор, пока не вдыхает знакомый океанский воздух, сильно отличавшийся от того, что был на западном побережье. Наверное, ему бы стоило также беззвучно продолжать путь к поместью, однако он видит строгий профиль матери, и знакомое ощущение суда без слушания давит на плечи.
Ты даже не спросишь, что случилось? — голос юноши звучит хрипло от долгих часов молчания, отчего приходится прокашляться и заговорить чуть громче, — Ты молчишь, потому что... Мам, я могу всё объяснить, я не имею никакого отношения к тому, что, — кажется, ему стоило замолчать на всю жизнь.

3

f a l l  w h e n  w e  m a r c h  f o r t h ,
i  w i l  l  c a r r y  y o u  a l l  u p o n  m y  b a c k .
get on the train

Что он сделал?! — её громкий голос за секунды достигает таких высот, от которых хочется прикрыть уши, что, собственно, и делает домовой эльф, протягивающий ей ранее аккуратный конверт. Кажется, была бы его воля, он бы обязательно подал его мастеру Маккензи, но что он мог сделать? Ведь волшебница сама попросила принести ей все письма. Маккензи каждый раз боялась того, что упустит что-то важное. Часть писем, несомненно, приходили ей на рабочий адрес, но а что если какая-нибудь сова ошибется адресом, и вот назначенный по работе ужин уходит в тартарары из-за того, что кто-то не увидел нужный конверт? На обеденное время, когда оно, разумеется, выдавалось, светловолосая почти всегда возвращалась домой. Ей не были чужды рестораны, но детская привычка прошла с ней сквозь года, и благо, теперь она не пыталась ворваться в Чарльстон на встречу мягким рукам уже несколько постаревшей матери.
Мэрилин любила свою семью. Искренней и нежной любовью, она с гордостью рассказывала друзьям о подвигах своего мужа, с лаской в голосе представляла своего сына в лучших его чертах. Женщина и правда дышала ими; они были её мальчиками! Вот только разрушить это чувство было так же легко, как вновь заполучить, и сейчас, снова и снова просматривая строчки с чётким почерком, она хмурила брови всё сильнее и сильнее, гневно сжав пергамент. Она не заметила, как из-за плеча вырос муж, а когда же почувствовала, развернулась к нему лицом и протянула листок:
Смотри! Смотри что твой сын опять устроил! — и факт того, что это был и её сын тоже, как-то вышел из её головы. Мэри не специально пыталась связать все проступки Эвана с родством Маккензи, но если бы сейчас кто-нибудь попытался ей об этом сообщить, боюсь, что не миновать беды и ему. Складывая руки на груди, волшебница следит, как бегает взгляд Алистэра по строкам, а стоит ему поднять лицо, то заламывает себе руки, — Нет, ты представляешь? Почему, почему ему не сидится дома, как всем нормальным детям? — она абсолютно не воспринимала волшебника как уже давно совершеннолетнего. Пусть они работали вместе, пусть он часто представлял семью при поездках за границу, и она уже давно была готова подписать все документы на передачу своей фирмы на его плечи, но каждый раз думала о нём, как о ребенке. Очень несносного и абсолютно не имеющего границ ребёнка!
Она прижимает пальцы к вискам, выдыхая, а затем резко мотнув головой, ища взглядом свой пиджак. На предложение Эла разобраться со всем самим, она лишь качает головой:
Всё в порядке, я всего-лишь не пообедаю, — она на секунду кривит улыбку, но затем резко меняется в лице, — Шучу. Перехвачу чего-нибудь по пути. В любом случае, не беспокойся, я постараюсь вернуть нашего сына домой... Живым, — светловолосая вновь на секунду хмурится, а затем убирает прядь волос за уши. Целуя волшебника в щёку, Мэри перехватывает пальцами пергамент из его рук, разворачивается и выходит из комнаты, а затем и из здания. Всматриваясь в адрес, она вздыхает, – придётся перемещаться с парой пересадок, – и закрыв глаза, перемещается туда, откуда сможет попасть в магический изолятор временного содержания. Хотела бы она сказать, что не была никогда ни в одном из них, раскиданных по Американскому материку, но сейчас это было явно последнее, о чём волшебница хотела вообще вспоминать.
Эхом звук её каблука разносится по помещению, когда она еле справляется с тяжелой дверью, толкая её плечом. Остальное происходит на автомате – представиться с мягкой улыбкой высокому мужчине за стойкой, подать письмо и свои документы, [float=left]http://funkyimg.com/i/2FSrw.gif[/float]объяснить ситуацию, не забыть внести залог. Стоит мешочку с галлеонами опуститься на деревянную поверхность, как волшебник напротив начинает говорить с ней куда активнее, попутно рассказывая, как вёл себя «пленник» во время своего присутствия здесь.
Спасибо Вам за помощь, — она кивает головой, отходя в сторону, стоит ему сказать, что сейчас Эван Маккензи появится перед ней собственной персоной.
Что она делала не так? Можно ли было считать это её виной? Вокруг неё было так много разговоров от других матерей, рассказывающих, какие их дети были чудесными. Одни сообщали о спортивных достижениях, другие – о путешествиях и борьбе за бравое дело, а третьи могли без зазрения совести протянуть ей фотографию с автографом, ведь сын или дочь были творческими личностями: музыкантами или актерами большой сцены. Нет, Маккензи никогда не говорила ничего плохого об Эване. Она гордилась им, гордилась, как никогда, смотря на то, как легко ему даётся инженерное дело, которое самой волшебнице так и не удалось поднять на нужный уровень в своё время, чтобы удивить собственного отца. Ну и что, что ему не давался спорт? В конце концов, тем безопаснее, если он остаётся обоими ногами на земле, а не пытается стать лёгкой мишенью для летящего на поле бладжера. С другой стороны, в последние года его поведение...
Она слышит шорох, и отворачивает взгляд от высокого окна, в котором разве что кусок облака можно было попытаться увидеть. Высокий и помятый, Маккензи младший возвышался над ней, но она вовсе не чувствовала его превосходства над ней. Пронизывая его холодным взглядом, она не открыв рта, двигается в сторону выхода, в прочем, не позабыв об элементарной вежливости, и прощается с охранником, с которым ранее вела диалог.
Чем сильнее они приближались к их дому на Фрипп-Айленде, чем сильнее чернела туча над головой Мэрилин. Это была бомба замедленного действия, или та, которая реагировала на шум, звук или на Эвана Маккензи. И стоит сыну подать голос, как она тут же останавливается. Хмуро она оглядывает его сверху вниз и обратно, останавливаясь взглядом и заляпанной обуви, и на его видавшего вида волосах, и торчащем воротнике. Складывая руки на груди, светловолосая задирает подбородок и смотрит на [float=right]http://funkyimg.com/i/2FSrv.gif[/float]волшебника с высоты своего роста.
Спросить что случилось? — в кармане хрустит сложенное пополам письмо, а сама Мэр не пытается улыбнуться даже уголками губ, — Я молчу, в силу того, что я не знаю, что сделать с тобой, Эван Уильям Маккензи, потому что пообещала вернуть тебя домой отцу живым, — женщина хмурит брови, от чего на лбу под чёлкой появляются неглубокие морщины. Уж лучше бы от улыбок, куда, к слову, появлялись чаще на её лице, нежели отсутствие проявления любви.
Внезапно она хлопает по бёдрам, в спешке оглядываясь, словно это идея только что пришла ей в голову:
Но что это ты! Расскажи маме, как всё было на самом деле! — она даже кажется веселее, чем мгновение назад, словно готова похлопать волшебника по предплечью, а после его рассказа от души посмеяться. Правда, семья знала, что это была ошибка. Ошибка, поверить в такой ситуации Мэрилин Маккензи, поверить в её искренний интерес к той самой правде. В прочем, она правда не была лишена любопытства! Вот и пришёл тот миг, когда она сможет узнать, насколько веской будет причина отсутствия на работе несколько дней включая, кажется, мнимую болезнь, а так же разнесение одного из самых дорогих номеров в отеля с содержимым того, что газеты смогут долго обмусолить на своих страницах, забирая под себя все громкие заголовки?

4

[sign]бесконечности предел,  где слова теряют власть
оглянуться не успел

http://funkyimg.com/i/2ATPr.gif http://funkyimg.com/i/2ATPB.gif
о б е щ а н и е   с д е р ж а т ь : повзрослеть, не повзрослев
[/sign][icon]http://funkyimg.com/i/2Lg6a.png[/icon]can't make my own decisions or make any with precision
well, maybe you should tie me up
so I don't go where you don't want me?

Он и не вспомнит в какой момент взгляд матери перестал быть прежним. Когда с её лица пропала усталая, но всегда тёплая улыбка, сменившись строгими чертами разочарования. Когда из единственного сына он превратился в рассадник проблем, ничем не отличавшийся от своих бестолковых сверстников. Он бы хотел возразить, что ни капли не был похож на этих лоботрясов, чьё главное достижение было родиться в семье со внушительным счётом в банке. Однако стоило взглянуть на помятый костюм, пересечься взглядами с Мэрилин, и твёрдая уверенность собственной непричастности растворялась под тяжестью в грудной клетке.
Эван хорошо помнил детство. Помнил с каким трепетом он рассматривал высокие потолки завода, когда женщина брала его с собой на работу. С восхищением он заглядывался на строгий костюм матери, невольно представляя, что когда-нибудь и он будет стоять посреди шумных цехов, но уже не как гость, а как единое целое с замызганными сажей стенами и стуком машин. Удивительно, что тогда в её глазах он находил больше гордости, чем за все последние годы вместе взятые. Слабый, неказистый мальчишка, неспособный поднять рукоятку винтовки, не слегши в больницу на пару недель. Едва ли в нём осталось хоть что-то от прошлого себя: Маккензи мог работать с утра до ночи и ни на секунду не вспомнить о тяжести в веках и усталости, ложащейся на плечи; он больше не запинался на каждом втором слове, краснея и задыхаясь от непослушного рта; за те последние года, за которые Эван якобы превратился в наказание, он сделал куда больше, чем любой взятый отпрыск из окружения Маккензи, за парой исключений из Бриенны и Айзека.
Но в глазах Мэрилин Маккензи все эти достижения рассыпались пылью по ветру на фоне тех нечастых случаев, когда Эван регрессировал из сорокалетнего работяги в несовершеннолетнего подростка. Ведь что как не это определяло его личность лучше всего!
Хорошо, — на выдохе произносит юноша с толикой поражения. Наверное, он всё же слишком хорошо знал свою мать, чтобы надеяться на чудо в виде сопереживания. Но, видимо, недостаточно часто сталкивался с последствиями подобных попыток объяснить, раз решил попробовать, — Я знаю как это выглядит, — он дергает бровями и опускает глаза в пол, невольно прогоняя картинки комнаты, в которой очнулся меньше, чем сутки назад. Пожалуй, разбитое стекло балконной двери было меньшее, что случилось с несчастным номером, а до некоторых деталей Эван не стал докапываться нарочно, оберегая свою голову от травмы на всю жизнь, — Но если бы я не пытался как-то исправить эту ситуацию в первую очередь, то давно бы уже был дома, — ведь никто же не просил Маккензи спускаться в лобби, стараясь всё прояснить! Он бы мог сбежать из номера, следом за остальными горемычными псевдоприятелями, и разбираться со штрафом из комфорта собственного дома, а не лежа на твёрдом матрасе вытрезвителя, — Понятия не имею, что случилось с комнатой, потому что я в этом не участвовал. Я снял номер, чтобы все могли где-то поспать, и свалился замертво, а когда открыл глаза, никого и в помине не было, — дергая плечами, тараторит юноша. Да, ему следовало бы выбирать себе друзей тщательней, но разве не в направлении всех этих сыновей с говорящими за себя фамилиями так усердно толкали Эвана? Разве не этого хотели родители, отправляя молодого юношу на светскую сцену? Или они ожидали чуда, словно в присутствии Маккензи юные прожигатели жизни бы оторопели и превратились в примерных детей? Однако, разумеется, никто не разбирал их промахи под лупой микроскопа, как делали это с Эваном. Кто знает почему. Может, оттого, что те умудрялись вовремя сбегать с места преступления. Или вовсе уже не шокировали своим поведением магическое общество. А может, потому что родители последних делали всё возможное, чтобы подобное не выходило за домашние стены, прикрываясь «достижениями», за которые стоило благодарить ширину кошелька. Эван никогда не совал свои таланты в лицо посторонним – от этого бы их больше не стало. Судя по всему стоило, ведь в этом мире либо ты самодовольный павлин, либо козёл отпущения; и все мы знаем какая роль доставалась Маккензи уже очень давно.
И вишенкой на торте было то, что мой кошелёк пропал во всём этом погроме, и я даже не смог выписать им залоговый чек. Честное слово, лучше бы молча ушёл и не стал разбираться. Потому что вместо того, чтобы поверить мне, они вызвали чёртов хит-визардский наряд, и закинули меня в изолятор, как главного наркомана Америки, — [float=right]http://funkyimg.com/i/2HjMc.gif[/float] нервно чеканит юноша, не стесняясь показывать своё несогласие с присущей его семье театральностью, — Как и следовало ожидать: с отрицательным тестом! Не наркоман, очень жаль! — чего нельзя было сказать об остальных «безгрешных» членах компании. Честное слово, лучше бы он был стукачом. Проблемы в его жизни бы магическим образом убавили размах.
Разводя ладони и шлёпая ими по бедрам, Маккензи громко выдыхает и смотрит матери в глаза, полагая, что увидит там хотя бы намёк на переосмысление степени его виновности. И почему он вообще думал, что это возможно? Достаточно вспомнить историю с проклятыми детьми и рыбьей трухой – Эван Маккензи был главным злодеем истории! Ведь он запугал несчастную Шарлотт Уолш, – оказывается, если верить логике матери, это было возможно! – он стал причиной, по которой они вляпались в эту ситуацию, и, о Мерлин, смел проучить мелких чертей, вместо того, чтобы так и остаться стоять посреди зала, хлопая глазами, на которые стекали чешуйки.
Горячий воздух и палящее солнце, кажется, действуют пагубно не только на физическое состояние, но и на общее здравомыслие. Смахивая испарину, выступившую на лбу, Эван меняется в лице и зеркалит глубокое недовольство его сущностью в экспрессиях Мэрилин.
Меня не было несколько дней, мам. Если бы не этот драклов кошелёк, вы бы даже не узнали, что что-то происходило. И если подумать сколько дней в году я беру отпуск, я бы мог пропасть на месяц, и всё равно бы не все отпускные кончились, — поджимая губы, намеренно подмечает молодой человек. Благо, ему хватает чувства самосохранения, чтобы не намекать по какой причине он вообще отсутствовал, и что будь ему открыть путь в Англию, ничего бы подобного не произошло, — Мне жаль, правда! Вычти из моего содержания, — рвано дыша, выплёвывает парень. Ведь это же была проблема? Разгромленный отель? Всегда можно перестать платить ему зарплату – никто не остановил её с «запретом» на выезд, так почему что-нибудь изменится на этот раз? Всё равно, его уже воспринимали, как отбившегося от рук имбецила. И почему отец не мог приехать за ним? По крайней мере, Алистэр не реагировал на всё происходящее так, будто это был конец Эвана, как личности.

5

За всю свою жизнь Мэрилин Маккензи допустила лишь несколько грубых ошибок, которые могли напомнить ей о том, что никто не был идеален. Сколько бы времени она не старалась, возможно, скрываясь от глаз неугомонных, правда всё равно всплывала наружу, и так, например, со стыдом волшебница вспоминает и своё путешествие вместе с хит-визардами, когда они брали её под стражу, не говоря уже и об разбирательстве в деле смерти её отца. Тем не менее, то ли воспитание, то ли благоразумие, и вот она за всё своё детство и подростковые годы ни разу не заставила родителей посмотреть на неё косо. Можно ли было ожидать того, что она ждала этого и от сына?
Смотря на Эвана сейчас, она сама не знала, за что пеклась больше. В прочем, дайте ей пару минут, и она сможет выставить правильные приоритеты, где репутация её семьи и бизнеса будет не на первом месте, как того ожидают многие. Маккензи многие воспринимали пусть как и улыбчивую, однако, холодную натуру, что много работала и уж точно не планировала останавливаться ни перед чем, если это могло бы повлиять на её статус. И это было очевидно – пусть уже в возрасте, но она всё ещё была женщиной, которая управляла оружейной фирмой, в которой ранее должность главы занимали только мужчины Маккензи. А когда вы становитесь руководителем едва достигая двадцать пятого юбилея, разве кто-то вообще может воспринимать вас всерьез?
Она хотела, чтобы с сыном не повторялось таких историй, тем более, у него было для этого куда больше потенциала. Не смотря на прибитое к больницам детство, он справился с недугом, смог расправить плечи. Он занимается тем, чем когда-то не смогла заниматься сама волшебница из-за желания Роя. Все её разговоры на повышенных тонах, когда у волшебника не получалось что-то, все попытки образумить его, показать ему, что нужно относиться к делу серьёзнее, всё только потому, что она боялась будущего, где сама не сможешь заниматься всем этим. Это была работа её жизни; как она могла бы оставить это на кого-то, кроме своей крови?
С другой стороны, волнения, что преследовали тогда ещё молодую семью с самого детства мальчика, продолжали стоять за её спиной каждый день. Он покашлял больше одного раза – может он заболел? Появившиеся покраснения на щеках могли появиться явно не от палящего солнца в небе, а хромая походка не потому, что с утра он ударился об угол своей кровати. Мэрилин беспокоилась больше, чем должна была, но разве можно было её винить в этом, когда с самого детства все твердили, что будет чудом, если Эван сможет жить нормальной жизнью? А когда ты находишь свою семью в отрезвителе, это явно не говорит о том, что с ним всё в порядке. Всё что угодно могло случиться. Кто угодно мог бы испортить то, за что она держалась всё это время.
О, уже даже я знаю, что случилось с той комнатой, и в каком виде она предстала перед работниками отеля, — светловолосая буркнула себе под нос, а затем добавила уже чуть погромче, но не без снисходительного тона в своем голосе, — Благородный поступок, ничего не скажешь, — и говори они в нормальных тонах, может, спустя несколько лет, она бы и правда так считала. Эван обладал широким сердцем, действительно, идя на помощь тем, кто не слишком ценил его как друга, человека. Маккензи сталкивалась с такими: в школе, на работе, улицах или барах. Те, кто привыкли жить за счёт другого, пользуясь своим положением. Ей не было жалко денег – не думайте, Мэри нельзя было назвать скрягой, тем более, с её возможностями. Но их надо зарабатывать; а её сын, уж поверьте по еженедельным отчётам, делал куда больше, чем многие его знакомые вместе взятые. Сама она относилась к людям так, как они относились к ней, в прочем, всё ещё лицемерно пропуская мимо ушей многие вещи, если дело касалось МАМС. С другой стороны, не часто ей приходилось открыто работать с прессой или участвовать в дебатах – для этого у неё был другой отличный кандидат, справляющийся с этой задачей куда лучше, чем она на протяжении длительного срока.
Они делали свою работу, или ты бы не стал делать того же самого с молодым человеком, словно придумавшим историю про потерянный кошелек? — ей нужно было цепляться. Мэрилин понимала, что скорее всего, Эван не стал бы придумывать настолько душещипательную историю только ради того, чтобы оправдаться перед матерью. С другой стороны, разве нельзя было просто... Не идти с ними никуда? — Как так получилось, что вы вообще попали туда? Очень благородно с твоей стороны было помочь им всем, Эван, или постараться это сделать, но разве ты уже не достаточно взрослый для того, чтобы понять, когда стоит отойти в сторону и не влезать в неприятности? — Маккензи дёргает бровью вверх, продолжая отсчитывать своего сына.
d o n ' t  w a n t  t o  l e t  y o u  d o w n
but i am hellbound
though this is all for you don't want to hide the truth

Её никто никогда не учил воспитывать детей. Многим, можно было сказать, везло в детстве – у них были кузины и кузены многим младше них, и взрослые часто складывали обязанности о воспитании на старших. Что выходило у Мэри? Самая младшая среди них была Юнона, и то разница была настолько мала, что воспитательная часть закончилась быстрее, чем вообще успела начаться. И пусть с рождением Эвана Аделайн пыталась посоветовать ей, как стоит вести себя с ребёнком, но никто никогда из её семьи не сталкивался с тем, чтобы малыш болел. Болел много и бесконечно, заставляя волноваться куда сильнее, чем если бы у них было все три ребёнка, и у каждого не были поменяны памперсы. Хоть кто-то был способен дать в таком случае совет?
Ей не было дано простоты общения, как это произошло в случае с Алистэром. Они могли найти с сыном общий язык, в то время, как Мэрилин приходилось становиться плохим хит-визардом, объясняя, что он вновь сделал не так, смиряя его серьёзным взглядом.
[float=left]- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
http://funkyimg.com/i/2J6N6.gif http://funkyimg.com/i/2J6N5.gif
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -[/float]Они приблизились к дому, и Маккензи уже дёрнулась в сторону веранды, чтобы переместить их разговор внутрь, однако, брошенные Эваном слова заставили её замолчать и несколько раз быстро моргнуть.
Из твоего содержания? — она даже несколько опешила, повторяя его последние слова прежде, чем эмоции начали накатывать новой волной, — Ты считаешь, что нам вообще не важно, где ты находишься и чем занимаешься? Думаешь, что сейчас я затеяла этот разговор из-за того, что у меня была необходимость внести за тебя залог? — она аж вскрикнула от неожиданности, даже не сомневаясь в том, что её щёки покраснели явно не от жаркой погоды, а от сердитости, — Да возьми ты этот отпуск хоть на месяц, на два или полгода, — взмахивая рукой, произносит Маккензи, больше не оборачиваясь в сторону дома, и хмуря взгляд как от солнца, так и от слов волшебника напротив. Когда-то она думала, что была незаменима на своей должности, однако, отец сделал так, что она разучилась верить в свои собственные возможности. Ведь другие люди со стороны могли сказать иначе; лучше. Она знала, что Эван работал много для них, как и ради собственного интереса, видела потенциал в нём, и разумеется, как любой работодатель, не хотела бы, чтобы такие работники уходили в долгие отпуска. Но как мать – разве она могла бы запретить ему? — Главное не заставляй меня или отца аппарировать по всем изоляторам, отделениям хит-визардов, больницам для того, чтобы определить степень твоей адекватности и жизнеспособности, — она никогда не заставляла людей работать больше их возможностей, в отличие от себя самой. После вступления в должность ещё в молодости, у неё был только один период, когда на работу она обращала внимание куда меньше, чем следовало бы, тем более, в те года – это было детство Эвана. Жизнь сына была важнее, и несколько раз Мэрилин даже срывала собрания, потому, что мальчику становилось хуже, а ей было наплевать, что могло бы произойти с МАМС за час её отсутствия. Всё, что она делала, считая, что так будет правильно, волшебница делала только для его благополучия. Даже оставив его в Америке, вместо того, чтобы вновь дать ему зелёный свет на путешествие до Англии, было только для того, чтобы напомнить Эвану о том, как он должен был себя вести, и разумеется, вновь приобрести возможность контролировать уже выросшего сына. И почему он просто не мог понять, что они переживают и волнуются, и не смотря на то, что он считает себя взрослым, он всё равно останется для неё её мальчиком?

6

[sign]бесконечности предел,  где слова теряют власть
оглянуться не успел

http://funkyimg.com/i/2ATPr.gif http://funkyimg.com/i/2ATPB.gif
о б е щ а н и е   с д е р ж а т ь : повзрослеть, не повзрослев
[/sign][icon]http://funkyimg.com/i/2Lg6a.png[/icon]Дети из отделения редких недугов были куда осознанней своих сверстников и понимали своё смертное положение куда быстрее, чем те, кому повезло твердо стоять на земле, не закашливаясь от несильного порыва ветра. Ещё в совсем юном возрасте Эван проследил неизменную закономерность между его состоянием и следами от недосыпа на лице матери, и с тех пор всячески прикидывался «совсем здоровым», по-детски наивно надеясь, что это поможет.
«Такой храбрый мальчик,» — удивлялись санитарки, стоило Маккензи пережить ночь после зелья с эффектами не хуже костероста, не пикнув ни разу до самого утра. Он просто боялся, что разбудит задремавшую у его постели женщину, и та будет корить себя за слабость, вновь теряя аппетит.
Становясь крепче, выносливей, Эван всё никак не мог уложить в голове: отчего вдруг мама продолжала печься о нём, словно сезонная простуда шла в сравнение с пережитыми неделями, когда лучшим прогнозом оставалось его конечное выживание. Он не понимал, почему пропущенный ужин вызывал столько негодования. Как не понимал, отчего вдруг Мэрилин отказывалась мириться с мыслью, что его перепады давления в теле, кончавшиеся кровью из носа, не были трагедией мирового масштаба. Да, Эвану Маккензи никогда не играть за сборную, не быть атлетом, сколько бы сил юноша не вложил, тем не менее это вовсе не значило, что молодой волшебник ходил по границе между жизнью и смертью. Эван был в абсолютном порядке; просто, в его случае понятие здоровья несколько разнилось со здоровьем среднестатистического человека.
Разумеется, — нервно дергая плечами, моментально отвечает Маккензи, — Если бы кто-то напортачил в цехе, я бы явно не стал кричать о немедленном увольнении, не выслушав его. В конце концов, они могли бы вызвать легилимента и получить все ответы на свои вопросы. Но, видите ли, это слишком накладно, гораздо легче закрыть меня в вытрезвитель, а потом разбираться, — волнение матери о проведённых сутках в окружении холодных стен проходило мимо Эвана в той же степени, что и любое её волнение на счёт его здоровья. Ну, что с ним могло случиться? Конечно, парень был наслышан о происходящем в тюрьмах Америки, но о его заключении не шло никакой речи. В худшем случае, не спохватись его родители о пропавшем чаде раньше, он бы отправил сову семейному адвокату и в тот же день бы вернулся в мягкую постель в Новом Орлеане. Что-что, а фамилия Маккензи имела неповторимый эффект на служителей закона, когда речь шла о сохранности их карьеры.
Обычно, я не ассоциирую кровать с опасностью, — стараясь прикусить свой язык, невзначай подмечает молодой человек. Способность матери возвышать его до планки своего возраста, чтобы моментально вернуть в детсадовский период раздражала больше остального. С него требовали, словно Эван был её ровесник, однако стоило юноше сделать шаг в сторону, ослушаться чётких указаний, слушая свою собственную голову, как Маккензи оказывался «заперт» на территории собственной страны до лучших времён. [float=left]http://funkyimg.com/i/2JuvC.gif[/float] В такие мгновения, начинало казаться, будто Мэрилин был вовсе не нужен сын с независимым мнением, а послушная игрушка-болванчик, готовая выполнять любое желание женщины.
Когда мать резко останавливается, волшебник даже дергается на полшага назад, явно не ожидая разворота на сто восемьдесят на левой пятке. Её лицо говорит – кажется, Вселенной настал конец, но вместо того, чтобы испугаться праведного гнева родительницы, Эван лишь сжимает губы в тонкую полосу и скрещивает руки на груди. Разумеется, что бы он ни сказал, его никто не послушает. В этом доме, увы, кроме Мэрилин Маккензи, остальные должны были изъясняться шёпотом и, не дай Мерлин, этот шёпот шёл поперёк мнения женщины.
Да не нужен мне этот чёртов отпуск, — зеркаля интонацию матери, огрызается юноша, — Я, — Эван пытается выговорить остаток фразы сквозь тугой ком, встающий поперёк горла – тщетно. И пока он борется с собственным голосом, Мэрилин успевает поставить свою жирную точку в параде аргументации «почему он плохой сын». От неожиданности Маккензи даже давится смешком, обличая последний в кашель. Юноша часто моргает, делает глубокий вдох и пробует ещё раз.
Один раз. Один раз тебе приходится аппарировать в изолятор, и вот меня уже надо собрать по частям во всем тюрьмам и больницам Америки. Я надеюсь, что последнее хотя бы не камень в огород моего здоровья, потому что, увы, здесь я сделать ничего не могу, — рвано разводя руками, чеканит молодой волшебник. А что? Несмотря на статус выздоровевшего, с редкой частотой Эван всё же возвращался в привычные глазу стены. В особенности, когда умудрялся заработаться в период сезонной простуды. Впрочем, хватало пары дней в горизонтальном положении – всё возвращалось на свои места. И к слову, до сих пор никого не беспокоило до глубины души его болезненное помешательство на успехах компании. Сказать по правде, он и не понимал, что так сильно задевало Мэрилин, кроме очевидного факта – Эван Маккензи не был машиной, послушно выполняющей все прихоти своего создателя. Она злилась, что он не был больше ребёнком? Хотя, послушать женщину, и едва ли Эван перешагнул границу дошкольного возраста. Может, именно его подростковые замашки раздражали Мэрилин? Так разве не этим занимались дети, с коими его вечно сравнивали? Не взрослый, не ребёнок, и кто он тогда? От подвешенной неопределённости начинала гудеть голова, и может быть, не проведи Маккензи долгие часы в изоляторе, он бы не реагировал на всё, словно то был конец света. Но он провёл. И стоило ожидать, что с характером Мэрилин, её отпрыск не найдёт в себе дара смирения.

I'll never be, be what you see inside
y o u   s a y   I ' m   n o t   a l o n e ,  b u t   I   a m   p e t r i f i e d
you say that you are close, is close the closest star?
you just feel twice as far, you just feel twice as far

Извини, — хмыкая, дёргает плечом юноша, — Да, ты права – я облажался. У тебя не идеальный сын, какая новость! — дёргая бровями, продолжает молодой волшебник. Интересно, разве это было не понятно с самого начала? Когда вместо здорового ребёнка ей достался едва живой задохлик? — Но я ведь столько раз говорил, что хреновый из меня наследник. Работать в пыли, грязи – да, это у меня получается. Стоять мёртвой глыбой на очередном приёме, блистая запонками, которые стоят больше, чем месячная зарплата наших рабочих – нет, мам. И я понимаю, что для вас с отцом это привычно, для вас это легко, но и вы меня поймите. Вы взрослели нормальной жизнью, вы попали в Ильверморни и проучились там все семь лет, не пропадая от случая к случаю. Вы... эталон нормальности. Я – нет, — тряся головой в отрицании, со смешком произносит Маккензи, — Что бы ни происходило, я всё ещё странный мальчик, думающий не как все, делающий всё не так, как надо, принято. А как я могу быть нормальным? Всё, что я знал, это больницы и грязь цеха и детей, чьё самое большое желание было вылезти из кровати, чтобы побывать на море или в магозоопарке, — и почему он надеялся, что она поймёт? В конечном итоге, Мэрилин Маккензи оставалась тем же «нормальным» ребёнком, смотрящим на Эвана косым взглядом, стоило последнему исполнить что-нибудь выходящее за рамки приличия. Но он ведь пытался.
Но я ведь пытаюсь... пытался, до тех пор, пока мои попытки не закончились тем, что теперь мне нельзя ездить в Англию. Так может, вы с папой родите себе нормального наследника? А меня оставите в подвале, где, поверь мне, я чувствую себя куда прекрасней, нежели в огромном зале, в котором в любую секунду к тебе может подвалить очередное чудовище из ночных кошмаров, готовое засмеять тебя просто... потому что ей так захотелось, — Маккензи тараторит не останавливаясь, не обращая внимания ни на дрожь в голосе, ни на кончающийся в лёгких кислород, — Почему ты пытаешься сделать из меня вторую себя? Я не могу быть как ты, я совсем не ты. И я уж точно не Рой Маккензи и не любой другой великий предок, изменивший мир. Неужели так сложно представить, что не каждый мечтает стать предводителем клана, главой компании? Некоторым вполне достаточно рабочего станка. Не всем нужно греться в лучах славы, а в моём случае, кажется, это вообще противопоказано, — он делает глубокий вдох, — Я не ребёнок, мам, и тот факт, что я просто не хочу... у меня не получается быть тем, что ты от меня требуешь, тоже не делает меня ребёнком. Хотя откуда тебе знать, каково это.

7

Нескончаемое количество времени – вот сколько винила себя Мэрилин Маккензи за всё, что происходило с её сыном на протяжении всей жизни. Как же ей хотелось бы стереть себе память, забыв о словах Юноны. Хотелось не вспоминать о том, что врачи каждый раз говорили, что пусть и не время опускать руки, но стоит ли вообще надеяться на такие маленькие шансы? Закрыть глаза и не представлять перед глазами картинку, где её маленький мальчик может больше и не озарить её своей мягкой и доброй улыбкой. И вот он – может приложить локоть к её голове, красуясь своей внешностью, вовсе не ломаясь от каждого своего собственного шага, а на фоне так его лучшего друга, Питера, выглядел живее всех живых. И что, она должна была просто отпустить все свои страхи, не думать об этом, не напоминать себе, через какой страшный сон они прошли вместе с Алистэром, пока растили маленького волшебника?
Мэрилин прекрасно понимала, что могла бы и выдохнуть. Вот только одна мысль о том, что всё это – всегда могло не быть тем самым счастливым концом, заставляло эмоции вновь нахлынуть на неё волной. И там, где её сын видел подчинение, попытку создать из него марионетку, которая должна делать только то, что говорила его мать, сама Маккензи думала, что просто проявляет заботу таким способом. Кто-нибудь, подарите ей книгу для чайников?
Она лишь закатывает глаза на его слова. Что же, вызови при нём легилемента, который должен был бы вытащить его воспоминания, а затем Маккензи засудит всех, кто прикоснулся к нему и его голове. В прочем, Мэри не открывает свой рот, чтобы напомнить о том, что люди поступают по тому, как проще. А проще – вызвать человека, который может внести за него залог, что они, собственно, и сделали. На следующие же слова она лишь дёргает бровями вверх, потому что ей кажется, что Эвану было просто необходимо сказать ей в лицо хоть что-нибудь, да бы развить конфликт. На секунду Мэрилин останавливает саму себя, отведя взгляд в сторону. Почему они спорят об этом? Почему их обсуждение до сих пор не сошло на нет, и они продолжают надавливать на мозоль, что вот-вот – и взорвётся?
Нет, Эван, последнее в огород того, что найти тебя можно было и в морге, сделай ты неверный шаг! — громко произносит женщина, хлопнув ладонями по бокам, — И не говори, что ничего не случилось, или ничего «бы» не произошло в любом случае – ты этого не знаешь! И хорошо, что в этот раз, всё закончилось хотя бы так, — Мэрилин чеканит каждое слово, продолжая хмуриться, смотреть на него исподлобья, то повышая голос, то вновь возвращая тембр голоса обратно. Она не берёт во внимание, как тряхнуло юношу и его голос – кто вообще будет обращать внимание на такую мелочь?
Спустя годы она смотрела на призму своей жизни, стараясь вычеркнуть из неё отрицательные эмоции и воспоминания. Но разве это было возможно? Женщина помнила и детские обиды, которые преследовали её со времен школы, помнила и разбитые мечты стать кем-то, кем она сама желает стать, а не тем, кем было удобно для Роя Маккензи. Ей не нужно возвращаться в Шотландию для напоминания о том, каким холодным было его тело, когда волшебница нашла его на корабле, точно также, как и для напоминания, как сильно ненавидела их Остара просто потому, что их волшебник сделал шаг в сторону от своей старшей дочери. Каждая тонкая иголка время от времени напоминала о том, что явно не заставляло широкую улыбку появиться на её лице. И, кажется, сегодняшний день, разговор с Эваном, был готов встать на полку одних из самых тяжелых разговоров с сыном за всю её жизнь.
У неё нет шансов вставить и слова в монолог Маккензи, поэтому стоя перед ним, она смотрит прямо в глаза юноше, пытаясь понять – почему такие мысли вообще приходят ему в голову? Своим криком души он сообщил ей, что родители не могли понять его на протяжении всего существования, ведь жили нормальной, обычной жизнью, и кажется, не встречались ни с какими проблемами. Ещё большее ей стало от того, когда юноша попросил её и вовсе родить другого – это ведь так просто, так легко, и именно то, что хотела, на самом деле сделать Мэри всё это время! От каждого его слова волшебницу словно придавливало к земле – надави он бы так на её макушку, и эффект был бы точно таким же. Спроси её, ей бы даже было трудно описать свои собственные чувства на данный момент; но одно она понимала точно – её собственный сын только что растоптал всё то, чем светловолосая делилась с ним всю свою жизнь. Ей нужно время для того, чтобы открыть свой рот и выдавить из себя хоть что-нибудь. Женщина вновь и вновь переваривала в своей голове его слова, эхом слыша в голове «Вы... эталон нормальности. Я – нет», «Родите себе нормального наследника?» или «Хотя откуда тебе знать.»
Не смей... Не смей больше никогда говорить мне о том, что у нас есть возможности заменить тебя на другого ребёнка, — как она могла закрываться от мысли, что над Эваном издеваются? Неужели пропускала его истории мимо ушей или недостаточно крепко держала его за руку, напоминая о том, что она здесь, рядом, и готова выслушать все его проблемы, потому что между ними не должно быть тайн? Была ли Мэри сама открыта для него, чтобы получить в ответ хотя бы что-нибудь? Маккензи смотрит на Эвана, но словно сквозь него; её голос был спокойнее чем прежде, и она не срывалась на крик. Казалось бы, она просто хочет закончить всё это как можно скорее. Мэри хочет сказать что-то, но уже успевает развернуться к нему спиной в какой-то момент, в прочем, вернув себя на пол-оборота, произносит, — Хочешь ехать в Англию – едь. Не хочешь работать со мной плечом к плечу – хорошо, пусть будет так, я... Я придумаю что-нибудь, как оставить тебя в покое, — Маккензи выдыхает, поджимая губу, — Но ты не прав, Эван в том, что сказал мне только что, — светловолосая поднимает на него взгляд всего на мгновение; и когда ты знаешь Маккензи достаточно хорошо, то легко сможешь прочитать, какую сильную боль смог причинить ей вроде как, пустяковым предложением.


i  a m  b u r n t  o u t
i  s m e l l  o f  s m o k e

it seeps through her cracks and so

                     i start to choke


Она разворачивается к нему спиной, поднимаясь по лестнице, и рывком открывает перед собой дверь. Разумеется, она не стучит ею обратно, всё же, в доме всё ещё находился Алистэр, с которым, возможно, сын захочет поговорить о том, с какой непонимающей матерью ему пришлось жить всё это время. Немой вопрос, стоит ей пересечься взглядом с Элом, и она понимает – он слышал каждое слово, каждый вскрик, и даже если бы он сделал попытку отречься от своих знаний, у него бы всё равно ничего не вышло; они ведь не первый день живут под одной крышей. Маккензи сдерживает себя о того, чтобы потупить взглядом в пол – и почему она чувствует стыд за происходящее? В конце концов, Эван был прав, она и правда всё это время не замечая, делала из него собственную версию себя, точно так же, как когда-то с ней делал её собственный отец. Стоило бы заметить, что вся её семья каждый раз напоминает ей о том, что она старается стандартизировать их под себя, подстроить или изменить, чтобы ей было удобно.
Подняв взгляд, ей хочется спросить какую-нибудь глупость, лишь бы замять то, о чём и так все думали последние несколько минут. Может, про обед? Ел ли он? Выспался? Маккензи вынуждает себя открыть рот, лишь бы не стоять молча в коридоре, в прочем, планируя исчезнуть из него со скоростью своего появления. Мысли о работе накрываются медным тазом – с иронией она вспоминает собственные слова часом ранее, где сказала, что отправится на обед. Есть не хотелось совершенно; лучше бы просто провалиться сквозь землю.
Милый, ты... Ты не мог бы связаться с.., — Маккензи закрывает на секунду глаза, хмурясь, и несколько раз щёлкнув пальцами в воздухе, — С Милли? — она говорит неуверенно, даже не в силах вспомнить имя собственного секретаря, — Попроси её отменить на сегодня все встречи, которые мне назначены, хорошо? — она смотрит на мужа куда мягче, чем на юношу несколько мгновений назад. Волшебница делает попытку дёрнуть губами, но сдаётся быстрее, чем хоть кто-нибудь [float=right]http://funkyimg.com/i/2JM3w.gif[/float]попытается назвать её «Мисс Улыбка 2025». Ему всегда было проще говорить с Эваном, чем ей. И почему в этот раз она решила, что всё будет по-другому? Она – деспот, мать, которая разочаровывала своим поведением, создавала проблемы вокруг себя, от которой возникало лишь одно желание – бежать, бежать не оглядываясь, — Я пойду... Пойду куда-нибудь, — настолько растерянная, она толком не может даже объяснить, на что падет её выбор - кабинет, спальня, может, задний двор? Махнув рукой куда-то в сторону, волшебница неуклюже разворачивается от него в сторону, по пути успевая стянуть с плеч узкий пиджак, попутно опустив его на спинку стоящего рядом дивана. Или это была лестница? Она даже не обернулась назад, чтобы узнать, зашёл ли сын домой или нет. В конце концов, она бы не удивилась, если бы юноша обернулся вокруг себя и вовсе трансгрессировал в Орлеан.
Оказавшись наедине с собой, Маккензи прикрывает за собой дубовую дверь спальни, усаживаясь на край кровати перед окном. Морские барашки всегда успокаивали её, стоило только посмотреть на поднимающиеся под лёгким бризом волны, однако, сейчас она довольно быстро отворачивается в сторону, опуская лицо в свои руки, больше не сдерживая слёз.

8

[sign]бесконечности предел,  где слова теряют власть
оглянуться не успел

http://funkyimg.com/i/2ATPr.gif http://funkyimg.com/i/2ATPB.gif
о б е щ а н и е   с д е р ж а т ь : повзрослеть, не повзрослев
[/sign][icon]http://funkyimg.com/i/2Lg6a.png[/icon]Готовый кинуться с кулаками на мир, он всё же никогда не винил последний в своей кондиции, как не винил родителей, решивших бросить вызов написанной в снах Юноны Маккензи судьбе. Он не считал себя ни неудачливым, ни несчастным, и, крича в небо избитое «почему», Эван никогда не спрашивал почему он был таким, какой есть. У него было слабое тело, но прыткое, схватывающее на лету сознание. Он не мог пробежать и километра, не закалявшись собственными лёгкими, но мог ночами напролёт терпеливо разбирать, собирать и заново разбирать родившийся в полудрёме механизм. Да, возможно, Эван Маккензи не был лучшим примером выходца крепкого шотландского рода, но ведь он никогда и не стремился им стать.
Так почему мир не мог смириться с этим, принять его? Не менее живого, не менее чувствующего, просто-напросто чуточку другого. Почему даже его собственная мать не могла?
А что мне думать, если ты только и делаешь, что лепишь из меня того, кем я не являюсь? — встречая холодный уставший взгляд, подбитым животным воет Маккензи. Он хорошо знает и это лицо, и эти глаза, смотрящие одновременно и внутрь, и мимо него, но ни на мгновение не хочет признавать, что воюя с женщиной, не выигрывает ничего. Как маленький ребёнок он орёт посреди комнаты, в которой слышно и шёпотом, боясь, что его не заметят.
Он злится? О, он злится, как злятся опоздавшие на поезд, ушедший полминуты назад. Готовый бить носком ботинок в пожарный кран, чтобы мучиться с двухнедельной гематомой, хромая на одну ногу. И спросите его на кого, он толком не ответит. На проклятых «приятелей», укравших маленькое состояние вместе с его кошельком, на пахнущего дешевым спиртным и табаком хит-визарда, вымещающего раздражение от своей никчёмности на людях по ту сторону решётки, на Мэрилин, но в большей мере на себя, из раза в раз повторяющего одни и те же ошибки, ни учащегося ни на собственном, ни на чужом опыте.
Стоит голосу женщины стать порядком тише, а экспрессиям отсутствующе мёртвыми, и накрывающее с головой раздражение схлопывается прямо перед глазами, сменяясь невнятной попыткой вернуть себе былой оскорблённый вид. Он надрывается громче всех, только Мэрилин смотрит на него так, словно больно здесь именно ей. И прежде чем Эван успевает осознать, что сказал, спина матери растворяется за входной дверью, оставляя юношу наедине с шумящим вдалеке моем в такт шумящей без устали голове.
Усталый хлопок ладоней по бокам. Громкий выдох. Нервным рывком он стягивает с себя пальто совсем по погоде и ворошит засаленные за двое суток волосы, опускаясь на вычищенную стараниями Тодо лестницу. Куда более чистую, чем то место, где он провёл бесконечные двадцать четыре часа своей жизни. От мысли, что Мэрилин даже не попыталась войти в его положение, Эван нервозно цокает. Он был неправ? Настолько, что у неё не нашлось аргументов против, и женщина сбежала внутрь дома, не желая признавать преувеличение предъявленных ему претензий? Из вредности он тянется к брошенному пальто, собираясь закурить прямо на пороге дома, но натыкается на пустые карманы, пропуская тихий скрип за спиной.
О боже правый, — размахивая ладонью перед собой, худощавая мужская фигура в очках останавливается посреди крыльца, — От тебя буквально несёт затхлой сыростью, — лицо волшебника выглядит куда спокойней, почти дружелюбно, отчего, полный надежды, Эван дёргает уголками губ выше. Так было всегда. Мама отчитывала, отец подмигивал, выглядывая из-за спины, и юноша не сомневался, что мужчине не виделась трагедия и на этот раз там, где мать устроила разбор полётов и обиженные развороты на пятке.
Продолжаю семейную традицию, — повеселев, пытается пошутить парень, правда, Алистэра не озаряет одобрительная улыбка, и Эван чувствует первый тревожный звоночек в груди. Безмолвно отец садится в полуметре, словно выдерживая какую-то ментальную дистанцию, хмурится и делается совсем серьёзным, что – если знать главу дома Маккензи – не сулило ничего хорошего.
Некоторым традициям этой семьи пора давно умереть, — прокашливаясь, он наконец оборачивается на собственного сына, и вопреки всякой логике от пронзительного взгляда Эвану становится неуютно. Будто впервые в жизни Алистэр смотрит на него и видит пропущенный изъян, — Но не мне читать тебе эту лекцию, — хмыкая под нос и дёргая бровями, продолжает отец, — Хотя кое-что я у тебя всё же спрошу. Что за дерьмо, Эван? — от неожиданности юный волшебник замирает, задерживая дыхание, будто сделай он лишнее движение, и гром в лице Алистэра Маккензи разразится над его головой. Но раскатов не происходит. С неизменным смирением мужчина продолжает прожигать его глазами, выжидая ответа на ёмкий вопрос.
Я клянусь, я ничего не собирался громить, я просто...
Да, гоблин с тобой, я не об этом. Разгромленный отель, поверь, никому нет до него дела, до тех пор, пока на нём не светится вывески с нашей фамилией. Под «Что за дерьмо?» я подразумеваю: что за дерьмо ты так тщательно взращиваешь в своей голове, Эван? Новый ребёнок, правда? Поверь, одного нам хватает сполна, — прыснув, улыбается совсем не доброй улыбкой отец, — Мы – эталон нормальности. Так это теперь называется или ты давно не перебирал исторические архивы этой семьи? Нет, в одном ты, конечно, прав. Понять нам тебя не удастся, увы. Человечеству пока ещё очень далеко до проблесков эмпатии, не говорю уж о том, чтобы возвести её в абсолют. И ты, Эван, никогда не поймёшь до конца ни меня, ни твою мать, – эдакая общепринятая абсурдность бытия. Любить то, что никогда не сможешь понять, как ни пытайся. Но вот только не надо строить из себя несчастную жертву тирании: всё, что она делает, делается из заботы, и никто тебя не лишает ни станка, ни свободы выбора, — тяжесть отцовского вздоха отдаётся весом в лёгких юноши, сковывая грудную клетку, — С твоей светлой головой, поразительно, что тебе не ясны беспокойства твоей матери. Хочу напомнить, что она была немногим старше тебя сейчас, когда осталась без отца, с огромной компанией на плечах и судебными разбирательствами, которые длились не один месяц. Разве не очевидно, что она хочет, чтобы ты был готов, случись что-то непоправимое? — отталкиваясь ладонью от деревянной поверхности, мужчина встаёт в полный рост, подхватывает пальто с пола и останавливается на полпути обратно, — Как думаешь, Эван, в кого твой инженерный талант? Не всем в этой семье повезло заниматься тем, чем они хотят. Твоей матери пришлось сделать много выборов вопреки её желаниям, чтобы ты мог сидеть на этом крыльце и, прости Мерлин, говниться, что тебя заставили вымыть лицо и носить галстук, — прежде чем пропасть в коридоре, Алистэр устало приподнимает уголки губ, словно молчаливо напоминая, что конец света ещё не наступил, — Никто не пренебрегает твоим гением, Эван. Всю твою жизнь мы только и делаем, что поддерживаем его и не собираемся переставать в ближайший век. Так что сходи в душ, ради Бога, и переоцени свою трагедию в процессе – мой тебе совет, — и под удаляющийся скрип половиц, Эван остаётся в полнейшем одиночестве.
Сколько юноша себя помнил, Алистэр всегда был на его стороне. Побеги на пляж из больничной койки, подсыпанное Тодо снотворное, – приводившие в бешенство Мэрилин выходки всегда забавляли отца семейства. Он думал этот не станет исключением и теперь, прислушиваясь к глухим ударам перепуганного сердца, Эван Маккензи в режиме обратной перемотки вслушивался в собственный голос, кричащий о несправедливости мира, когда на деле... он всего лишь боялся осуждающего взгляда собственных родителей. Или лучше сказать – своей матери. Неидеальный сын идеальной женщины. Алистэр никогда не стеснялся своих изъянов, выставляя вредные привычки и самые нелестные приключившиеся с ним истории напоказ. Послушать мать – она родилась, росла и стала той самой Мэрилин Маккензи, чей образ видела с самого детства. Ни разу не оступившись, приняв все трудности жизни уверенно выставленной грудью вперёд. Глава компании, заботливая мать и редкой красоты жена, вызывавшая завистливые косые взоры недоброжелателей. И как тут не почувствовать себя ущербным в попытке соответствовать недостижимой планке?
Только его никто не просил быть второй копией Мэрилин Маккензи. И чем больше юноша об этом думал, тем очевидней и понятней становились слова женщины о его неправоте. Смывая с себя воспоминания последних дней, в припадке самобичевания он то и дело возвращался к подрагивающим губам, обесцвеченным щекам, к выражению её лица, с которым она слушала о том, каким ужасным было существование Эвана. Нервный смешок. Пожалуй, куда лучше, чем существование девушки с убитым отцом, попавшим за решётку женихом и разбитыми мечтами об инженерной карьере. И почему она никогда не говорила ему об этом? Быть может, знай он всё сразу, и этой оды переходному возрасту можно было бы избежать. Впрочем, Эвану вовсе не хотелось оправдываться отсутствием разговоров по душам. Ему было стыдно. Попытаться не утонуть в этом чувстве? Такую роскошь он себе позволить не мог.

http://funkyimg.com/i/2Lgfo.gif http://funkyimg.com/i/2Lgfm.gif
told me kid you're going way too fast
y o u   b u r n   t o o   b r i g h t ,  y o u   k n o w   y o u ' l l   n e v e r   l a s t
it was bullshit then, I guess it makes sense now

Найти Мэрилин было не так сложно, как собраться с силами, переступая порог к тропинке, ведущей на задний двор, к морю. Сколько Эван себя помнил, в тяжелые дни, во время коротких перебранок с отцом, женщина всегда уходила к природе, отсиживаясь там до тех пор, пока не остынет и найдёт в себе силы встретиться с окружающей действительностью. Правда, на этот раз она не вернулась ни через час и даже не через два. И вряд ли он был готов назвать свою способность довести кого угодно поводом для гордости.
Боязливым неуверенным шагом волшебник подступает со спины и останавливается, равняясь с ней, чтобы позволить матери увидеть кто именно нарушил её единение с мыслями. Не издавая ни звука, он стоит несколько секунд, словно проверяя насколько сильно она не хочет ни видеть, ни слышать своего ребёнка, но не встречаясь с просьбой оставить женщину в покое, наконец подаёт голос.
Мам, — не обращая внимания на фонящие интонации, обращается полушёпотом Маккензи, — Мам, прости меня, — и вот ему снова четыре-пять лет, и Эван неловко топчется на месте, дергая себя за край домашних штанов, в немой истерике пытаясь подобрать объяснение разбитым в зале вазам, — Я совсем не хотел тебя расстраивать и-и... я вовсе не имел в виду, что не хочу работать с тобой плечом к плечу. Конечно, хочу! Я всегда мечтал работать в вашей с папой компании, но, — тугой ком поднимается к самому горлу юноши и, не зная как с ним распрощаться, он подходит к женщине, садится на корточки и кладёт свои ладони ей на колени, пытаясь поймать взгляд матери, — Я не знаю, как у тебя это получается. Ты всегда знаешь, что сказать. С кем стоит общаться, а с кем нет. Ты всегда всё делаешь идеально, и... я правда стараюсь соответствовать, но, — чувствуя наворачивающиеся на глаза слезы, он растерянно смеется, шмыгает носом и дергает головой в сторону, бесполезно гоня чрезмерную эмоциональность прочь, — Но каждый раз я твою не весть что, выбираю не тех людей, позорю нашу семью и, в итоге, только и делаю, что разочаровываю тебя и папу. Я даже не знал, что ты тоже хотела быть инженером. И теперь... — сдаваясь солёному ручью, неуклюже Маккензи растирает горячую жидкость тыльной стороной руки по лицу, — Мам, мне правда стыдно. И за Англию, и за вчерашнее, и за всё, что я сказал. Я просто не хочу вас подводить и начинаю думать, что если не буду заниматься тем, что получается у меня дерьмовый некуда, то у вас не будет поводов терять веру в меня, — и если вдруг Мэрилин Маккензи собиралась мыть коленки по возвращение домой, что ж, это больше не потребуется. Её заботливый сын сделал это за неё.

9

Маккензи выпрямляется на кровати, утирая последние слёзы. Притихнув, она попыталась прислушаться к тому, что происходит в доме, но его размеры давно уже не давали делать это даже в самой спокойной обстановки, тем более, что голову прожигала куда большая проблема – головная боль звоном отдавалась в глубины сознания, заставляя её морщиться и хмуриться. Она падает поперёк кровати казалось бы всего на мгновение, закрывая глаза, как слышит тихий скрип двери. Мэрилин не слишком питает надежду на то, что Эван навестит её в комнате, потому что сама женщина предполагала, что сын птицей упорхнул из этого района, лишь бы не видеть больше матери, что давит на все его проблемные места. Она вновь принимает вертикальное сидячее положение, в последний раз промокнув краем платка глаза, поднимая взгляд на волшебника:
Он ушёл? — негромкий стук стеклянного стакана, и Мэри немигающим взглядом смотрит на жидкость, что колыхнулась и несколько раз рябью ударилась об стенки стекла, — Ты думаешь, я переборщила? — поднимая на него усталый взгляд, Мэрилин встречает экспрессивную эмоцию, которая как бы должна была показать, что вовсе нет, сделала всё правильно! Но стоит его пальцам оказаться на расстоянии в миллиметры друг от друга, она лишь вздыхает, в прочем, явно без чувства обиды или непонимания, почему он так вздумал. Она знает, что переиграла слишком много.
Спасибо за чай, — Маккензи потирает висок и задерживая взгляд на его глазах, кротко улыбнувшись, наконец, поднимаясь с места, — Я пойду прогуляюсь, если что, ты знаешь, где меня искать, — Мэри чуть трясущейся рукой подхватывает только что прибывший в комнату стакан, а проходя мимо Алистэра, успевает уткнуться ему носом в щёку, словно тем самым пытаясь доказать, что она в порядке. Ну, или будет таковой, ей нужно дать просто немного времени.
Успевая переодеться в гардеробной, она сменяет опрятную рубашку с узкой юбкой на куда более просторный сарафан, а затем спускаясь по лестнице, тихо покидает поместье. Не оглядываясь на дом, она идёт прямо, продолжая лишь иногда смотреть на стакан, чтобы не разлить всю жидкость на себя – когда волшебная палочка остаётся в доме, а даже к взрослому возрасту ты не слишком-то поспеваешь за тенденциями обучения невербальной магии, это может показаться несколько сложным, как все думают. Однако, Маккензи видит цель, и чувствует, что чем дальше уходит от дома по тропинке, которую, кажется, вытоптала здесь сама за многие годы, тем легче ей становится дышать.
«Так может, вы с папой родите себе нормального наследника?»
Сколько лет прошло, с момента, как она стала приходить сюда? Не с покупки ли дома на острове? Отводя ветвь невысокого куста пальцами, она оглядывается по сторонам, и и двигается в сторону невысокой скамьи, которую когда-то давно создал для неё Маккензи. Каждый раз Мэри шла сюда, садилась на песок, и тащила его в дом обратно, стоило только сознанию принять верную сторону. Волшебница дёргает уголки губ, вспоминая, что изначально здесь должно было произойти, и как трудно было уговорить юношу на обычную скамью. Со временем она заросла, сквозь доски начали расти небольшие белые цветочки, которые иногда от скуки, Мэрилин ковыряла, пока не вырывала из со стеблем. Аккуратно прижимая юбку, она усаживается на скамью, ставя рядом с собой стакан чая, и обращая свой взгляд вперёд, где с шумом перекатывались волны, где, наверняка, в глубинных водах жил русалочий народ, сказки о котором нравились Маккензи, но, пожалуй, лучше уж она будет оставаться на берегу, нежели сунет туда свою ногу.
Слова Эвана снова и снова пробиваются сквозь пелену её отвлеченных от ссоры мыслей. Знал ли он о том, как сильно его мать не хотела ребёнка из-за слов своей младшей сестры? Мог предположить, сколько ссор они прошли вместе с его отцом прежде, чем Мэрилин Маккензи сделала попытку посмотреть страху в глаза? С прищуром она делает глоток, а а затем подтягивает ноги к себе, хмыкнув. Вот уж точно аргументов у Алистэра было, на тот момент, ну уж очень много. Книгу можно было начинать с «Тебе не нужны мои дети?!» и заканчивать «И что мы теперь, без детей жить будем всю жизнь?» И если тогда она злилась на молодого человека из-за отсутствия понимания между ними, то сейчас была благодарна ему, ведь у них был сын. Их любимый, но теперь уже такой взрослый Эван.
Она не заметила, как опустел стакан, и как по коже волной пробежались мурашки от долгого сидения на одном месте. Несколько раз она [float=left]http://funkyimg.com/i/2Ljug.gif[/float]вставала со скамьи, подходя к воде, и топая на месте, заставляя свои стопы утонуть в мягком песке, а затем возвращалась обратно, приподнимая подол намокшей юбки. Когда чувство времени уже началось теряться, а солнце давно поменяло расположение на небе, краем глаза она подмечает высокую тень. Оборачивается совсем на мгновение, а затем выдыхая, убирает стакан со скамьи, наклоняясь к земле и втыкая его в прохладный песок, не противясь тому, что волшебник, возможно, захочет сесть рядом с ней. Она молчит, потому что самой Мэрилин нечего было сказать Эвану. Напомнить, что она знает, что она была не самой лучшей матерью? Это женщина успела сказать себе уже не один раз, вряд ли стоит упоминать об этом ещё и вслух. Сообщить повторно, что светловолосая вовсе не планировала заводить с отцом очередного ребёнка?
Сын сбивает её с мысли, и когда она, наконец, поднимает на него взгляд, то встречается вовсе не со взрослым юношей, одним из лучших работников корпорации Маккензи, человеком, который противился слушаться родительницу. Женщина встречается с ребёнком, который чувствовал себя виноватым и очень хотел, чтобы мама перестала злиться. Мэрилин не злилась, или, по крайней мере, явно не это испытывала к Эвану в последние несколько часов. И чем больше он хочет объясниться, чем сильнее пытается отмахнуться от набегающих на глаза слёз, совладеть со своим голосом, тем всё сильнее сжимается сердце матери. Какой родитель в своём уме захочет увидеть своего ребёнка расстроенным? Плачущим?
Милый, перестань, — вырывается у неё из груди, и она поднимает пальцы, сжимая их на ладонях Маккензи младшего, — Ну что за гл... Эван, — она нервно усмехается, стоит юноше броситься на её колени, кажется, больше не планируя вымолвить ей ничего толкового в ближайший поток слёз, — Всё-всё, ну чего ты, — Мэри кладёт руку ему на плечо, — Иди ко мне, иди, — пытаясь потянуть его на себя, светловолосая вновь смеётся, — Милый, ну помоги мне, ты ведь знаешь, что намного тяжелее меня! И выше! — всё же, перестав бороться с ним, когда сваленный на её колени Эван явно не планирует останавливаться, она запускает пальцы в его волосы, аккуратно проглаживая пряди. С какое-то время она молчит, лишь выдавая из себя короткий шелест и приглушенное шипение.

Motherhood is about accepting the limitations of time and energy which stretch beyond you, even though sometimes it feels they can consume you. Search for and hold on to your own true self. If you lose that, what kind of mother can you be? Things are always changing no matter how much we might want things to stay the same. You could take a picture of your kids every single day and every single day they'd just be getting older. That's a fact, a heartbreaking fact, but still a fact. So, seize your days and dwell in them fully. Look to your children because they know how to inhabit brief periods of time with extreme passion. And for nothing more, really, than the sake of those moments. They can help you remember that, if you only slow down and let them. Feel fortunate because chances are good you actually might be.

Всё хорошо, Эван, — произносит она негромко, положив свободную руку ему на плечо. Страшно было бы представить, что случилось, не плачь она несколько часов назад – сколько бы метров прибавил бы океан вместе с этими двумя одновременно? Прикусив губу, она смотрит прямо, как волны становятся всё тише и тише, словно говорят им о том, что ссора должна была остаться далеко позади, а сейчас – время примирения, — Я, возможно, действительно, мало разговариваю с тобой, если ты решил, что всё, что ты делаешь – это подводишь нас. Ты – один из лучших работников фирмы, ты тот, кого я чаще всего ставлю всем в пример, и не важно, речь идёт про цехи или собрания. Я знаю, что всё это сложно для тебя, — она вздыхает, повернув на него голову, — И будет в будущем тоже, потому что... Потому что мне тоже сложно, милый, — Маккензи мягко улыбается, заводя его волосы за ухо. Она оттягивает подол юбки, наклонившись к его лицу, и сделала попытку вытереть тканью его лицо, — Если я покажу кому-нибудь, что я слабая – что обо мне подумают? Правда, иногда я забываю о том, что перед близкими, своей семьёй, я могу быть самой с собой. По крайней мере, со своим сыном.
Женщина вновь сидя выпрямляется, а затем аккуратно касается ей спинки скамьи. Продолжая держать руки на юноше, она с еле заметной усмешкой на губах оглядывает его. Словно вчера, светловолосая могла спроецировать в своей голове разговор с Юноной. Вера в младшую сестру и в её способности, которые проявлялись с самого детства, редко когда переставала существовать в старшей Маккензи. Раскрыв рот она слушала о том, что первый ребёнок не выживет, и думала – сможет ли она пережить это? На протяжении девяти месяцев носить малыша под сердцем, а затем расстаться с ним, возможно, даже не сблизившись? Когда Эван болел, Мэрилин в страхе смотрела на ребёнка, не зная, кому молиться для того, чтобы он был в порядке. Чтобы он выздоровел. С рождением мальчика она ни на мгновение не думала о том, что должна была перестать бороться. За его здоровье, вставать против не сшибаемой болезни, сражаться со смертью, которая то и дело норовила забрать у неё сына. И если в обычной ситуации Мэрилин могла бы бодро взять в руки ружьё и встать против кого угодно, то что она должна была сделать в случае, если никто не может помочь?
С самого детства я хотела творить, — тихо произносит она после непродолжительного молчания, где лишь шелест песка на берегу моря мог перебить её, — Но сколько бы я не старалась, в семье уже был изобретатель. Отец был горд, смотря, как Остара с самого детства приносила ему всё новые и новые изобретения, говоря, что у неё талант, — когда-то давно у Мэрилин была своя коробка с изобретениями. Сколько лет она не видела её, и когда последний раз попыталась изобрести хоть что-нибудь самостоятельно? Так много лет прошло со смерти Роя, с момента, когда МАМС больше, чем полностью легла на её плечи. Тогда она думала – вот её шанс сделать всё так, как она хотела, но что тогда случилось бы? Остара сходила с ума, и отдавать фирму ей в руки? — Но я не сдавалась – расспрашивала его обо всём с самого детства, в школе под покровом ночи изучала утащенные с его стола чертежи, делала свои пометки. Я знала, что можно изменить, я видела это, как если бы у меня было бельмо на глазу – и стоило мне взять карандаш в руки, и больше его не было. После школы я попала в фирму в отделение инженерии, — Мэри усмехается, вспоминая те эмоции, — Я была так счастлива, думала – теперь я всем покажу. Однако, прошло пару лет, и всё чаще меня стали отправлять на встречи, вечера, где не присутствовал отец, но зато у него была возможность отослать туда меня. Свою старшую американскую дочь, — тогда она хотела поменяться с шотландской дочерью. Ходила ли так часто Остара на приёмы, как Мэрилин? Нравилось ли ей это или она сбегала пораньше, чтобы запереться в своём кабинете, работая, сгорбившись над своим столом? Иногда таким же волшебница видела и своего сына; правда, ей точно не приходило в голову сравнивать его со своей старшей сестрой, — В конце концов, он перевел меня на другую должность и чуть позже я стала руководителем по коммуникациям, и моя мечта осталась всего-лишь мечтой, — американка легко пожимает плечами. Раньше эта мысль раздражала её. Злясь на отца, злясь на всех, она только с возрастом начала понимать, что, возможно, это был правильный поступок с его стороны, тем более, с тем фактом, что он заранее знал, кому хотел оставить корпорацию. Она не была готова тогда, но, тем не менее, у неё уже были хоть какие-то связи, понимание того, что происходит и как с этим бороться. Рой Маккензи знал многое наперед; пусть и делать это нужно было несколько иначе.
Эван, милый, посмотри на меня, — закончив свой рассказ, теперь Мэрилин пытается словить его взгляд, — Наш союз с отцом, итогом которого стал ты – лучшее, что есть у меня, у него и у Маккензи. Каждый из нас промахивается – мимо платьев милых дам, — она шутит, на мгновение задерживая ухмылку, — Пытаясь найти дорогу из кустов или в попытке проникнуть в свой офис отстреливая замок на двери из ружья, — Маккензи пожимает плечами, невзначай, словно только что придумала все эти ситуации. Она смотрит на него, положив ладонь на щёку волшебнику, и легко проведя большим пальцем по раскрасневшейся коже, — И чтобы ты не сделал, как бы не попытался взорвать и перевернуть всё вверх дном... Что же, пожалуй, если бы ты не занимался этим – тогда бы точно не был Маккензи. А так? — волшебница прыснула, весело подмигнув ему, — Пожалуй, это самое лучшее соответствие. Я люблю тебя, Эван, очень сильно, и всегда буду тобой гордиться.

10

[sign]бесконечности предел,  где слова теряют власть
оглянуться не успел

http://funkyimg.com/i/2ATPr.gif http://funkyimg.com/i/2ATPB.gif
о б е щ а н и е   с д е р ж а т ь : повзрослеть, не повзрослев
[/sign][icon]http://funkyimg.com/i/2Lg6a.png[/icon][float=right]« How strange it is that
when I was a child
I tried to be like a grownup,
yet as soon as I ceased to be a child
I often longed to be
like one? »
[/float]Он любил возвращаться в стены родного дома. В отличие от сверстников, счастливых возможности сбежать прочь от упрёков, ожиданий и пристального родительского внимания, раз-два в неделю Эван Маккензи по собственной воле вышагивал в сторону французского квартала, где в одном из пожелтевших зданий портал переносил его в Саванну, откуда трансгрессировать под своды поместья было не так утомительно, как из Нового Орлеана. В двухэтажной квартирке юноши камина не было – пожалуй, единственное его условие независимости, на котором он настоял. В каком-то смысле для родительского блага, потому что невинное желание матери избежать мучений с почтой ради незначительной весточки могло обернуться потрясениями, которые женщина бы вряд ли смогла развидеть в ближайшее время. А в остальном волшебник не чурался своих родителей.
Океанского бриза ему не хватало больше остального. Побережье Golfo de México не шло ни в какое сравнение с прохладным ветром Атлантики, окутывавшим нагретое солнцем лицо. Впрочем, наверное, виной всему были детские воспоминания, превращавшие садовую лавочку в самое удивительное во всём мире место. Кто знает, может, любовь к уединению с волнами оказалась вшита в его генетический код, но отрезанный от «людной» части дома островок всегда успокаивал юного волшебника. В младшем возрасте, в особенности в летнее время, он частенько выпрашивал Мэрилин разрешения остаться на улице под тенью уже старенького пляжного зонта. В те годы это была единственная его возможность избежать быстро надоедавших стен комнаты, не сильно разнящейся с больничной палатой.
И даже сейчас.
Прислушиваясь к размеренному шуршанию барашков по песку, чувствуя тепло ладони Мэрилин, старавшейся навести порядок в нетронутых после душа и оттого разлетевшихся в разные стороны волос, Эван невольно успокаивался. Он будто вновь был маленьким мальчишкой, разбившим в кровь коленки и тихо всхлипывавшим под старательные попытки матери промыть ссадины. И ему не хотелось открывать глаза, вспоминая, что число в документах уже давным давно не позволяло хныкать, словно ребёнку. Не хотелось возвращаться из защищенного кокона детства, где заботливое прикосновение Мэрилин не могло прогнать даже худшие из кошмаров. Какое же глупое стремление всех детей – поскорее повзрослеть. Ну, и что такого хорошего было в расхваленном взрослом мире?
Под мягкий голос матери постепенно солёные разводы на лице юноши высыхают. С каждым произнесённым словом он всё меньше шумит неровными вздохами и грудными всхлипами. Покладисто он оставляет тяжелую от тревоги голову на коленях, прикрывая глаза и сосредоточиваясь лишь на том, что говорит женщина. Казалось бы, она рассказывает очевидные вещи – кому, в конце концов, не страшно держать на плечах ответственность за хлеб и крышу десятков, – да что там, сотен! – человек? Стоять во главе компании, известной всей волшебной Америке, и ждать, что с тебя спросят равнозначно этой известности? Ему было страшно, а ведь Эван Маккензи не ощутил и доброй половины того, что, рано или поздно, ждало его наследием собственной фамилии. И чем больше он слышал, тем смешней он казался самому себе; герой трагедии, проклятый тянуть на себе непосильное бремя. Хотелось бы взглянуть, повтори волшебник судьбу своих родителей и вступи в двадцать пятый год жизни с приземлившимися на голову фабриками и грозящейся высечь всю семью сестрой. Конечно, сестры у него не было, но кто бы помешал Мелли подхватить бешенство собственной матери и пойти по заботливо проложенной дорожке отвергнутых и обиженных? Он думал об этом не серьёзно. И всё же, чем чёрт не шутит!
Ты никогда не рассказывала об этом, — наконец подавая голос, спустя одну слезливую истерику, он ерзает и открывает глаза, врезаясь взглядом в тонкие запястья Мэрилин. Тяжело было представить, что хрупкие руки женщины были способны выдержать вес охотничьей винтовки, и всё же воспоминания вряд ли обманывали Эвана. Вопреки всякой логике отношений отцов и сыновей, вовсе не Алистэр вложил в руки мальчишки пистолет. Возможно, Алистэр сделал это возможным, проев в темечке своей несговорчивой жены ни одну дыру, однако именно Мэрилин Маккензи научила его всему, что он умел, дав толчок в нужном, правильном направлении. Как-никак, но сколько бы Эван не сокрушался о непонятом гении, он никогда бы не захотел работать в месте, ином семейной компании, каким бы мрачным порой ни казалось ему будущее в последней.
По вашим рассказам... никогда бы не подумал, что дедушка мог так поступить, — неуверенным движением юноша опирается на скамью и поднимается в полный рост, неуклюже убирая остатки перелившейся через край чувствительности тыльной стороной руки, — Хотя, наверное, я бы тоже хотел, чтобы мои дети знали о вас только хорошее, — неожиданно веселея, он сваливается рядом с женщиной, шмыгает носом и, оборачиваясь на неё прорезающейся улыбкой, спешно добавляет, — Не то что бы я пытаюсь намекнуть, что вам пора на пенсию, или что дети уже находятся в проекте, — с надеждой, что ему не придётся углубляться в объяснения, хмыкает молодой человек. На мгновение Эван застывает взглядом на горизонте, проматывая в ускоренной съемке весь вечер и предшествующие ему вечера, — Я ведь... никогда даже не задумывался о том, что всё могло случиться иначе. Вы всегда так верили в меня, что мне и в голову не приходило, как кто-то другой мог бы решить, что я не создан для такой тяжелой работы. Помнишь, как я уронил в детстве уронил на себя огромную коробку инструментов и загремел в больницу на целый месяц? — рассматривая собственные руки, изрисованные редкими ссадинами от неудачных экспериментов в мастерской, Маккензи тихо вздыхает и оборачивается к матери, — И вы всё равно пускали меня на фабрику. И с жаром, и с кашлем, лишь бы я не подумал, что чего-то не могу, — коротко Эван качает головой, — Прости, мам... что никогда не благодарил тебя за возможность заниматься тем, чем я хотел. Быть может, будь Рой Маккензи моим отцом, и мне бы пришлось разводить куриц, и то это не точно, — многозначительно кашляя, он дергает бровями и тушуется в тихой надежде, что скорее рассмешит её, нежели вновь разозлит. Эван вовсе не хотел оскорбить память дедушки. Если подумать, висевший в гостиной портрет мужчины вызывал в нём не меньше гордости, чем мысль о том, чьим сыном он являлся. Он просто хотел запаковать эту никчёмную ссору в тяжелый сундук и с лёгким сердцем выкинуть его в океанские пучины, оставив чувство стыда редким напоминанием; чтобы не было желания повторить. [float=right]http://funkyimg.com/i/2MRri.gif[/float]
Я тоже люблю тебя, мам, — изворачиваясь в невнятную позу, тыкаясь головой в собственное плечо и расплываясь в смущенно-хитрой улыбке, бормочет волшебник. Наверное, ему не хватало этих слов. Не то что бы женщина никогда не говорила сыну о том, что любила и гордилась им, но чаще это было брошено впопыхах, перед тем как положить телефонную трубку или проводить его на самолёт в Англию. Разумеется, он знал, что семья Маккензи тыкала своим удачным наследником во все носы вне зависимости просили того люди или нет. Он видел это во завистливом взгляде друзей, слышал в разговорах за спиной, и всё равно зацикливался на падениях лицом в грязь на глазах у родителей, отождествлял себя только с брошенными в гневе обвинениями, забывая обо всём остальном.
Знаешь, я ведь, правда, всегда хотел быть похожим на тебя. Только не говори папе, — словно делясь самым сокровенным секретом, смеётся юноша, — Я имею в виду в работе. В том, как ты справляешься с компанией, со всеми седыми надутыми петухами, считающими возраст синонимом правоты. Крича о том, что не хочу... заниматься тем, чем занимаешься ты, я пытался сказать, что боюсь никогда не дорасти до твоей планки, — пожимая плечами, он дергает уголки губ в меланхоличную улыбку, — У меня получается с инженерией – это правда. Но я совру, если скажу, что никогда не смотрел на тебя в детстве, мечтая о том, что когда-нибудь также смогу надеть строгий костюм, сесть за стол и одним командным ударом кулака вдохновить людей на великие вещи, — он шутит и оттого разбивает серьёзность коротким взрывом хохота, — Может быть, когда-нибудь я смогу быть не обязательно тобой, но... хотя бы немного похожим на тебя, — Эван тянется к ладони матери и, заключая её в обе руки, значительно оживляется, — Как думаешь, папа уже сломал себе все глаза, пытаясь разглядеть, что тут творится? — разворачиваясь к дому, щурится юноша, — Или дать ему ещё время? — несмотря на популярное мнение, скандировавшее о том, что Эван Маккензи во многом походил на мужскую часть этого дома, материнского в нём было куда больше. Он предпочитал маленький круг друзей шумному вечеру на празднике, он был куда скромней в покупках, нежели Алистэр, и имел совершенно бесполезную в его ситуации привычку откладывать. Ему нравилось быть в центре внимания, но стоило юноше оказаться в лучах софитов, как паника разрасталась в нём, не отпуская до самого дома – и он не поверит, если кому-нибудь придёт в голову сказать, что это у него было от папы. Они с мамой были скорее домиком у озера, ламповыми вечерами у костра и песнями под гитару, когда как отец походил на рок-концерт с конфетти, толпой приятелей и взрывающимися бутылками шампанского. И это вовсе не было плохо, однако, может быть, именно оно и повлияло на то, с каким опозданием они наконец смогли друг друга понять. Потому что, в случае с отцом, не понять кричащего в ухо Алистэра Маккензи было невозможно.
Они просидели недолго, вероятно, сжалившись над беспокойным мужчиной, наверняка сновавшим от окна к окну и задавшимся вопросом о подзорной трубе, обязательно завалявшейся где-то в доме. И обнимая женщину за плечи, шагая в сторону к крыльцу, он единожды застопорился и, улыбнувшись, будто открыл тайны Пандоры, вдруг произнёс яркую мысль вслух:
Если папа валялся в кустах, то... кто стрелял по двери из ружья? — пожалуй, что бы Мэрилин Маккензи ни ответила, юноша уже выбрал понравившуюся ему версию и не собирался менять её на другую.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » closed » you're the judge, set me free