A lifeless light surrounds us each night. Never could I imagine that something so luminous could feel so dark. It's this glow that reminds us of the dreamless existence we've been sentenced to. Now this city is full of dry eyes caught in a trance of obedience, devoid of any trace of an identity. Such a curious sight, to see bright eyes strangled by the darkness.

luminous beings are we, not this crude matter

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » closed » before it falls apart


before it falls apart

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://funkyimg.com/i/2HGcu.png
#np: bastille – quarter past midnight
this is my favorite part, before it falls apart
Evan Mackenzie & Séarlait Walsh
31 декабря 2028 года – 8 января 2029 года.

О том что мы с тобой расстались,
Пока известно только мне,
А, впрочем, и о наших встречах
Никто не знает, даже ты.

2

o u t f i t
Весь город был в огнях, и дух зимних праздников, кажется, пробился даже в самые тёмные уголки Лондона, разукрашивая лица прохожих улыбками, окутывая людные улицы флером суеты. Да что Лондон? Вся планета погрязла в заразительном мандраже от восточного побережья Америки сквозь Новый Орлеан к самой Калифорнии. Правда, прохладный пляжный ветер не шёл ни в какое сравнение с лепящими по лицу снежными комьями, встретившими Эвана Маккензи с борта самолёта несколько дней назад. Какая-то парочка дней, и английский холод вновь продирал до самых костей, заставляя волшебника покрываться волной мурашек от порывов с моря. К большой удаче, в центре Лондона всё было спокойней, и ежась в зимнем пальто с шерстяной подкладкой, он смиренно переваливался с ноги на ногу в ожидании шотландских родственников, наверняка опаздывавших из-за вертящегося перед зеркалом Боннета.
Он был рад побывать в родном доме, рад увидеть редкое зрелище суетной матери, безмятежно читающей книгу перед камином гостиной, и снующего из комнаты в комнату отца, беспокойно проверяющего праздничные украшения. В этот год Рождество оказалось скромным, и обошлось узким семейным кругом, рыжеволосым пятном на заднем плане и заскочившими на короткие объятья и бокал шампанского Айзеком и Бриенной. Оставалось благодарить леность государственных учреждений, закрытых на большую часть праздничного периода, иначе, кто знает, может быть, им пришлось делить индейку на пластиковых тарелках в зале суда. Хватало того, что макулатура и головная боль следовала за Маккензи где бы он ни был. Хотя в его случае зудящие виски напоминали не только об приближающемся дне вердикта.
Питеру не становилось лучше. Совсем наоборот, его здоровье скатываюсь в геометрической прогрессии. Постепенно чаша «хороших» дней уступала затяжным суткам, когда юноша не мог встать с постели, застревая в цикле от озноба к жару и расходящейся по всему телу боли. Сказать по правде, Эвану было страшно покидать Бостон. То и дело просыпаясь от ночных кошмаров, он подскакивал по десять раз за ночь, чтобы убедиться, что на другой стороне земного шара его не ждало пугающей новости. К счастью, Питер Андерсон дождался его возвращения и в последние дни выглядел куда лучше обычного, убедив тревожную мать отпустить его на праздник. Вероятно, последний в его жизни.
Винни! — воодушевлённый возглас тотчас прогоняет навязчивые мысли из головы Маккензи, и в следующее мгновение Эван чувствует тучное тело, прилетающее на него откуда-то сбоку, — Право, прости нас! Это всё Мэлли, никак не могла выбрать платье и заставила всех ждать, — от крепкого объятья Эван слегка закашливается, переводя недоверчивый взгляд на кузину, явно несогласную с обвинениями в свою сторону.
Вместе с запонками. Всё ломала голову какие будут лучше смотреться с туфлями, — девушка жмёт губы в тонкую полосу, одаривая брата осуждающим взглядом, и, смягчаясь в лице, шагает навстречу Маккензи, почти завершившему круг приветствия всех новоприбывших.
Если вы не против, — отпуская Мелани, волшебник делает широкий жест в сторону входа и, дожидаясь, когда один за другим Маккензи МакЛагены сдвинутся с места, спешит следом.
Заполучить в распоряжение отель у Хайд Парка оказалось не так просто, несмотря на то, что они были не первые, кто устраивали приёмы во время, пожалуй, самого популярного периода в году. Благо проблема немагического населения в здании была решена давным давно, и вручив поблёскивающие от света золотые билетики консьержу, Маккензи и его семья оказались в огромном холле, пахнущим дорогим парфюмом и благовониями в дань восточному происхождению владельцев. Вдалеке доносился знакомый голос, поющий заученный всеми до дыр зимний хит. И если бы не чувство проседающей под ногами почвы, Эван бы позволил себе расслабиться хоть на одну ночь, подчиниться всеобщему вдохновлённому состоянию и провести редкий вечер, когда его душа существовала в полнейшем умиротворении.
Если подумать, с самого приезда из короткого отпуска, Маккензи не чувствовал себя твердо стоящим на ногах. И когда казалось, что вот-вот, и штормить перестанет, из мертвого угла прилетал очередной сбивающий с толку удар. Наверное, не будь с ним рядом Андерсона, Шарлотт и остальных ребят, он бы сдался сопротивляться, пустив гоблинов судебный процесс на самотёк. Порой одного их присутствия хватало, чтобы не замечать давящего ощущения беспомощного одиночества, давно забытого и вернувшегося тогда, когда он был готов меньше всего.
Ах, да. Отпуск. Подорванное здоровье Питера было не единственным, что Маккензи увёз обратно в туманный Альбион. В худшие дни последних месяцев он постоянно возвращался туда, в портовый район Бриджтауна, где за секунды до катастрофы, несмотря на паникующее в груди сердце он готов был поклясться, что никогда ещё не чувствовал себя так, словно всё становилось на свои места, словно Эван Маккензи всецело принадлежал миру, не стоя одной ногой на другой стороне. В худшие дни его мысли всегда вертелись вокруг Шарлотт Уолш, и даже сейчас, протискиваясь сквозь толпу к гардеробу, он нарочно выискивал девушку среди снующих вокруг волшебников, надеясь, что они случайно влетят друг в друга в их лучших традициях. Жаль, Эван забыл сделать скидку на извращённое чувство юмора, присущее джинну на небесах.
Прошу прощения, — на выдохе выпаливает Маккензи, отправляясь в невысокую фигуру чьим-то толчком из вне. Проходит несколько секунд, прежде чем молодой человек приходит в себя и наконец смотрит в лицо случайно жертве больших габаритов. Стоит ли уточнять, что примерно в тот же миг Эван глубоко сожалеет о том, что не пытался удержаться на ногах и не свалился на старого знакомого всем своим весом.
О, теперь на подобные мероприятия пускают даже низшие звенья? Однако, — многозначительно поджимая губы, Эван протягивает своё пальто гардеробщице и добродушно улыбается, поздравляя с наступающим новым годом. Увы, голос Ноа Мюллера прорывается сквозь любые препятствия из гула разговоров и стука шпилек.
Прикрываетесь благотворительностью, когда сами занимаетесь разработкой оружий? — не стараясь скрыть мгновенный порыв закатить глаза, Маккензи слышит Бонни, кричащего, что будет ждать его у шведского стола, и торопится прервать увлекательный диалог до того, как избавит себя от необходимости созерцать съевшее драконьего навоза лицо.
По крайней мере, мне не приходится жить двойными стандартами. Не забывайте, вы всё ещё развлекаетесь за счёт столь ненавистных вам разработчиков оружия. Отличного вечера, — с явной издёвкой скалится Эван, ретируясь в толпу. Как минимум, потому что перекидываться колкостями в нынешнем состоянии он мог с утра до ночи, а закончить вечер набивая морду Мюллеру искренне не хотел. То, что они друг другу не нравились, молодые люди выяснили еще несколько недель назад, и прояснять в какой стадии могла дойти эта неприязнь, основанная на привычном ему узколобии со стороны общества, Маккензи не спешил. В конце концов, он действительно собирался последовать советам здравого смысла и не думать о конце света хотя бы несколько часов. Тем более, что его ждала весьма подходящая для этого занятия компания.
Делая глубокий вдох, Эван ступает в огромное помещение, уже напрочь забитое гостями, и принимается разглядывать людей поверх столов в поисках своего места. Его взгляд плывёт мимо родни, которой Эван коротко салютует, но не спешит в их сторону – если что, Боннет обязательно прояснит отсутствие спешки от Винни. [float=left]http://funkyimg.com/i/2Kay2.gif[/float] На секунду он застывает, смотря на сцену, и улыбается самому себе под нос. Кто бы сказал, что Алисса Пэттисон окажется на его стороне в самый неожиданный момент, он бы никогда не поверил. Но она оказалась и лишний раз доказала – не все данные друг другу обещания были пустым звуком. Возможно, им просто следовало быть друзьями с самого начала, и тогда бы их история не была омрачена воспоминаниями, от которых не избавиться – как ни пытайся. С полминуты Маккензи тщетно разглядывает зал, пока наконец ни отыскивает нужный стол, расплываясь в широкой улыбке.
До-о-обрый вечер. Признавайтесь, кто-то уже успел напиться или сегодня все притворяются приличными? — с усмешкой он дергает бровями, опираясь одной ладонью на стул, где сидела Шарлотт, и другой – свободный, с чей-то щедрой подачи.
Кто бы говорил, — многозначительно смотря на парня, протягивает Алексис со стаканом шампанского наперевес, — Желаете?
О, нет. Думаю, я передам эстафетную палочку кому-нибудь другому. Хуже мне ещё не было никогда, — смеясь, Эван наконец-то опускается на стул и коротко оборачивается на девушку рядом, задерживаясь глазами на её лице, дергая губы чуть выше и следом отворачиваясь к оживлённому разговору. Идея обобщить разношёрстную компанию общим поводом для стыда сработала на ура. Правда, что не сработало, так это печень Маккензи, которая была не готова вспомнить старые-добрые семнадцать и добавить несколько рюмок сверху. Кажется, домой он не шёл, а полз, испробовав все сугробы на мягкость. Но нет худа без добра? Пить ему не хотелось от слова никогда.
Эван появился как раз к началу ужина, и на время трапезы все ненадолго замолкли, лишь изредка прерывая равномерное жевание шутками и вздохами о несчастных, которым приходилось нюхать запах еды, разнося её или, что хуже, рассматривая со сцены. Кажется, последнее волнение о ближних принадлежало Айзеку, отчего губы Маккензи тотчас искривились в хитрую ухмылку.
Стоять, — делая слишком широкий жест во время разговора, Эван чуть не сбивает один из стаканов в сторону Уолш, но вовремя ловит его обеими ладонями, умудряясь спасти не только Шарлотт, но и скатерть. С широкими глазами он разворачивается к ней и изображает дыхание испуганного кролика, — Только не это. Традиции, это, конечно, здорово. Но я, пожалуй, пойду утоплюсь в пунше, если ещё хоть раз испорчу твой чудесный внешний вид, — [float=right]http://funkyimg.com/i/2Kay4.gif[/float] говоря чуть тише, чтобы хоть как-то огородить их от остального стола, тушуется Эван. За полгода их общение не слишком изменилось. Разве что теперь волшебник всё чаще ловил своё сердце на попытках выпрыгнуть и то и дело замечал, как его бросало в жар, доходивший до розовеющих щёк. Но в целом – ничего нового. Он всё так же мог обмазать лицо Уолш куском мороженного и получить всем рожком по голове, заставляя людей оборачиваться на громкий гогот сквозь липкие слёзы. Или подёргать за косичку, что он и делает, аккуратно хлопая пальцем по завитой прядке, отворачиваясь, как ни в чём ни бывало, и соскальзывая пальцем в ухо, пока не получает по рукам.
Внимание, омела! — резко слышится откуда-то сбоку, заставляя сердце Маккензи сделать короткую остановку, отчего он одёргивает руку обратно на стол – ей же не пришло в голову решить все его проблемы самым эпатажным способом? Поднимая взгляд, Эван упирается в рыжеволосую фигуру, держащую маленькую веточку над головами Теодора и Фионны до тех пор, пока они не подчиняются главному правилу рождественских праздников, и тихо выдыхает. Вряд ли бы в нынешнем настроении Питер не заколол его десертной ложкой, выбери Эван подобный вариант чистосердечного признания, что план пошёл не по плану.
У кого-то очень праздничное настроение, — не без удивления, он откидывается на спинку стула и щурится. Эван ничего не хотел сказать, но веселящаяся посреди карьерной и семейной драмы Пэттисон было чем-то новеньким.
Настоятельно его советую, — дергая бровями, ухмыляется девушка и, складывая веточку на стол, несколько раз хлопает по последней, — Она всегда к твоим услугам. Глядишь, и ты повеселеешь, — где-то здесь сердце Маккензи совершает кульбит и затихает, оставляя на лице юноши тщательную попытку спрятать громкое: «Ты издеваешься?!».
Ты не спеши разбрасываться ей, тебе она ещё пригодится, — паника меняется на самодовольное ликование, и Эван выдыхает, искренне надеясь, что этот многозначительный диалог останется непонятным и забытым. Нервно он смотрит на Питера, стараясь определить понял ли он хоть что-то, и упирается в молчаливо-зелёную экспрессию, не сильно изменившуюся за весь вечер. Наверное, это хороший знак. Наверное.
Постепенно люди встают с мест, всё больше заполняя танцевально-барную зону. Места за их столом тоже пустели, распуская ребят по разным углам зала. Оглядывая несколько умирающих лиц, Эван поднимается со стула, громко обращаясь:
Кто-нибудь хочет взять что-нибудь из бара? Пит?
Не, я пас, но ты можешь принести мне напиток живой смерти, — Маккензи встречается с чахнущей улыбкой друга, и зеркалит его выражение лица, не стесняясь вложить в него всё свое желание выполнить последнюю волю Андерсона.
Я сам тебя задушу, не беспокойся. Бес-плат-но, — он дергает бровями и аккуратно касается рукой плеча Уолш, — Кстати, помнишь я тебе говорил о коктейле, который пробовал в Новом Орлеане и говорил, что он тебе обязательно понравится. Я смог организовать бармена, умеющего его делать. Пожалуйста, смилуйся, не заставляй меня душить всех своих друзей сегодня, — смеётся юноша, дожидаясь пока Шарлотт встанет и провожая её спину ладонью. Он будет гореть в аду, однако где-то на задворках его мыслей Эван радовался стечению обстоятельств, где впервые за вечер им удалось оказаться наедине. Да что говорить, с тех пор, как они вернулись с островов, всё их времяпрепровождение сводилось к посиделкам в одном из трёх домов. А с судебным разбирательством над душой хорошо, если Маккензи присутствовал хотя бы на половине.
Стараясь загородить Шарлотт от снующих направо и налево гостей, он резко дергается, стоит девушке остановится и развернуться на сто восемьдесят градусов. Быстрым рывком Эван шагает в сторону, чтобы поймать её за плечо на полпути, и удивлённо задирает брови.
Там что... твой покойный пра-прадедушка вытанцовывает в углу? Ты куда побежала? — с добродушным беспокойством спрашивает Эван. Жаль, что он совсем не готов услышать то, что слышит. Настолько, что ему требуется несколько секунд, чтобы переварить информацию, нервно щурясь, дергая головой в отрицании и поднимая глаза в надежде увидеть там какого-нибудь другого Ноа Мюллера, того-самого-Ноа, который смел разбить Шарлотт сердце. Увы, этих нескольких секунд хватает, чтобы звезда этого вечера заметила направленные на него софиты и явила свой светлый лик преданным фанатам.
С ним? — Ноа делает шаг в сторону, словно оценивающе смотря на Шарлотт и Эвана вместе, и, кажется, эта картина лишь вызывала у него рвотный рефлекс, — Никогда не думал, что ты падешь так низко, Лотта, — он произносит её имя явно с издёвкой, — Но если что, знай, у тебя всегда есть шанс в... — но предложение договорить у Мюллера так и не выходит, потому что дослушивать его явно никто не собирался.
Действительно, как же все будут жить без ценного мнения Ноа Мюллера. Неужели так сложно не портить никому настроение? Порадоваться, что тебя хотя бы пустили сюда, а не развернули у гардероба? — не скрывая омерзения на лице, цедит Эван. Наверное, окажись Ноа Мюллер кем угодно, кроме бывшего парня Шарлотт, он бы прошёл мимо, попросив выбросить из зала зловонный бочонок с мусором. Но, к сожалению, Ноа Мюллер был никем иным, как бывшим парнем Шарлотт. С чего-то решившим, что он имел право оценивать выбор девушки. Что он вообще имел право хоть на что-то. И от одной мысли, что этот человек когда-то касался Уолш, в горле вставал комок жгущей желчи.
Ты всегда был шилом в заднице, или просто становишься таким рядом с Лоттой? — он кивает головой в сторону Чарли, дёрнув бровями, — Кажется, не вижу здесь людей, — он махнул руками, вокруг себя, — Которые держат тебя, чтобы ты продолжал слушать меня. Так что, никто не запрещает – можешь отойти и не лезть не в своё дело.
Кажется, отойти тут надо совсем не мне, — снисходительно улыбаясь, Маккензи покровительственно кладёт ладонь на худощавое плечо Мюллера, и, кажется, тем самым перечеркивает всякую надежду на то, что они не закончат, валяясь на полу.
Убери руки!
Возможно, Мюллер не рассчитывает силу, с которой отбивает ладонь Эвана, а, может, он нарочно дергается так, что Маккензи чуть не задевает посторонних отлетающей кистью. На мгновение всё как будто погружается в вакуумную тишину, сквозь которую здравый смысл волшебника пытается остановить единственный инстинкт, выработанный на каждый тумак, каждую подножку подставленную далеко в детстве – дать сдачи. Троекратно. Чтобы никогда, никогда человеку более не пришло в голову, что Эван Маккензи – объект для лечения комплексов неполноценности.

WRAP YOUR TEETH AROUND THE PAVEMENT
' c a u s e   y o u r   b o d y ' s   a   m e s s a g e
send my regards to hell

Я предупреждал, — он не кричит, но в каждом звуке, срывающемся с губ Маккензи, можно расслышать ярость, закипающую в волшебнике. Секунда, и лишняя искра даёт настоящий пожар, из эпицентра которого твердый кулак прилетает прямо в лицо Ноа Мюллера. Дальше – хаос. Он едва успевает выцеплять отдельные отрывки происходящего, чувствуя хватку на своём воротнике, скалясь от прилетающего по рёбрам удара коленом. Он не приходит в себя до тех пор, пока не обнаруживает себя закованным в твердые руки охраны, выводящие двух «перебравших» на свежий воздух.
Да всё! Всё! Выпустите меня, чёрт возьми! — выдергивая себя из плена, рявкает Эван и нервно отряхивается, начиная медленно ощущать ноющее тело. Делая несколько резких вдохов-выдохов, он сгибается, чтобы успокоить сбившееся дыхание, и, задирая голову, смотрит на потрёпанного Ноа.
Браво. В отличие от меня твой билет был одноразовым, — они вновь дергаются навстречу друг другу, но тут же останавливаются от гневного крика охраны со спины. Задирая ладони в знак капитуляции, Маккензи поворачивается к мужчинам в строгих костюмах, — Да всё в порядке. Зачем так нервничать, — морщась от резкой боли в губе, он чертыхается себе под нос и устало выдыхает. Кажется, он уже знает, о чём будет их следующий разговор с матерью, и чертыхается снова. Впрочем, ему даже не жаль. Знай он, чем это закончится, обязательно повторил бы. Быть может, тогда Ноа Мюллер подумает десять раз, прежде чем подойдёт к нему с Шарлотт хоть на метр.

3

outfit

Шарлотт любила зимнюю пору, не смотря на луковые одеяния, вечно взбитывые в птичьи гнёзда волосы или леденящие пальцы, стоит только высунуть их из перчаток. Погода было последнее, что всегда волновало её, стоило кому-нибудь из семьи оторвать календарный рист и громко сообщить, что вновь начинается декабрь. Активность сменялась на куда более ленивые занятия, лишь изредка разбавляющиеся утренними пробежками в спокойные дни или битвы снежков, когда уже во взрослых ребятах просыпалось детские чувства. И, разумеется, если у них вообще была возможность собраться всем вместе.
Чем старше они становились, тем сильнее ценили праздники. Не то, чтобы раньше они подхватывали все дружно тарелки и отправлялись по своим комнатам, но всё же, сидели они максимально до позднего времени, обсуждая уже те истории, которые были не сказаны  не одним поколением. Шарлотт не могла сдерживать улыбки от мысли, что не только «дети» отменяли все свои планы и желания побыть наедине с собой, – а в случае тех же Фионны и Тео, наедине друг с другом, – но и родители не пытались сорваться с места для того, чтобы отдохнуть от вечной большой и шумной компании. Наоборот. Это был, конечно, не первый год, когда отец семейства Уолшей присутствовал дома на Рождество, с другой стороны, пропускать он любые праздники стал реже, и чаще поддавался сентиментальным чувствам, говоря широкие для его души и громкие речи.
Ещё не успев переварить еду с Сочельника, голопом к ним торопиться Новый год. В этом году было принято отправиться на большое празднование в центр Лондон, благотворительный вечер, который в большем случае был проспонсирован никем другим, как Маккензи. Она стояла перед зеркалом, аккуратно вставляя в проколотые уши подаренные родителям серьги, на автомате кивая головой в такт своей сестре, ведущей диалог самой с собой. Пальцами она проводит по белому простому кружевному платью, а затем оборачивается на Джозефину, сидящую примерно в таком же, но другого цвета и с длинным рукавом, в отличие от близнеца.
Не мне тебе это говорить, и даже не думай, меня всё устраивает, но, — волшебница несколько морщит нос, а затем оглядывается по сторонам, накидывая на плечи широкий кашемировый кардиган, — Но не слишком ли мы обычно выглядим для такого повода?
А что тебе, прости, в образе-то не хватает? — дёргает бровями Джо; сестра, конечно, редко была под большим впечатлением от того, что падало на выбор младшей Уолш, но обычно причина была явно не в «скучности образа», — Простота – суть элегантности, — задирая палец, с умным видом произносит светловолосая, на что Чарли лишь с усмешкой хмыкает. Мнение Джозефины менялось с новыми коллекциями, стоит только войти чему-то в моду, как тут же из обыденного мы отдаём предпочтение чему-то помпезному, и наоборот. В конце концов, хорошо, что она ещё не добавила что-нибудь про астрологию – звёзды сошлись сегодня таким образом, что потребовали от [float=left]https://78.media.tumblr.com/f1ce426843c7a8365bdbcc99142209ef/tumblr_nsb1nrR8TA1ungfqmo5_r1_250.gif[/float]них надеть эти платья, — А теперь иди сюда, надо сделать что-нибудь с твоим волосами, — она вздыхает так, словно сейчас ей предстояла самая трудная работа в жизни.
Помнишь ты накручивала мне их летом? Вот так хочу.
Для кого ты прихорашиваешься?
Не говори глупостей, — громче обычного произносит Шарлотт, дёрнувшись от её рук и обернувшись, — Для тебя, если тебе станет проще от этой мысли, — она вновь усмехается, и быстро оборачивается в обратную сторону, предоставляя сестре возможность творить.
Ещё в августе она без зазрения совести смогла бы ответить волшебнице на этот вопрос, пусть и под розовеющие щёки. Окрыленная своими чувствами, она могла не говорить никому ни о чём, но при этом, прекрасно проводить время. Громко смеяться, бежать до ближайшего дерева, чтобы запрыгнуть на него под «Пол – лава!» или даже не искать дерева – зачем, если рядом находился двухметровый Эван Маккензи? Более того, Шарлотт иногда мерещилось, что всё это не было вовсе односторонним движением. Или постоянные прикосновения со стороны юноши всё ещё были попыткой просто утащить её в плен, а подаренная невзначай роза – лишь приманка?
Последние несколько месяцев Чарли каталась на американских горках, и если честно, всегда садилась она на них с полным желудком, что не слишком помогало ей почувствовать себя счастливой. Те редкие встречи с Эваном Маккензи, которые удавались после отпуска на островах заставляли её смотреть с предыханием короткое время, а затем, снова и снова, в голову прилетала одна простая мысль – ему всё ещё не была нужна девушка, а все они здесь всего-лишь друзья, чуть ли не родственники. И она продолжала вести себя как близкая по духу подруга, затыкая продолжительную влюбленность в дальние чертоги своего сознания. Они здесь ни к чему. С этим ничего не выйдет. И, ей, действительно, было бы проще жить, если бы не внезапное появление рыжеволосой волшебницы, и речь тут явно не про тётю Трэй.
Алисса свалилась на голову, словно гром среди ясного неба. После громкого прощания, Уолш не видела и не слышала о ней ничего чуть ли не полгода, и поэтому ставшая явно более кроткой, но всё ещё, существовавшая в своём аплуа, удивила Эстер своим присутствием. Быстрые объяснения по поводу некоторых рабочих процессов заставили её сердце несколько успокоится; но не дали шансов утихомирить её мысли. Каждое её слово, действие или взгляд в сторону Эвана вызывал у Шарлотт неопределенные чувства... Ревности? Но она не могла ревновать! И намного проще было просто не присутствовать в доме при обсуждении работы Уолшей и Маккензи, когда своей штаб квартирой они выбирали именно гостиную первых. Так она искала убежища на работе, заднем дворе, своей комнате, да где угодно; лишь бы не видеть, как веснусчатая рука Алиссы дотрагивается до ладони Маккензи. В прочем, сбегать каждый раз она не планировала – зная каждого детектива, умершего в своих родственниках, волшебница не хотела привлекать к себе уж слишком много внимания. Да и могла ли в те моменты, когда их взгляды были заостренены явно не на непричастных к делу, а на документах, в которых они пытались найти спасение?
Волшебница прижимает руку к животу, хмуря брови. Отказываясь от еды с самого обеда, зная, что иначе в неё  не влезут все самые прекрасные тарталетки или канапэ, Шарлотт жалела о своём решении, и была готова заглянуть под крышку сковородки, в поисках жаренных овощей или куска мяса, прежде, чем они выйдут из дома. Однако, шансов становилось всё меньше, когда толпа обоих семей оказалась на улице, и прежде, чем она успела сделать шаг в сторону, рука уже зацепилась за невзрачный на вид горшок из под цветов, и будь в ней хотя бы кусочек стейка, в эту секунду он, наверное, смог бы лишь вылетить наружу. Порталы, как и трансгрессия, всегда влияли на неё плохо, но в который раз пытаться поспорить со своей семьей, что на метле было бы проще, или, хотя бы, используя каминную сеть, было бы просто бесполезным занятием. Их было куда больше!
Не забудьте погладить носы охраняющих отель львов при входе. Они были установлены здесь в тысяча восемьсот вос... — голос МакМиллана теряется под «О нет, опасность, умные речи!» и смеха обоих близнецов, которые дёргая руки друг друга, взбегают по широкой лестнице, первыми сдав верхнюю одежду в гардероб. Шарлотт задирает голову к потолку, вдохновленно смотря на расписные потолки, резные колонны прямо посреди помещений, убранства, на которых явно стригли ногти не пажам и шутам. Наверное, история Теодора про львов была не последним, что он успеет рассказать про огромный лондонский отель, и Шарлотт даже на мгновение дёрнула головой в поисках темноволосой макушки, но не найдя оного, двинулась на поиски свободного, возможно, именного стола.
Шумные разговоры и громкий смех не сильно отвлекал Чарли от поиска, в какой-то степени, виновника торжества, которыми была и вся его семья. В прочем, отсутствие внимательности в свободные дни было ничем другим, что позволило ей пропустить волшебника, который внезапно появился у них стола. Она широко улыбается, даже усмехается на их короткий диалог с Алексис, добавляя:
Ну наконец-то, а то без заполненных стульев этого стола, было не начать есть, — театрально она закатывает глаза, а затем сразу же тянется к целой тарелке с морскими фаршированными гадами, ставя её перед собой, а затем легко поворачивает голову на Маккензи, подмигнув ему. Честной ей быть не слишком хотелось, но скептический взгляд Джозефины рядом явно намекал на то, что это была не первая такая тарелка. Чарли успевает наскоро пробежаться по костюму Маккензи, задерживая внимание на широком классическом поясе, ухмыльнувшись себе под нос.
Как говорится спасение утопающих – дело рук самих утопающих; словно в замедленной съемке она видит попытку уронить на неё бокал пунша, а когда звонко стакан ставится на поверхность стола, она лишь выдыхает, поворачивая на него взгляд, зеркаля Маккензи:
Но знаешь, лучше так, чем искупаться в протухшей рыбе, — произносит волшебница, незаметно качнувшись плечом в его [float=right]https://78.media.tumblr.com/0ae9a104d726c17f3f3624361feb1324/tumblr_mxjkngVF0Y1rxihfoo6_250.gif[/float]сторону. Комплимент сложно пропустить мимо ушей, и она не замечая, забирает локон волос за ухо, добавляя, — Спасибо, — что это, неужели не будет колкого замечания? — Но когда твои друзья выглядят вот так, то сложно не соответствовать, — кто заменил Шарлотт Эстер Уолш? Стоит ли подавать заявки на то, чтобы её вернули обратно? Шарлотт уже поднимает руку и открывает рот, чтобы громко возмутиться по поводу пальца в своём ухе, но не успевает.
Разумеется, невозможно не сделать мёртвую петлю или быстрый спуск вниз, и поэтому совсем скоро рядом с ними появляется Алисса, держа на руках небольшую ветку омелы. На секунду в голове проскальзывает мысль о том, что будь всё совсем по-другому, не думай Эван о том, что она – всего-лишь очередной друг на их общей улице, и небольшие белые цветочки могли бы многое изменить. Однако, это было смешно думать о том, что рыжеволосая сама дёрнет рукой над их головами; наверняка, куда большим желанием для неё было выдернуть Шарлотт Уолш с места, занимая её место рядом с Маккензи. Тем более, разговор, прошедший между ними, такой незаметный для многих за столом, но режущий слух именно сетловолосой, заставляет её на мгновение поджать губы и ретироваться, ища разговора с близсидящим.
Походи они на эти вечера ещё немного, и она сможет пародировать каждого из стоящих на сцене. Очередные приветствия, благодарности и просьба выпить за здоровье – Шарлотт не была против, однако, это был лишний повод посмеяться за столом и поизображать из себя истинно-английскую леди. Тем не менее, в скором времени, стол пустел, и только Питер время от времени дёргал губами на её не слишком-то смешные шутки.
Что же, я не планировала быть убитой в Новый год, — Уолш кивает ему головой, краем глаза смотря на Пита, чувствуя прикосновение к своему плечу. С возвращения из поездки, в нём всё больше и больше просыпался скептизм, не сказать, что до этого он отсутствовал, — Я тебе тоже принесу, Пит, — добавляет волшебница, широко улыбнувшись, а затем отворачивается, идя бок о бок с Маккензи, — Теперь тебе придётся искать другой повод, почему когда-нибудь я должна буду побывать в Новом Орлеане, — шутит Уолш, подняв голову и пожав плечами. Не то, чтобы её звали дальше, чем Чарльстон, но в конце концов, ему ведь раскрыли уже все потайные двери и ходы Бостона. Несколько шагов отделяют их от барной стойки, но прежде, чем цокнуть толстым каблуком в последний раз, Уолш останавливается, широко раскрыв подведенные глаза. Хмурится. И дёргается в противоположную сторону, чуть ли не толкнув друга плечом.
После расставания с Ноа Мюллером, они не встречались, и уж точно не списывались, разговаривая о личной жизни. Вычеркнуть человека из своей памяти было возможно только несколькими способами, и ни один из них не подходил под её ситуацию; поэтому, она просто старалась не вспоминать о румынском романе, отгоняя от этого любые мысли. Она не ненавидела его, но точно не питала никаких светлых чувств при его виде. Ей просто хотелось, чтобы он находился от неё максимально далеко. Вопрос Эвана заставляет вспомнить её, где она находится, и прикусив губу, она быстро проговаривает:
Пра-дедушку я была бы рада видеть. Ноа Мюллер, с которым я встречалась в Румынии. Пойдём, я не хочу.., — но предложению не суждено быть законченым, потому что желание не видеться, видимо, было односторонним.
Ноа никогда не был высокомерным. Когда они только начинали общаться, то юноша пусть и был напористым, но не ставил себя выше остальных. Что изменилось? Сокращенное имя режет слух, и она сжимает кулаки, щуря взгляд. Уже делает шаг вперёд, и открывает рот, чтобы ответить волшебнику, но на её удивление, из уст выходит явно не её высокий голос. Обернув взгляд на Маккензи, она дёргает бровями.

you say it's hard, feel sorry for yourself
and i don't know why you
you take it out on everybody else

Шарлотт всегда первой лезла на рожон. Возвращаясь мыслями к первой встречи, где она встряла между Питером и толпой мальчишек, Чарли никогда не сомневалась, что сделала правильно. Только сейчас её никто не спрашивал – хочет она от кого-то защиты, или нет; и чем больше говорил Эван, тем больше она не понимала, почему его так волновало мнение Мюллера так же сильно, если не сильнее, чем саму Уолш? Нужно было бы просто махнуть рукой на темноволосого, развернуться на каблуке, и игнорировать брошенные в спину слова.
Эван, — зовёт она волшебника, стоит его ладони опуститься на Мюллера, — Оставь его, Эван, — выпаливает Шарлотт, и только успевает сделать шаг назад, когда его рука летит в сторону, а короткий предупредительный возвращает её в обратную сторону на скорости, при этом, переконфигурировавшись в кулак.
Вокруг она слышит поднимающийся шум, и чей-то громкий возглас. Через какое-то время она понимает, что это была она сама, кричащая «Прекратите!» но разве кто-то услышал бы её, особенно, поглощенный попыткой размазать противника по полу? Уолш прижимает руки к вискам, дёргается в сторону людей, глазами ищет охранников, но они уже и сами спешат им на встречу. Сама Шарлотт, пусть и была той ещё сорвиголовой, но не стала лезть вперёд, чтобы разнять двух дерущихся. Подскочившая сбоку Джозефина тянет сестру на себя, чтобы не дай Мерлин, той прилетело что-нибудь в лицо, однако, махание кулаками заканчивается быстрее, чем все думали.
Чарли, не иди, — предупреждает её Джо, но волшебница лишь дёргает руку на себя:
Отпусти, — вторит ей девушка, и не обернувшись, следует за ними на улицу. Одно дело – словестная перебранка, другое попытка обоих людей раздолбить лица друг другу. И это невероятно злило Чарли по нескольким причинам. Дружба здесь была не причём, в конце концов, может Мюллер и попытался плюнуть на честь Шарлотт с верхушки, это не означало, что его слова хоть как-то задели её. «С ним» – было бы прекрасно, только если бы Эван Маккензи хотя бы сделал шаг в сторону Уолш за всё это время, но, кажется, проводить время с Алиссой, имея свои шутки, было намного проще. И как она могла подумать о том, что Пэттисон не станет чудесной звёздочкой, затмивающая всех остальных?
Смотря на спину ковыляющего в сторону Мюллера, она встаёт прямо перед Эваном. Взглядом она бегает по разбитой губе, помятой рубашке и съехавшего пояса, грязной коленке, взлохмоченной прическе. Эстер практически сбивается с мысли, но обида, которая наполняет её до самого горла, злость от того, что они развели какой-то цирк на пустом месте, берёт своё. И вместо того, чтобы спокойно подойти к Маккензи и сказать, что думает, девушка размахивается со своего роста ладонью и лепит по его щеке.
Не надо защищать меня, я сама смогла бы справиться! Я не просила, Эван, пытаться размазать Ноа по стенке только за то, что он сказал какой-то бред, — вспыхивает Шарлотт, сжав пальцы вместе, чувствуя пульсирующую боль своей ладони. Он старается не замечать, как медленно щека Эвана превращается в томат; сейчас чувство стыда от содеянного было ей явно ни к чему, — Почему ты вообще слушал его? Я сказала «Оставь его», потому что всё это, — она махнула руками, словно оборачиваясь на прошлое, — Это вообще никому не нужно! И если ты думаешь, что только Ноа тут портит настроение – будь уверен, — Шарлотт делает шаг назад, сжимая губы, — Не он один.

4

Эвану Маккензи пять и он не умеет задерживать дыхание и считать до десяти, прежде чем замахивается дать сдачи, спотыкается о собственные ноги и слышит грохочущий в ушах смех очередного дальнего кузена, чьё имя он даже не попытается запомнить. Поломанная «игрушка» быстро надоедает, и Эвана оставляют бороться с ослабленным телом, пытаясь подняться с пола. Впрочем, едва ли его беспокоит собственная неуклюжесть. Он всего лишь хочет понять: «Что он сделал?»
Эвану Маккензи, кажется, девять и он не умеет задерживать дыхание и считать до десяти, прежде чем выставляет костыль в проход и ухмыляется смачному приземлению мальчишки, решившего, что отвешивать комментарии по поводу «выгула инвалидов» – верх юмористического таланта. Едва ли его беспокоит, что несколькими мгновениями поздней на его лице будет красоваться фингал. Постепенно Эван начинает понимать: люди жестокие, злые, и не обязательно делать хоть что-то – всегда найдётся тот, кто сочтёт твоё существование за вызов.
Эвану Маккензи тринадцать и он не умеет задерживать дыхание и считать до десяти, прежде чем пнуть, что есть сил столкнувшего его с лестницы однокурсника. Плевать, что раздражая безмозглого Эндрю, он лишь продлевает свои школьные страдания. Плевать, что покрытые синяками плечи и бедра не идут ни в какое сравнение с вывернутой лодыжкой. Эван совсем не хочет понимать зачем, почему. Он хочет дать знать – что бы Эндрю ни придумал, сдачи он получит обязательно.
Эвану Маккензи семнадцать, восемнадцать, двадцать три и без лишних раздумий он готов делать ставки: задерживать дыхание и считать до десяти он не научится никогда. Не позволит, не простит себе молчаливого смирения, потому что оно ничего не меняет, позволяя дальним кузенам, незнакомым мальчишкам, безмозглым Эндрю и не менее далёким Ноа Мюллерам думать, что они правы, что они победили. Да, его губа, лицо, ребра – всё ноет и зудит, предвещая завтрашнюю бурю, которая настигнет волшебника на другой линии из Америки. Да, он в многомиллионный раз станет новостью на повестке дня. Однако всё это блекнет на фоне мысли, что, возможно, в следующий раз очередной такой «обиженный на мир герой» трижды подумает прежде чем открывать рот и выливать свои комплексы и обиды на попавшихся под горячую руку. А главное, ему кажется, что Шарлотт поймёт. Наверняка, шлёпнет ладонью по лбу, вскрикнет о том, чтобы Маккензи потушил свой фитиль, горящий без искры, но обязательно поймёт. Ведь если подумать, они в этом плане абсолютно одинаковые, или все уже забыли о затяжной войне двух континентов?
Шарлотт, — он говорит на выдохе, разворачиваясь к стремительно приближающейся женской фигуре. Он уже собирается возмутиться, что выскакивать наружу в одном платье – плохая идея; секунда, и мысль о мерзнущих ладошках Уолш теряется в оглушающем звоне в ухе. Звоне от пощечины – как понимает Маккензи спустя пару мгновений безмолвного, лишённого всякой эмоции взгляда перед собой. Наверное, он бы попытался вникнуть в громкий речитатив, однако пульсирующая боль и краснеющее алой отметиной лицо не позволяют сосредоточиться на неведомом грехе, которым Эван заслужил выпад с левой. Он смотрит, но не видит, слушает, но не слышит, отрешённо моргая и хватая ледяной воздух приоткрытыми губами. Даже бы если он очень хотел... Нет, он не понимает почему, и вряд ли поймёт, отмораживая своё горло снаружи.
Больше не повторится, — убирая пальцы от последнего места «прикосновения» Шарлотт, бросает Маккензи. Он делает шаг в сторону, собираясь внутрь, резко останавливается и чеканит короткое: — Для справки, если отыщешь новую претензию, вступление можно будет опустить, я вроде как пока не разучился в английский, —  он оглядывает Уолш с ног до головы, дергается с места и не останавливается до тех пор, пока не прорывается внутрь сквозь охрану. Кто бы мог подумать, что учтивое напоминание фамилии открывает любые двери, даже самые закрытые для определённо нетрезвых гостей. Лучше бы действительно напился. Говорят же: отличное обезболивающее; а Маккензи бы не отказался от успокаивающего компресса на тело и душу.
Стараясь избегать знакомые фигуры, он проскальзывает сквозь людный зал, оставаясь незамеченным – не такая простая задача, когда в тебе сто девяносто два сантиметра роста, а на теле палитра из синяков и ссадин. Проплывает мимо бармена, захватывая целебное зелье от всех невзгод, и на попытку остановить кражу отмахивается коронным: — Спишите со счёта организаторов, — в конце концов, он же не может перестать кормить свой образ прожигателя жизни и вдруг сделаться прилежным сыном? Самое время напомнить миру, что перед ними всё старый-добрый Эван Маккензи. Тот самый, вокруг которого вертится планета Земля, несмотря на определённую нехватку извилин. От проскальзывающей в голове шутки кричащим голосом Уолш он кривится в усмешке, вторя мыслью о том, что его скоропостижное исчезновение, действительно, необходимо. С таким-то чувством юмора только и делать, что портить настроение окружающим.
Хотелось бы сказать, что у него вышло утопить шумящую голову в паре-тройке бокалов «краденного» хереса, но с каждой секундой проведённой наедине с шумом счастливой улицы, доносящимся из распахнутого на Лондон окна, мысли Эвана набирали амплитуду, становясь, кажется, громче всех вскриков и возгласов. И сколько бы молодой волшебник не гнал прочь повторяющиеся заевшей пластинкой слова Шарлотт, они всё упорней и упорней стучали по вискам. Что он сделал? Неужели тот факт, что Маккензи смел тронуть не слишком-то приятного бывшего молодого человека Уолш, вызвал в девушке столько гнева? Если так, заключение Эвана было весьма неутешительно. Если так, Шарлот Эстер Уолш была самой обычной «ненавижу-люблю» представительницей женского пола, бегущей от объектов симпатии из банальной обиды и вредности. И если честно, от одной этой мысли он хотел придушить Ноа Мюллера на порядок сильнее.
Ты серьёзно, Маккензи? — не пугаясь резкого вмешательства в яму одиночества, с тяжестью он разворачивается к Алиссе, невнятно пожимает плечами и делает глоток сладковатой жидкости, почти не морщась, — Ваше здоровье. Ты помнишь, что через пятнадцать минут тебе надо быть внизу? Или ты решил, что пару синяков – освобождающий билет? — он не успевает обвести лицо широким жестом, перебитый явно повышающим децибелы тоном, — Не вижу ничего, что нельзя исправить парочкой заклинаний, — Пэттисон делает шаг навстречу и щелчком пальцев заставляет рубашку вернуться в выглаженное состояние.
Эй!
О, чудо, он говорит! Так тебе не выбили зубы? И язык цел?
Алисса... как ты себе представляешь? — шлёпок руками по бокам, — Я явно не в том состоянии, когда...
Давай, расскажи мне о том, что ты не в настроении. Очень жаль. Добро пожаловать в мою жизнь. Что вообще у вас там случилось? Какой-то странный парень отбил тебе волю к жизни? — следующим щелчком пиджак возвращается в цельный вид, создавая вокруг себя ореол собранной по полу пыли.
Мы можем не говорить об этом? — усталой интонацией реагирует Маккензи.
Мы можем не говорить об этом, если ты немедленно пойдёшь вниз, — рыжеволосая девушка подходит на расстояние вытянутой руки и шепчет что-то себе под нос, заставляя губу и щеку щипать, — С остальным придётся обратиться к специалистам получше, — Эван сжимает рот в подобие улыбки и чувствует покалывание в предплечье, куда ложится ладонь Пэттисон, — Пойдём. Хватит того, что тебе придётся объяснять, почему ты набил морду гостю, — вздох. Не находя достойного аргумента против, Маккензи отталкивается от подоконника и плетётся вниз. В конечном итоге, со светящими в глаза лампами вряд ли он сможет разглядеть недовольное его существованием лицо Шарлотт. Иначе забытые ноты ему определённо обеспечены.
Это стало чем-то вроде новогодней традиции: написанное когда-то давно усилиями одной талантливой целительницы, Эвана и парочки близких друзей произведение поначалу звучало лишь в стенах больницы, пока постепенно не перебралось на широкую сцену семейных мероприятий. Маккензи никогда не думал, что будет петь его вне узкого круга постояльцев больничных перин. Он всего лишь пытался направить накопленную годами боль утрат в что-нибудь... менее трагичное. И может быть, вместо того, чтобы злиться на всех, «бросивших» его, впервые в жизни сказать «спасибо», что они были рядом в первую очередь.
...считайте это тем-самым-знаком признаться в любви, обнять близкого, отпустить обиды, в общем, сделать то, что вы хотели, но боялись именно сегодня, потому что завтра ещё никому не обещали. С наступающим, — завершая вступительную речь, смято улыбается молодой человек и, прокашливаясь, тянется к инструменту, исправно ждущему его рядом с микрофоном. Пожалуй, игра на скрипке перед людным залом тоже не входила в планы Маккензи. Как и множество событий, произошедших в последние пару часов. Но никто ведь не умер? А значит, он вполне мог пережить этот вечер, не бросаясь из окон центрального отеля; Алисса была права, ни настроение Эвана, ни его таланты портить последнее всем в округе не должны были помешать празднику.
И он берёт первую ноту, больше не слушая гул в ушах.

now, if we jump together at least we can swim
far away   f r o m   t h e   w r e c k   w e   m a d e

Не думать о том, что где-то в зале сидит Шарлотт не получается. Против воли собственного хозяина глаза стараются выцепить дальний стол, спрятанный в ярком свете, и, к счастью, терпят поражение. Всё ведь к лучшему? Ему не придётся разбивать Питеру сердце, объясняя почему вдруг его угораздило влюбиться в девушку мечты лучшего друга. Ему вообще не придётся разбивать ничье сердце. И даже своё, потому что последнее треснуло в момент, когда звонкий удар перебил шум города. Возможно, когда-нибудь на него даже снизойдёт озарение, и Эван Маккензи внемлет тому, что сделал не так. Но точно не сегодня. И точно не с затуманенным половиной бутылки хереса рассудком.
Может быть, поэтому выйти на сцену, не подмигивая и не ёрничая перед толпой, было не так страшно? Об этом он обязательно подумает. Завтра.
Почему ты всё ещё здесь? — закатывая глаза, Маккензи оборачивается на молчаливый силуэт, сидящий сбоку последние... полчаса? Он не видел её полчаса? Эван бросает короткий взгляд на часы, резко оживляясь, — Какого чёрта ты ещё здесь?!
Я никуда не уйду, пока ты не перестанешь упиваться горем в одиночестве, либо не заговоришь!
Алисса! Десять минут до полуночи, и об этом ты хочешь поговорить? Где... ты вообще не здесь должна быть! —  подскакивая с места, не успокаивается волшебник, и впервые чувствует насколько последний стакан оказался лишним, — Я не знаю! не знаю, что там произошло, и обязательно расскажу, когда узнаю. Я получил по щам не только от Ноа, хорошо? И пока не выяснил почему именно, — подшатываясь к рыжеволосой, гневно восклицает Маккензи и, поднимая её, принимается толкать в первом попавшемся направлении.
Эван! Выход не там! Эван! Да хватит меня пихать! Чарли... ударила тебя? Но... почему?
Я не знаю почему, Алисса! Мерлин, ты можешь заняться собственной личной жизнью, а не моей?!
Только если ты обещаешь не считать бой курантов в одиночестве, — Маккензи пытается возразить, но осекается, понимая, что тогда его компания будет предрешена.
Хорошо! О-бе-ща-ю! Теперь ты пойдешь туда, где должна быть? — многозначительное движение бровями. И следуя за не менее многозначительным движением пальца Пэттисон в другую сторону, принимается выглядывать высокую голову в снующих в разные стороны расплывающихся людях.

•  •  •
Всё остальное – как в тумане. Маккензи помнит множество криков и множество попыток выяснить местонахождение Гинзбурга у знакомых и не очень людей. Отрывки неуверенного взгляда Алиссы и куда более уверенного «Иди!», вырывающегося из груди. Конечно же, Эван Маккензи не выполнил обещание. Он... пытался первые пару секунд, а услышав громкие пять-четыре-три, решил, что не такая уж трагедия – остаться сторонним наблюдателем всеобщей радостной истерии. Ему ведь не привыкать? Кажется, где-то в ту секунду в его голову пришла единственная правильная мысль за весь вечер: найти человека, с которым он должен был быть всё это время. Таким же сторонним наблюдателем, с которым сидеть на трибунах было в разы веселее, чем блистать на поле. И, кажется, именно эта правильная мысль и привела Маккензи к столу, за которым его не очень ждали. Или тускнеющее лицо Фионны от новости, что её зарплата – его зарплата, говорило о другом?
Наверное, хорошо, что Эван помнил этот вечер лишь отрывками. Наверняка, другие детали, вырванные из контекста, могли бы прозвенеть второй пощечиной, а ему хватило и первой. Сказать по правде, «как в тумане» продолжалось и последующие дни. В тумане от злости, в тумане от беспомощности. Светофор эмоций Эвана скакал от красного к чёрному и так по кругу, заставляя волшебника выбрасывать воспоминания о прошедших днях, как ненужный мусор. И пускай Алисса уезжала с твердым заверением, что с ней всё было в порядке, Питер продолжал храбриться, а Шарлотт не пришла со списком дополнительных претензий, говорить, что новый год сулил быть счастливым, Маккензи бы не стал и под тремя бутылками хереса.
И говоря о последней в списке личных сожалений персоне, он собирался извиниться, несмотря на твердые заявления Питера, что извиняться ему было не за что. У него была парочка вариантов. Парочка сотен вариантов, и Эван не остановился бы, пока девушка не указала на верный. Правда, разрываясь между криками матери в трубку, судебным залом и неважным здоровьем Андерсена, он дожил до вечера пятницы, отданного в пользование Джозефине раньше, чем он успел сказать «да». Или скорее «нет», как и собирался, не пришли она письмо в последний момент. Что-что, а вызвать гнев второй Уолш, бросив последнюю перед входом в винный погреб в ожидании кого-то, кто никогда не явится... Эван ценил данную ему жизнь. К тому же, луч надежды, что её приглашение было неспроста делал внезапную компанию в разы привлекательней. Если бы он только знал бы он насколько неспроста, не стал бы опаздывать на вежливые пару минут.
Извини! — запыхавшись, Маккензи издалека взмахивает ладонью макушке, которую он бы узнал посреди Кингс Кросса в самый час пик, — После моего новогоднего выступления, моя мать снова превратила меня из сотрудника в раба, — в принципе, он не спорил – заслужил.
Парой широких шагов он преодолевает оставшееся между ними расстояние, открывает рот, чтобы поприветствовать Джозефину, и замирает. На секунду Эван готов поспорить: измотанная эмоциональными американскими горками голова выкинула ненужную полку с рассудком, и Шарлотт Уолш начинает мерещиться ему везде. Но стоит приглядеться ещё раз и... нет, его голова в абсолютном порядке! Взгляд, мимика, – всё кричит, что перед ним никто иной, как Шарлотт. Это какая-то шутка? Проверка на вшивость? Их... подставили? И в момент, когда волшебник понимает, что молчит слишком долго, в дебрях разума зарождается безумное предположение.
Привет, — неуверенно улыбаясь, он всё же решается на прыжок с обрыва, — Джо? — и не видя никакого сопротивления, оживлённей подставляет руку, кивая в сторону входа, — Пойдём внутрь, ты, наверняка, замёрзла стоять здесь? Расскажешь какой из меня никудышний кавалер за бокалом вина, — словно боясь поверить в здравость своего сознания, он едва скрывает неопредилившуюся между ужасом и любопытством эмоцию. Шарлотт Эстер Уолш... позвала его сюда от лица своей сестры? Притворившись своей сестрой? Он точно не сумасшедший?! И прежде чем поставить себе диагноз, Эван даёт этому эксперименту добрые полчаса. Потому что если на причину полученной пощёчины идеи у него нашлись, то здесь? Чёртова Энигма – вот её второе имя.

5

you take me in your arms when walls are closing in.
and i run, i run, i run, awakening my heart.
but you overwhelm my lungs and it's tearing me apart.
вечер, когда шарлотт всё испортила.Всё сама. Всегда Шарлотт старалась сделать всё самостоятельно, пусть семья и близкие всегда протягивали руку помощи. Ей казалось, что это нормально – гордо тащить стопку своих учебников, локтём, лбом или задним местом пытаться открыть дверь в кабинет, отмахиваясь от помощи. Бить в грудь кулаком, говоря, что вовсе никакие проблемы не смогут сломать Шарлотт Эстер Уолш, и уж лучше она поможет кому-нибудь подобрать свои сопли, нежели попытается разобраться в своих собственных – их же нет, так о чём речь? Когда дело касалось мальчиков, Чарли тоже делала шаг первой, потому что... Всё же уставала держать это в себе, хотела довериться кому-то. Да, у неё были сестры, был Тео, но это, это всё равно всё было совсем не то! В конце концов, как можно было догадаться, ничем хорошим это не заканчивалось. Наверное, поэтому она так легко сдалась под напором Мюллера? Он краем глаза смог заметить, что не смотря на свой статус поджигательницы задниц и сорвиголовы, она по прежнему оставалась девушкой. И на деле, куда более ранимой, чем кто-либо мог себе представить.
Стоит ли думать о том, почему она не сделала ни одной попытки для того, чтобы преодолеть расстояния между ней и Эваном Маккензи? Печальное начало отношений, и уже куда лучшее продолжение – она смотрела на него через день, всё больше и больше привязываясь, и вовсе не ощущение передовой дружбы с силой зудело в её голове. Шарлотт сама не заметила, как влюбилась; а когда заметила, то испугалась настолько, что даже не стала говорить об этом никому больше, чем Джозефине, заставив её поклясться, что и она промолчит, если даже ей приставят палочку к шее.
Что она боялась? Ей было уже больше, чем четырнадцать, и все глупости по поводу страха должны были исчезнуть, но нет, благодаря редким отношениям в жизни, и уж тем более, громким провалам в её голове, Шарли всё глубже и глубже забивала мысль о провале, неудаче, ярко представляя, как Эван и вовсе не воспринимает её слова всерьёз, думая, что это какая-то шутка. А когда он бы понял, что сделал, то было бы уже поздно – ведь такое трудно склеить, сгладить углы?
Чем чаще она видела его с Алиссой после того, как они поссорились с полгода назад, чем больше накручивала себе. Они снова вместе. А если нет, то скоро будут. И пусть американец продолжал проводить много времени в их компании, разве это могло продолжаться вечность? И казалось бы, забытые пальцы рук на её коленках, пряди волос, засунутые в ухо явно не случайно, прикосновения и слова, которые заслуживала только Шарлотт Уолш, должны были сказать ей хоть о чём-нибудь, но видимо, разум боролся за более насущные вещи. Должна ли она сказать ему, что руку не задерживают на ноге друга? А если скажет, то получит в ответ «Убрать?» и эту дурацкую улыбку, которая заставляла её заливаться румянцем. Существование Эвана сводило её с ума; потому что она уже совсем не знала, что делать со всем этим.
И как итог – рубящая с плеча, светловолосая совсем не понимает, что делает и зачем бьёт волшебника. Точнее, она понимает; но спроси её кто, вряд ли бы смогла объяснить это словами, не переходя на крик и ругань, тот самый выброс эмоций, который был плотно закрыт и задвинут на заднюю полку её разума. Уолш не смогла бы объясниться. И стоит высказанным словам быть озвученными, реальность больно бьёт по затылку, а разворачивающийся к ней спиной Маккензи не видит её испуганного от собственных действий взгляда. Уолш стоит так ещё с минуту, а затем сгибается, упираясь пальцами в колени и ловит воздух ртом.
Мисс, с вами всё в порядке?
Чарли?
Вам нужна помощь?
Простите, я сама, — «я сама» больно бьёт по ушам, — Чарли, ты слышишь меня?
Она поднимает взгляд на своё собственное отражение, выпрямляя спину. Пусть Джозефина не смогла остановить Шарлотт, когда та вырываясь, отправлялась на поиски американца, но тем не менее, не стала надолго оставлять сестру наедине с собой и своей ладонью. Джо смотрела на неё с волнением, потянув к ней руку, на что Уолш лишь пошатнулась в сторону.
Я видела Эвана, Чарли. Что случилось? — волшебница прикрывает глаза, снова делая глубокий вздох.
Я ударила его.
Ты что?! — она раздражено дёргает шеей в сторону, стараясь досчитать до пяти, но бросает это занятие, делая несколько шагов мимо сестры, — Но зачем?
Если бы она знала. Шарлотт думала, что знала; в тот момент, когда ладонь летела в направлении щеки Маккензи, она знала точно, но сейчас Эстер уже ни в чём не была уверена. Обхватив себя ладонями за локти, Шарлотт быстро взбирается по ступенькам вверх, проходя сквозь закрытые двери и пытаясь найти себе место потише, надеясь, что сестра не будет следовать за ней по пятам. Ей хотелось остаться одной; ей и здесь-то не хотелось находиться, но всё ещё здравомыслие приходило к ней в голову, и пропади она внезапно, наверняка, семья хватится за неё быстрее, чем она попытается без опасности для своего здоровья трансгрессировать в сторону дома. В прочем, раздражающая манера Джозефины не оставлять Эстер одну наедине со своими проблемами вновь взяла вверх, пусть и стоит сказать ей отдельное спасибо за отсутствие бесполезных вопросов, на которые сама Уолш не могла найти ответы. Запутавшись, она устало потирает лицо ладонями. Что ей теперь делать? Как она... Как она вообще додумалась сделать это?
Проходит время прежде, чем они вдвоём оказываются в большом зале, как раз в тот момент, когда основной свет потухает и на сцене появляется никто иной, как один из организаторов этого праздника жизни. Чарли не пытается пройти дальше стены, у которой остановилась, потому что последнее, что она хотела сделать, это опуститься за стол куда более жизнерадостных людей, чем она сама. Настойчиво она кивнула головой в сторону семьи Джозефине, но та не сдвинулась с места, в принципе, прилипнув к ней до конца вечера, как банный лист, и даже многочисленные усталые вздохи не помогли, чтобы разлучить их. Ей хочется прижать к ушам ладони, чтобы не слышать его слов; хочется закрыть глаза, чтобы не наблюдать за очередным талантом Маккензи, держащим в руке скрипку, и явно надеясь их всех удивить. Он удивляет. Мерлин, каким же удивительным он был; и почему, по какой причине она вообще могла подумать, что они когда-нибудь могли бы быть вместе? В свете софитов еле заметны остатки его борьбы с Мюллером, точно так же, как и та вишенка на торте, которую припасла для него и сама Шарлотт. Гневно она сжала кулаки, злясь на саму себя. Кажется, единственный человек, который должен был получить здесь оплеуху – это она сама.

stop, i will take control,
bend the metal into shapes that i know.
первое января, и алисса, проливающая на свет немного правды.Ночь прошла в ожидании какого-то чуда. Чарли прислушивалась к шорохам дома, по привычке ожидая, когда он наполнится лёгкими стуками и скрипящими половицами, и только потом вспомнила, что Фионна вряд ли вернется домой тогда, когда давно живёт отдельно, Кевин мог вполне остаться на новогодней вечеринке до самого утра или переночевать у кого-нибудь из своих друзей. Джозефина рядом видела уже третий сон, а спальню родителей, когда они вернулись явно раньше всех, Уолш старшая не стала проверять, и поэтому даже не была уверена, что они вообще были дома. Ворочаясь, сквозь сновидения она снова и снова прокручивала в голове события сегодняшнего вечера. То, как Ноа Мюллер решил, что она была в паре вместе с Эваном. Юноша, который решил защитить её, а затем подставил своё лицо, плечи, тело под кулаки иностранца. И вместо того, чтобы кричать на него, она должна была поддержать его. Поблагодарить, потому что только с Маккензи она могла чувствовать себя по-другому. Чарли засыпала с мыслью о том, что должна всё исправить. И поэтому на следующий день оказалась на пороге дома Андерсонов.
Хотя, причина была не только в этом. Ещё с момента, когда рука Эвана уводила её от семейного стола, она не могла отделаться от чувства, что Питер явно не планирует существовать в радостном настроении весь остаток вечера. И волшебница понимала почему, поэтому переживала за то, что после своего побега, не думала о его существовании. Это было очевидно, что она пеклась за него больше, чем за всех остальных, пусть и стараясь не ставить в причины тот факт, что друг был болен. Поэтому не стучась в дом, она приоткрывает дверь, а оказываясь в коридоре, громко говорит:
Миссис Андерсон? Питер? — несколько раз нервно притопнув ногой, она добавляет, — Кто-нибудь есть дом.., — но не договаривая, видит рыжеволосую волшебницу, задерживая на ней удивлённый взгляд, — Алисса? Привет, эм... Питер дома? — не было ничего странного в её нахождении здесь, тем более, когда Чарли продолжала держать в голову одну важную вещь – разве не здесь живёт Маккензи? И всё становилось куда логичнее, если бы не последующие слова волшебницы. Услышав, что друзья были в Шотландии, она уже была готова выйти из дома, однако, останавливается, стоит прозвучать попытке серьёзного разговора. И она поддаётся вперёд, проглатывая ком неловкости, прося чай с молоком.
У вас было ощущение, словно вам били по голове, но ментально? Когда всё то, о чём вы думали, оказывалось неправдой? В случае Шарлотт, стоило ей попрощаться с Алиссой и оказаться на улице, вздыхая холодный воздух ртом, ей понадобилось собрать все силы в кулак, чтобы не сесть на подкошенных ногах прямо у веранды дома Питера, а перейти дорогу, засунув руки в толстовку из плотного материала, которую она накинула сверху, зная, что не будет задерживаться надолго. И разумеется, не извинения за события полугодичной давности так сильно встревожили разум Шарли. Паззл, который был собран гриффиндоркой внезапно оказался неправильным, и на те запчасти, которые она с силой вдавливала где им было заведомо не место, рыжеволосая указала ей без особо труда, пусть и не прямо, но сообщая о том, что вовсе не романтические отношения связывали американцев друг с другом, и частым общение было явно не потому, что им вновь хотелось обрести друг друга. И чем громче голос Алиссы воспроизводился в её голове сообщая, что Эвану было очень жаль за произошедшее, чем больше и больше Шарлотт Уолш хотела выйти в сугроб, и, пожалуй, не вылезать оттуда до самой своей смерти. Что же она наделала?

and you scream, you scratch, you bite, you prey on my heart.
and i know that you and i can never be apart.
день, когда она испугалась всё изменить.Более Шарлотт не подходила к дому Питера, чтобы попытать удачу и найти их обоих в домашней обстановке. Заповедник словно работал без выходных, а затянувшиеся праздники лишь напомнили о том, что после отдыха нужно будет работать вдвое больше, особенно, когда это касается драконов. Худшей недели нельзя было и придумать – мало того, что она загонялась по каждому случаю, так ещё и возвращаясь поздно домой, могла лишь приоткрыть штору своей комнаты, чтобы попытаться увидеть силуэты юношей в соседнем доме через дорогу, в надежде, что они вернулись домой. Только зачем? В голове формировалось извинение, попытка всё исправить, но стоило только ей попытаться проговорить всё про себя, и Шарлотт сдавалась быстрее, чем думала. Казалось, надежды нет, но она так и не могла определить, почему ей было так сложно. Впервые она боялась за ранее, что ничего не выйдет. Что это было последней точкой, которую она могла только сделать перед Эваном, а они, между прочим, прошли и вылитое на голову шампанское, и потроха. С испугом она смотрела на приглашение, и качала головой, молча смотря на Джозефину, которая уж точно была настроена пойти туда.
Мерлин, Чарли, попрощаться с Алиссой хотя бы не хочешь? Я понимаю, что явно не лучшие подружки, но... — сердитой Джозефину можно было увидеть крайне редко, но сейчас в её тоне проскакивали явно не умоляющие пойти на встречу ноты. Тем более, они закрыли дело. Победили. Уолш, в прочем, уже успела услышать новости о газете, и сумбуре, который произошёл вокруг всего этого. Новости разлетаются в магическом мире куда быстрее, чем это вообще можно было представить; особенно, когда ты звезда, а жёлтая пресса так сильно любит перемывать тебе кости. Вздыхая, наконец, Чарли кивает головой, в прочем, добавляя, что придёт несколько позднее.
С Эваном они не общались. Каждый раз, когда тот покидал стены кухни, появляясь среди всех друзей, Шарлотт тупила взглядом, чувствуя неловкость, которая искрилась между ними. Что она должна была сделать? При всех остановить его, и попросить прощения? Оглядывая головы узкого круга, она впервые чувствовала себя среди них не в своей тарелке, и лишь на короткий срок смогла вздохнуть свободнее, когда Питер положил руку ей на плечо, показавшись ей куда более веселее и отдохнувшим после посещения старого поместья Маккензи на севере. Сдавлено улыбнувшись, она постаралась успокоиться и выбросить назойливые мысли из головы, но то и дело бросала взгляд в сторону кухни, в какой-то момент не выдержав, и под предлогом уборной, двинулась в сторону, где хлопотал американец. Эстер застыла в проёме в тот момент, когда юноша стоял к ней спиной, но прежде, чем открыть рот, ушла в тень обратно, стоило ему попытаться сделать разворот на сто восемьдесят. Она не могла. Шарлотт Эстер Уолш была трусихой, а вовсе не героем, как думали многие. Вернувшись обратно в гостиную, она не только пришла самая последняя, но и покинула друзей под предлогом сложной рабочей недели, на прощание пожелав хорошей дороги отбывающим. Она чувствовала, как преграда между ней и Алиссой после их разговора начала пропадать, и в общем-то, искренне надеялась, что после всего, что ей пришлось рассказать людям, с ней всё будет хорошо. По крайней мере, Уолш явно не думала о том, чтобы списать волшебницу со счетов. Теперь она часть команды, а тут уже – часть корабля.
i shake away the skin to saturate my soul.
http://funkyimg.com/i/2Lg9q.gif http://funkyimg.com/i/2Lg9r.gif
you and i will not be shaken by the winter sound,
but my voice is suffocating in the winter sound.
день, когда уолш попыталась всё исправить в последний раз.Расскажи бы она кому-нибудь о своём плане, и этот кто-нибудь решил, что Чарли лишилась последней капли рассудка, отморозив себе голову на улице, потому что прошлась с мокрыми волосами после утреннего душа. Для неё же всё было предельно просто – если она собственной персоной боялась узнать, что именно скажет ей в в ответ Эван, нужно было подготовить определенную почву, разведать обстановку насколько у неё вообще было много шансов? И если в его словах был бы какой-то просвет, она появилась бы быстрее, чем он мог бы закончить предложение, в котором фигурировало бы, что они могут продолжить общение. И кого волшебница могла спародировать лучше, чем Джозефину, с учетом того, что она занималась этим почти всю свою жизнь? Оставалось только написать Эвану короткую записку в духе младшей сестры, назначив ему встречу в таком контексте, чтобы у него не было возможности отказаться – а значит, отписать её поздно, в надежде, что Маккензи не сможет не прийти, зная, что младшая Уолш будет ждать его в полном одиночестве.
Ну что, Маккензи, готов влить в себя пару бутылок вина? — последние полчаса она работала над своей мимикой и тембром голоса, и если первое и второе у неё получалось, вспомнить то, в каком формате чаще всего говорила близнец было крайне слова. Она прикрывает глаза, прижимая пальцы к лицу, и вновь выдыхает, — Серьезно? «Влить в себя?» Ты уверена, что Джозефина говорит именно так? — стоя перед зеркалом и говоря с собой, Чарли вздыхает, хлопнув ладонями по голубому короткому платью. Пусть на улице и было не хотя бы пятнадцать градусов, проанализировать то, как одевается самая модная из семьи не составляло труда. И каждый раз, когда люди ловили странные взгляды на том, как легко одевается Шарлотт, на самом деле, им нужно было обращать внимание вовсе не на неё; потому что среди них был абсолютный победитель. Она была уверена, что Джо даже не стала бы надевать колготки под низ платья, в отличие от более умной Эстер, поэтому чёрный нейлон, плотно прилегающий к её ногам визуально делал волшебницу ещё худее, чем обычно. Может, она просто забывала есть эту неделю? Такое может случиться в крайнем случае стресса! Она кидает взгляд на часы и с ужасом понимает, что все приготовления, которые были произведены, – начиная от причёски и заканчивая выбором туфель под платье, – заняли у неё куда больше планированного времени. Неужели сейчас ещё и трансгрессировать придётся?
«Если после этого вечера я останусь жива, то это будет просто чудом. Надо будет напомнить себе попросить Теодора научить меня какой-нибудь молитве, потому что терять мне уже будет нечего,» — она последний раз поправляет уголки губ от застывшей там помады и выходит на поиски приключений там, где нормальные люди их даже не пытались бы найти. Потому что какой нормальный человек выберет в качестве места встречи винно-сырную дегустацию?
Стоило ей оказаться у дверей на вид старого, но всё же, со своей искрой переделанного амбара, как она начала пересчитывать в голове допущенные ошибки. Номер один стало не надевать сапоги туда, где кругом снега было по колено. Вторая по счёту определила, что минусовая температура подразумевает, что люди должны носить шарф, а длинный воротник не слишком уж теплого пальто явно не лучшая альтернатива. В прочем, на выборе верхней одежды ей тоже стоило бы заострить внимание. Как Джозефина выживала? Размышления об этом на мгновение позволили ей забыть о своей главной цели, выдохнуть, но стоит широкой ладони взвиться в воздух, а Эвану издали обратить на неё своё внимание, как ком вновь поднимается к горлу, а сама Уолш чувствует, как сердце идёт на танцевальный кружок, где сегодня они будут учиться танцевать чечетку.
Знаешь, после такого мне даже не хочется пытаться укорить тебя, — выдавливает из себя драконолог, теряясь на мгновение. Она опускает взгляд на свои туфли, глубоко вздохнув, и как раз та пауза, которая повисла между ними позволяет ей выпрямить спину, и напомнить себе, кого на самом деле она здесь играет, и главной ролью была явно не напуганная жизнью Шарлотт Эстер Уолш.
Кто же ещё? — качнув головой, произносит она с широкой улыбкой, и аккуратно пропускает свою ладонь сквозь его локоть, — Я подумала, что это место подойдёт для встречи, но лишь надеялась на то, что завтра тебе не придётся выходить на работу, и можно будет отдохнуть, — Уолш поднимает взгляд, вспоминая его слова о матери, и неуверенно дёрнув уголками губ, добавляет, — Хотя теперь я не уверена на счёт того, насколько нужно позволить тебе выпить хотя бы один бокал. Но, в конце концов, не просто так в названии мероприятия указывался сыр, верно? — она позволяет себе засмеяться в стиле Джозефины, полностью освобождая себя от нервозности, которая присутствовала ещё какие-то секунды назад. Ей нравилось играть в сестру-близнеца ещё со школы, правда, во взрослой жизни, вместе с одеждой, причёсками и всем остальным это выходило на более новый и сложный уровень. Больше всего она надеялась на то, что сама Джо никогда не узнает о произошедшем. По крайней мере, Лотта не была настроена на то, чтобы сообщать ей об этом вечере даже под направленной в лицо волшебной палочкой. Может... Может лет через десять?
Она разговаривала на какие-то отдаленные темы – по не своей работе, без труда подбирая слова по определениям в модных показах или, наоборот, обращая внимание на пошив чего-либо. Был бы тут Теодор, то обязательно пошутил бы на тему того, что лучше бы вместо слов своей младшей сестры она также хорошо запоминала школьный материал, но в общем-то, в данную секунду о МакМиллане она думала в последнюю очередь. Чарли вела себя сдержанно, не пытаясь вбить в свой желудок так много сыра, как попробовала бы это сделать, будь она самой собой, и точно также, куда более корректно пробовала на вкус вина, которые им предлагали. Время от времени её пробивала лёгкая дрожь – оставив пальто где-то на входе, светловолосая успела пожалеть об этом, взглядом ища горячее вино. Могло показаться, что она совсем забыла о том, зачем она была здесь, но на самом деле, даже под видом сестры, ей было сложно переступить через себя, особенно после того, как всё это время после встречи перед входом амбара, они общались также, как и прежде. Может, ей стоит задуматься о том, чтобы вести тайную жизнь на протяжении... Всего времени?
Эван, я бы хотела с тобой поговорить, — наконец, остановившись поодаль от не такого уж большого количества прибывших сюда в непогоду, произносит Шарлотт, на вид задумчиво держа в руке бокал вина. Волшебница делает глоток для храбрости, чувствуя, как прямо сейчас делает шаг в бездну, — Я... Я знаю, что произошло в новогоднюю ночь, и я очень переживаю за ваши отношения с Чарли, — она выглядела напряженной не только из-за мнимого волнения, потому что оно было настоящим. Несколько раз она стучит пальцем по бокалу, не задумываясь о том, что это была вовсе не привычка Джозефины, отстукивать ритмы везде и на чём угодно, стоило только появиться возможности, — Я давно не видела её такой безжизненной, особенно, последние пару дней, — волшебница поднимает на него взгляд, и убирая прядь волос за уши, неловко улыбается, — И когда я у неё спросила, почему она просто не поговорит с тобой, услышала знаешь что? — она сразу же реагирует на свои слова, понимая, что ей нельзя дать ему паузы, — Что ей страшно, что ты просто не захочешь иметь с ней дело и принимать её извинения, — она пожимает плечами, неуверенно поднимая бокал вина к своему рту, оставляя на краю след красной помады, — Поэтому я просто хотела узнать, что ты думаешь по этому поводу? — и она была уверена в том, что хорошо сыграла свою роль.
Была только одна проблема – за все эти годы она так и не узнала, что Эван Уильям Маккензи всегда различал двух близнецов, в отличие от всех остальных.

6

Он винил её, наверное, не дольше пары десятков секунд, сбитый с толку горящим багровым следом. Незаслуженно, запальчиво, совсем не так, как стоило бы проявлять своё недовольство; чем тусклее становилось напоминание о пощёчине, тем очевидней Эвану становилось – Шарлотт вовсе не заслуживала ответного залпа с нравоучениями для тех, кто не умеет держать свои эмоции при себе. Он определённо что-то сделал, и пускай Маккензи было невдомёк что именно, в одном юноша не сомневался: не из зловредности характера Уолш не нашла иного способа донести свою мысль. Он заслужил. Наверняка, заслужил. А ей не просто не хватило слов, чтобы сказать иначе.
Эван не терпел в себе многое: и свою вспыльчивость, и ядовитую манеру давить на больные места, словно не проучи он обидчика – что-нибудь в этом мире сдохнет, свою чувствительность, зудящую тягу к «справедливости». Беспардонную назойливость, с которой он вписывался в чужое пространство, и проклятую неспособность не обращать внимания, закрыть уши и пройти мимо. О, нет. Эван не проходил мимо. Он останавливался, врастал в землю и не отступал до самой кульминации: с разбитой ли губой или горделиво задранным подбородком – тут уж как повезёт. Он много пил, порой видел всё в чёрной-серой палитре, проклиная мир, людей, Вселенную. Но, пожалуй, больше остального Эван злился от того, что двадцать три года от роду – он так и не смог этого исправить; и, наверняка, в новогоднюю ночь Шарлотт наконец разглядела всю мрачную палитру его личности, виртуозно прикрытую образом, соответствующим фамилии, и от неожиданности выплеснула всё как на духу. В конце концов, чего-чего, а прямолинейности Уолш было не занимать.
Он бы никогда не стал упрекать её в этом. Кому, как не Эвану Маккензи, понимать каково существовать с головой, командующей телом раньше, чем разум давал на то разрешение, с мыслями отскакивающими от зубов быстрее, чем внутренний голос успевал их пережевать и распробовать. Болезненная искренность была его проклятьем, нередко служившим почвой для разладов с семьёй. После всего произошедшего, он всего лишь хотел знать почему. Но как и со всеми самыми сильными желаниями в своей жизни, получить свой ответ Маккензи боялся в разы больше.
Эван представлял худшее. Там было проще – меньше разочарований и разбитых надежд. И в результате на каждую светлую идею извинений, юноша рисовал достойную ночных кошмаров картину постной экспрессии Шарлотт Эстер Уолш, нехотя принимающей его добрый порыв. Она ведь могла и вовсе в нём разочароваться? Мотнуть стрелки часов в самое начало и осознать, что раздражающий золотой ребёнок, получивший локтевую симфонию, ничуть не изменился. И наблюдая за тем, как девушка отводила глаза в сторону, стоило им пересечься взглядами на проводах американских друзей, «плод воображения» Маккензи всё меньше и меньше казался таковым. Наверное, потому он прикрывался занятостью до последнего момента. Где-то в глубине неозвученных даже самому себе переживаний, Эван был рад появлению сестры-близнеца на горизонте неотложных событий. Ещё один вечер без горькой правды. Ещё один вечер без разочарований и разбитых надежд. Правда, действительно ли это было к лучшему – он теперь не знал.
Стоит отдать должное – свою роль Шарлотт вызубрила до мельчайших деталей. Знакомые ужимки, привычная благосклонно-флиртующая манера, ни капли стеснения и снисходительное восприятие джентльменских замашек, как само собой разумеющегося – если бы он не знал вышедшей на сцену актрисы, быть может, Эван бы поверил, что перед ним стояла самая настоящая Джозефина, а не хорошо накрашенная самозванка. Другое дело, Эван Маккензи чуть не забыл как быть самим собой, чуть не подавился воздухом и не выдал свою осведомлённость об участии в неизвестной постановке с первого акта. Он бы себе не простил! После всех посвященных прошлогодней ситуации мыслей, бессонниц и неврозов – он не мог позволить Шарлотт Уолш оправдываться на месте преступления, не узнав в чём заключалось само преступление. Или она бы не стала замалчивать, останови Эван спектакль в самом начале? Он очень в этом сомневался.
Знаешь, не могу сказать, что я не рад это слышать, — сводя брови домиком, не без облегчения произносит молодой человек и тянет девушку внутрь, всё ещё отсчитывая вдохи-выдохи. На всякий случай. Если забудет.
Пускай их диалог постановочный, Маккензи не соврал. С той секунды, как его щека встретились с ладонью правосудия, окружающая действительность стремительно шла под откос, и нельзя сказать, что волшебник не чувствовал своей вины. Конечно, в случае с Питером он успевал остановить вереницу мыслей, подводящую суровый итог его бесполезности в стремлении сохранить жизнь дорогому сердцу другу. Что же до остального? Между прохладно-осуждающими фразочками матери, проскальзывающими в телефонных разговорах, заголовками таблоидов, превратившими жизнь Алиссы в ночной кошмар, и бегущей прочь от контакта Уолш – Эван не был уверен, что не согнётся пополам, заливаясь горючими слезами, предъяви ему кто-нибудь, что хуже опаздывающих людей только картофельное пюре на рисовом молоке.
Думаю, после такой недели бокал мне не помешает, — или лучше сказать: после такой встречи? Как минимум, потому что он не уверен, что принял правильное решение – подыграв «Джозефине» парой мгновений раньше.
Клянусь, тебе не придётся вытаскивать моё лицо из сугроба. С этим... пора завязывать, — многозначительно дергая бровями, прокашливается волшебник. Шутки-шутками – даже в далёкие семнадцать лет Эван вёл куда менее разгульный образ жизни, чем с начала зимних праздников. И несмотря на то, что наблюдать за его печальными попытками выкарабкаться из снежной пучины было довольно забавно, он совсем не хотел становиться тетей Остарой, неспособной начать своё утро без глотка водки с предоставленным молодым человеком Боннета огурцом. Он утрировал, разумеется. Но спиваться не торопился.
Не сильно задумываясь, Маккензи доводит девушку до стола, отодвигает стул, помогая ей устроится, и слегка расстраивается, не видя привычной реакции. Он понимает: Джозефина Уолш не реагирует на подобные жесты, и Шарлотт не может разрешить себе такое знакомое замешательство, граничащее то ли с недовольством, то ли с желанием залиться краской, то ли и то, и другое одновременно. Казалось бы, прошла всего неделя, а на деле – бесконечная неделя без возможности с лёгкой душой забежать на порог Уолшей и провести хотя бы полчаса в гостиной, выслушивая воодушевлённые рассказы про заповедник, которых с каждым днём становилось всё больше и больше. И, конечно же, ему не надоедало. Как она вообще могла кому-либо надоесть?
Добрую часть вечера Эван был с своей голове. Нет, он отвечал вовремя, не переспрашивал и поддерживал оживлённый диалог без единой запинки. Но как только Шарлотт замолкала или непрошеный официант вторгался в разговор, осведомляясь об их благополучии, сознание волшебника тотчас принималось трубить тревогу в поисках причины происходящего. Он был готов предположить, что угодно, и всё равно не находил достойного объяснения. Она не выглядела раздражённой, не задавала вопросов с подвохом и, могло показаться, что взаправду отлично проводила время в теле своей сестры. Однако Шарлотт не была сумасшедшей; не такой сумасшедшей. Она не стала бы издеваться над ним, как и, он надеялся, не стала бы устраивать финальную проверку, под конец которой бы сообщила, что не хочет иметь ничего общего с человеком, не различавшим двух близнецов. Этот эксперимент заведомо был провальным, потому что Эван Маккензи различал.
И те самые маленькие детали, которые Шарлотт так скрупулёзно вкрапляла в своё амплуа и выдавали её. Он вырывал ту едва уловимую гримасу от яркого вкуса алкоголя, точь-в-точь как от золотистого напитка, который они с Джо и Питером уломали её попробовать на Барбадосе, переигрывающую мимику, куда более эмоциональную, чем требовали ситуации, но такую привычную, такую родную взгляду. Он видел редкие постукивания пальцев по столу, чувствовал изредка проскальзывающий взгляд, не просто знавший, а переживший то, что случилось между ними неделей раньше. Честное слово, актёрским данным Шарлотт Уолш не было равных. Он просто слишком сильно любил за ней наблюдать, испытывая странное удовольствие от коллекции «маленьких тиков Шэр», а избавиться от последних, как показывала практика, не могли даже самые великие театралы.
Тан-тан-тан, — смеётся Маккензи, забываясь о том, что сидит далеко не перед тем, кем думает, — А я-то думал, что ты выбрала меня, потому что со мной весело, — он дергает плечом и добавляет, — Говори, — и спустя мгновение лицо юноши перестаёт быть таким беспечным, потому что она и впрямь начинает говорить.
Кто знает, был ли всему виной алкоголь, явно не успевавший выветриваться и оттого затормаживающий мыслительные процессы Маккензи, или механизмы самозащиты, скомандовавшие воспринимать происходящее, словно так оно и должно быть. Так или иначе, Эван не был готов. Из многочисленных попыток предвидеть будущее, он совсем не приблизился к истинной причине, по которой Шарлотт Эстер Уолш сменила имя. И оттого с каждым произнесенным звуком, с каждым осознанным словом, долетавшим до его ушей, улыбка юноши всё очевидней и очевидней превращалась в бледную физиономию, едва подающую признаки жизни.
Она собиралась... извиняться? Существуя во Вселенной, где это Эван Маккензи был худшим, что случалось с ней за все пережитые года, он не ожидал, что ему предложат пройти в параллельное измерение, где всё обстояло с точностью наоборот. Или это была часть коварного плана разоблачения, где в конце Уолш всё ещё кричала, что он сгнивший пень, не видящий очевидной разницы между двумя сёстрами? К сожалению, на этот раз у него не было половины вечера на решение нового пазла. Её прямой обеспокоенный взгляд требовал ответа здесь и сейчас. А Эван никогда не занимался театром профессионально, чтобы входить в необходимый образ по щелчку пальцев.
Маккензи раскрывает рот, громко выдыхает и несколько раз меняется в лице то дёргая бровями, то морща нос, то сжимая губы. Он смотрит перед собой, пробует заговорить, улыбается не в такт и, кажется, издаёт смешок, посланный перемешавшимся в один натуго спутанный клубок мыслям.
Я, — он чувствует мгновенно появившийся ком в горле, откидывается на спинку стула и считает до десяти, чтобы сбить дрожь в голосе, — Я не уверен, что ты по-настоящему хочешь узнать всё, что я думаю по этому поводу, потому что у меня такое ощущение, словно я не переставал об этом думать с тридцать первого декабря, — многозначительное движение бровями, — И это не ощущение, — не менее многозначительный кашель.
На секунду он замолкает, чтобы взвесить насколько резонно остановить её сейчас, в момент, когда боявшаяся поговорить с ним Шарлотт всё же пришла на эту встречу, пускай, и в овечьей шкуре. Но это длится всего лишь секунду, потому что в следующее мгновение плотину прорывает, и Эван уже совсем не думает о том, что должен соответствовать заданным декорациям.
Я, правда, много думал об этом. Пытался понять за что и почему. Ведь никто не станет лепить пощёчину на ровном месте, — пожимая плечами, бормочет молодой человек, — Но так и не смог вывести финальный вариант. Увы, с ним мне нужна помощь, — нервный смешок, — Как ни прискорбно, — Эван ставит локти на стол, задирая ладони в невнятном жесте, — Я знаю, что всё пошло не так после того, как мы столкнулись с Ноа, и у меня есть три варианта, что именно. Вариант «а», — он задирает палец в воздух, вздыхая, — Я обидел Ноа. И да, я знаю, что не умею держать себя в руках, в моей жопе забыли зажженный фитиль, бла-бла-бла, носи с собой умиротворяющий бальзам, — закатывая глаза, тараторит волшебник, — Если бы какой-нибудь неандерталец кинулся с кулаками на, — Эван запинается, щурясь и отводя взгляд в сторону, — На человека, который мне не безразличен, я бы тоже вмазал ему в лицо. В своё оправдание могу сказать, что это не первая наша встреча, и клянусь Мерлином, он был самой настоящей занозой в заднице без ведомой на то причины, а ты знаешь, что я сначала выливаю стакан на голову, а потом уже разбираюсь. Что, разумеется, ни в коей мере не оправдывает... меня, — очередной грузный вздох, жест «это не всё», — Вариант «б»: проблема не том, что мы подрались. Проблема в том, о чём мы говорили, — он делает короткую паузу, прикрывает веки, словно готовясь к прыжку с обрыва, и резко выдыхает, — Я... могу быть... Меня может быть много. Очень, — тупя взгляд в стол, отрывисто произносит волшебник, — Настолько, что даже люди начинают замечать это. И, наверное, я не всегда вижу границы дозволенного, а когда мне на них указывают, я делаю ещё хуже, ставя человека в неловкое положение. Третий вариант, — резко смотря девушке в лицо, он говорит чуть громче, — Все эти варианты правильные. Или не один не правильный. Может быть, я сделал что-то раньше, и Ноа оказался последней каплей. Знаешь, я начинаю думать, что я делал куда больше глупостей, чем осознаю, и сегодняшний вечер тому доказательство, — он не замечает, как его голос и ладони принимаются дрожать, — Плевать на эту пощёчину. В смысле, щека прошла, — врезаясь собственными пальцами в упомянутую часть тела, спешно говорит Маккензи, — Если это Ноа, мне жаль, что я не понял, обычно я куда лучше читаю такие вещи. Если мои танцы с бубном и флирт и всё что я делаю, — Эван вскидывает ладони, выдавая невнятный рык отчаяния, — И я ведь столько раз повторял, что у вас с сестрой общее столько лицо, и то, что ты!.. Ты совсем другая, но вот ты сидишь перед-передо-перед, — гневный выдох, — Просто скажи мне, что я делаю не так? Не трогать Ноа – хорошо! Не трогать тебя – хорошо! Шарлотт, я-я-я, поверь, хуже, чем если я потеряю тебя из-за какой-то глупости, которую можно прекратить простым «Эван, хватит!», не будет! Я переживу любую просьбу, просто, — воздух кончается, и он прекращает скачущую от контральто до сопрано тираду, не поставив жирной точки.

could you find a way to let me down slowly?
a little sympathy, I hope you can show me

Усталым жестом Эван роняет ладони на стол, случайно задевая что-то ледяное. Машинально он смотрит вниз, пытаясь определить какое сорт антарктического сыра попался под его могучий кулак, но находит там далеко не сыр. Резкая смена настроений.
О, Мерлин! Ты ледяная! — инстинктивным движением навстречу он дотрагивается пальцами до носа, уверяется в своём предположении, спешно сдирает с себя шерстяную толстовку и... вдруг останавливается на полпути, — Можно я предложу тебе свою толстовку? Я могу украсть толстовку у соседей, если та больше подходит, — с видом нашкодившего пса, бубнит себе под нос молодой человек. Если надо, он может сходить за толстовкой Ноа, но донести её без примеси керосина и погорелых рукавов не обещает.

7

Чем дольше она смотрела на Эвана в ожидании ответа, чем больше думала о том, сколько ошибок успела совершить за время их общения. И дело было не только в первой встрече или второй, не в том, что иногда она не умела держать язык за зубами, а в другом – кулаки. Или всё это вместе взятые? Шарлотт на самом деле знала, что ему не нужны были её извинения; точнее, они были скорее опцией, нежели чем-то, без чего Маккензи не сможет жить. По крайней мере, на примерах его дружбы с другими, например, Алиссой, светловолосая понимала, насколько доброе сердце было у американца.
Шарлотт Эстер Уолш ударила Эвана потому, что не смогла побороться со своими собственными чувствами, и решила, что будет намного проще вылить эту «информацию» в таком ключе, чтобы её не понял никто, кроме неё. Только кому от этого стало лучше? Волшебница не получила чувства спокойствия, стоило ладони приземлиться на его щёку, об Эване и того не стоит говорить. На мгновение она представляет, что было бы, если бы их друзья увидели эту картинку в реальной жизни, а не со слов Маккензи, и, тем более, со слов самой Шарлотт. В прочем, она не до конца знала, кому он рассказал; потому что, как не иронично, но о её поступке в итоге узнала вся семья. Хотя, разве стоило этому вообще удивляться? Ей не нужно было вычислять, кто сдал её с потрохами в итоге, тем более, с тем фактом, что часть разговора родители прекрасно слышали, а остальную... Что же, в конце концов, на неё никто не повышал голоса – только в качестве самых, что ни на есть, волнительных нот в её жизни, заставляющих краснеть от кончика носа до пальцев, пока твоя мама уточняет, не нужно ли вызывать отца с работы для того, чтобы спасти тебя от неизвестно кого. Лучше бы от себя самой, но как их об этом попросишь?
Она молчит – ей толком нечего отвечать на его вступительную речь, потому что она по прежнему не была собой. Если бы он только знал, как ей хотелось переодеть неудобное платье в старую добрую футболку, расстегнуть застёжки на не слишком удобных каблуках, затянуть волосы в хвост и смыть с себя такой привычный для Джо, но не для старшей сестры, макияж с лица. Однако, она продолжает пытаться играть свою роль, пусть уже с куда большим трудом, чем в начале вечера. И стать прежней ей мешает одна единственная вещь – впервые в жизни она боится выглядеть глупо! Казалось бы, куда глупее? С другой стороны, её план всё ещё не дал ни одной трещины.
Стоит Эвану перейти к куда более детальному рассуждению, она теряет всю свою бдительность. Она смотрит с переживанием, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, а сердце начинает бешено биться. Не обращает внимание на то, что нервно начинает трясти ногой, стуча каблуком об тугую половицу. Комкает край платья. Всё, что угодно, лишь бы хоть как-то заполнить свою голову. Первый звоночек звучит тогда, когда он обращается к ней на «ты», в прочем, она довольно быстро дёргает головой из стороны в сторону. Джозефина тоже знала об этой ситуации, и логично, что сам Маккензи предполагает точно также, ведь каждый в Бостоне знал о том, что они делились всем и даже больше. Она дёргает уголками губ, возвращаясь мыслями к словам про фитиль в заднице, читая в этом и своё собственное описание. Фитиль в заднице. Пожалуй, не именем родственницы должны были называть родители гриффиндорку, а вызвать ещё маленького Эвана Маккензи прямиком из Америки. Уж явно себе подобный смог бы вычислить собрата среди толпы обычных детей. В прочем, если к себе она прикладывала талант взрываться на ровном месте как отрицательный, в американце она проблемы не видела. Удивительным фактом для неё было и то, что с Ноа они оказались знакомы; с другой стороны, вспоминая о связи семьи Маккензи с драконами, вопросы сами отпадали в сторону – как показала госпожа Совпадение, она довольно часто преследовала их всех на своём пути.
Можно ли было считать Шарлотт мазохистом, раз она не пыталась останавливать Эвана, заставляющего чувствовать её неловкость, стеснительность и тот факт, что она впадала в замешательство каждый раз, стоило ему прикоснуться к ней? При том, что в самом начале их отношений она не так сильно фокусировала свой взгляд на этом. В конце концов, тот же МакМиллан тыкал её в бок, засовывал мокрый палец в ухо, отхлопывал музыкальный ритм на спине, сообщая о том, что никакие барабаны не нужны, до тех пор, пока она тут разлагается животом вниз на диване, читая очередную книгу про драконий насест. И каждый раз она пыталась в это сравнение, ставя двух близких рядом, но... И нет, дело было не в том, что у Тео была девушка – до этого ведь её не было, верно? Тогда почему всё существование Эвана Маккензи заставляло её задерживать дыхание, стоило ему только прикоснуться к ней? И главное – не просить его переставать?
Шарлотт прикрывает глаза на мгновение, бесшумно выдыхая, опуская взгляд на свои руки, кажется, уже в достаточном количестве оставившие заломы на плотной ткани. Что же, темноволосый не обманул её – подумать на счёт всевозможных вариаций у него, действительно, было время, и явно не один день. Стоило остановить их страдания ещё в день проводов друзей, нежели делая это таким методом, который выбрала Уолш. Всё, что он сказал, приводило, в итоге, к одному пути – он всё ещё не винил её ни в чём. Эван Маккензи думал, что всё это – его проблема, и оступившись, он хотел исправить это. Да только почему! Почему он так решил?!
Он повышает голос и она дёргает взгляд на него, сталкиваясь с зеленой его глаз, и даже дёргается на пару сантиметров в сторону. Несколько раз светловолосая открывает рот. На «все варианты правильные» она хотел сказать, что не один из них. На «сделал что-то раньше» Уолш также хотела бы сказать, что он, наоборот, всегда пытался всё исправить, нежели сломать, в отличие от самой Уолш. И она уже почти перебила его; да только так и остаётся сидеть с открытым ртом, стоит ему перейти от танцев с бубном к факту различий лиц близнецов, попутно словно показывая знак капитуляции.

and i'm just tryna play it cool now
but that's not what i wanna do now
a n d  I ' m  n o t  t r y n a  b e  w i t h  y o u  n o w ,  y o u  n o w

Он знал. Эван Маккензи знал, и громким гонгом в её голове отразилось – с самого начала знал, кем она являлась. Она так и продолжает сидеть, пусть и плотно прижимая язык к нёбу, фокусируя свой взгляд на чём угодно, кроме как лица юноши напротив. Шарлотт останавливается полностью – больше не мнёт нервно платье, вернув руки на стол, больше не испытывает желания пробить каблуком всё, что было деревянным, и не до конца понимает, что именно она теперь должна сказать. Всё то, что крутилось в её голове до этого исчезло, словно кто-то лопнул воздушный шар тонкой иглой, а затем пытался слепить куски тонкого силикона обратно. Уолш до того проваливается в свои мысли, что не сразу реагирует на его касание рукой, но зато из груди вырывается довольно чёткое:
Тут холодно, — пугаясь собственного голоса после длительного молчания, Уолш внимательно смотрит, как юноша снимает с себя толстовку, автоматически незаметно удерживая край его рубашки, чтобы тот не вылез и не задрался, давая возможность прохладе, идущей по полу забрести под ткань, — Брось я... — она смотрит на него, вздыхая, и понимая, что у неё не остаётся слишком большого выбора, — Думаю, что мало кто из соседей поймёт твою проблему, — хотя очень хотелось бы, чтобы внезапно за соседним столиком нашёлся какой-нибудь семейный психолог, который помог бы решить их проблему. На мгновение она хмурится от мыслей про «семейного», с тем фактом, что они с Эваном были... Друзьями? Она то знала, что чувствует к нему; но смотря на юношу перед собой, принимая у него из рук тёплую кофту, она уже не до конца понимала, как волшебник относился к самой Эстер.
Спасибо, — почти шепотом произносит она, быстрым движением просовывая руки сквозь длинные рукава. Её пальцы еле-еле доставали до кончиком плотной ткани, и она даже не стала пытаться высунуть их. От длины не хватало сантиметров двадцать, чтобы прикрыть край юбки – Уолш аккуратно поправила низ кофты, приподнимаясь на месте, как бы вскользь добавляя, — Но, правда, кому от этого станет легче – теперь замерзнешь ты. Напоминаю, это я родилась в этой стране и готова стерпеть любой холод с гордо вздёрнутым подбородком, — в конце концов, больше не было необходимости делать вид, что она является куда более взрослой на вид Джозефиной, — Мы с ней настолько разные? — чем старше она становилась, тем большими трещинами покрывался миф о том, что между близнецами не было никаких различий. Нужно было давно понять, что прошли те детские шалости, когда выходя из-за угла они путали Теодора, бесконечно получая от него конфеты, те школьные случаи, когда ходить друг за друга на разные курсы – было вверх профессионализмом (пусть, как показало время, это не слишком спасло их от плохих оценок), и навсегда закрыть в тёмный ящик мысль, где притворяться младшей сестрой может быть хорошей идеей.
Эв, послушай меня, — она делает глубокий вздох, не до конца понимая, что хочет сказать, — Ни то, что ты ударил Мюллера, ни то, что... — волшебница останавливается на мгновение, неуверенная, что вновь должна вспомнить ему о танцах, — Ни то, о чём вы говорили тогда, не было причиной, почему это случилось. Мне сложно... Мне сложно объяснить настоящую причину. Точнее, не сложно, но просто теперь, после всего, что произошло, я не уверена, что она вообще заслуживает место для существования, — она хмурится, качая головой. Ведь ещё несколько дней назад она думала о том, что поведение Эвана было странным, неправильным – разве [float=right]http://funkyimg.com/i/2LVBH.gif[/float]состоя в отношениях с другой девушкой, ты ведёшь себя так? Но теперь, когда правда об Алиссе и Маккензи была разбита о реальность, как у неё должен был повернуться язык вообще  говорить об этом? — Ноа заслужил удар в лицо, — она быстро ухмыляется, временно переводя мысль на другую тему. Взглядом она падает на ладонь Маккензи и особо не думая о последствиях, кладёт свою сверху. Точно также, как и в день рождения Питера, Шарлотт находит определенное спокойствие в касании, и от этого продолжает говорить,  — В конце концов, если бы ты не ударил его – поверь, есть тут ещё один человек с фитилем в заднице. И, возможно, будь на твоём месте я, это бы закончилось с меньшим количеством проблем. Но в любом случае, я должна поблагодарить тебя – ты встал на мою защиту, ты... Я знаю, что ты не хотел ничего плохого, — она неуверенно улыбается, поднимая на него взгляд. По сравнению с Маккензи она говорила на тон ниже – каждое слово давалось ей с трудом, и она до сих пор не была уверена, как грудная клетка до сих пор не решила сдавить внутри неё все органы, лишая её возможности дышать или жить.
Ты даже не представляешь, насколько странно это сейчас будет звучать, но, если ты кому-нибудь расскажешь – я засуну тебе в рот вонючий носок, Маккензи, — англичанка говорит это скорее заговорщическим тоном, чувствуя, как у неё пропадает воздух, — Но меня устраивают твои танцы с бубнами. Нет, то есть, — она закрывает глаза, нервно хлопнув своей рукой по его, — Я не против? Мерлин, благодарить тебя за спасение перед Мюллером было куда проще. В общем. Эван, — Чарли беззащитно ухмыляется себя под нос, делая невнятное движение головой из стороны в сторону, придумывая своё следующее предложение, которое не будет звучать, как «куда ты дел свою набедренную повязку и перестал танцевать?» — Вариант «б» не является причиной, почему твоя щека стала ярче любого томата, — Уолш шумно выдыхает, словно только что вынырнула на поверхность воды, проплыв несколько десятков метров.
И проблема в том, что говорить «Нет, это не так» на любой его вариант, который молодой человек придумал в своей голове было многим проще, чем выдать истинную причину. Насколько «Я влюблена в тебя, и я ударила тебя потому, что это была единственная возможность остановить тебя перед тем, как я скажу тебе это в лицо» звучало хотя бы капельку логично? И главное – какой процент был за то, что он был понял её чувства. Принял бы их? Оказывание знаков внимания и ухаживание вовсе не выставляли на улицу большие притягивающие взгляд транспаранты, на которых кричаще было написано, что Эван Маккензи питал к ней чувства.
Больше нет никакой глупости, которая смогла бы сломать наши отношения, Эв, — мягко произносит она, чуть сильнее сжимая его ладонь, — Прости. Правда прости за то, что я ударила тебя, за то, что... За то, что накричала, сказав какую-то нелепость – ты и портишь настроение? — Шарлотт не замечает, как начинает тараторить, всё больше и больше вкладывая в свой голос волнующие нотки — Кажется единственная, кто это делает сейчас сидит перед тобой. В конце концов, даже сейчас я... — Эстер быстро дёргает ладонь к лицу, прикладывая пальцы к глазам, и сразу же поднимает взгляд, словно в доказательство, что с ней всё в порядке, и тут вовсе никто не планирует поддаваться вволю эмоциям. На самом деле, она боролась сама с собой, но кажется, потребовала от себя невозможного, — Я тоже не хочу терять тебя, Эван, поэтому, пожалуйста, прости меня, — она тянет несколько дрожащие губы вверх, а затем быстро роняет голову на его плечо, прикрывая глаза. Кажется, сегодня был не тот день, когда она скажет американцу о том, что влюблена в него. Осталось дождаться его следующую пассию для того, чтобы начать проклинать себя по новому кругу, а пока что она хотя бы на мгновение почувствует тепло от его плеча. В прочем, ещё одного факта она всё же не смогла учесть – только что Маккензи сам признался, что обычно замечал такие вещи. И сама того не замечая от этой внезапной мысли, она сильнее сжимает его ладонь.

8

Наверное, в какой-то момент он устал: вставать за спину Питера Андерсона, толкая его вперёд, что есть мочи, прикусывать себе язык, думать дважды, прежде чем окликнуть привычный улице на два дома силуэт, возвращавшийся с рабочей смены. Сколько бы он ни ждал, ничего не менялось. Питер молчал, Шарлотт Эстер Уолш существовала в абсолютном неведении молчаливой войны, разразившейся за её сердце. Если подумать, в абсолютном неведении существовали все, кроме Эвана Маккензи. А последнему изрядно надоело строить из себя следующего на очереди в священнослужителей. Разве он, действительно, заслуживал отсечённой головы лишь чувствуя то, что чувствовал? Как долго он должен был стискивать собственные ладони на горле, лишь бы не произнести лишнего, испортив счастье любимого друга? Питер Андерсон даже не пытался сделать вид, что торопится, а кислорода у Эвана изо дня в день становилось всё меньше.
Он ведь практически потерял её. Конечно, в новогоднем инциденте Эван не винил никого, кроме себя, но знай девушка правду, услышь она всё, что происходило за кулисами их дружбы без её ведома, Шарлотт никогда бы не пришлось лепить Маккензи пощёчину. Как ему не пришлось бы сидеть, словно в камере пыток, боясь шевельнуться и ощутить, как воткнутые под кожу воображаемые иголки мнутся внутри, – не будь у него преграды из сердца Питера Андерсона, Эван бы давным-давно знал ответ на волнующий его долгие месяцы, закрытый на десять замков вопрос.
Они бы выкрутились – в этом Маккензи не сомневался. И говоря о том, что юноша был готов к любому условию, он не лукавил и обещал это с ладонью на груди. Несмотря на багаж неприглядных пороков, порой пугающую эмоциональность, Эван Маккензи был выше мелочных обид на однобокие симпатии; даже если последние были уже очень далеки от понятия «симпатии». Видите ли, на прикованных к постели парней девушки если и обращали внимание, то скорее с добросердечным материнским волнением, чем с ураганом вызванных болезненным видом эмоций. (Разумеется, были ценители хрупкого, однако последних Эван искренне опасался, предпочитая быть одиноким, нежели рядом с одержимой романтизацией болезней барышней.) Стоит ли говорить, что слово «нет» было вполне доступно светлой голове наследника Маккензи. Взаимность – редкое явление и трагедией не являлось. Трагедией было то, когда люди предпочитали лелеять ущемлённое эго обидами, чем сохранять отношения с человеком, определённо того заслуживавшим. Или любили людей не за внутренние качества, и видение мира Эвана Маккензи изрядно устарело?
Не за что, — он смотрит на неё так, словно благодарность в подобной ситуации почти оскорбительна, но всё же дергает уголками губ вверх, наблюдая за тем, как Шарлотт закутывает себя в тёплую толстовку. По крайней мере, она не выкинула вещь ему в лицо. Это ведь хороший знак?
Напоминаю, я замёрз, кажется, в первые десять минут пребывания в Англии и не согрелся до сих пор. Думаю, что очередной вечер ледяной английской пытки ничего не изменит, — откидываясь на спинку стула, он закатывает глаза и ненадолго засовывает ладони в карманы джинс, стараясь привыкнуть к резкой смене температур. В худшем случае, Эван не постесняется и наденет своё шерстяное пальто – он и без того был на дне в глазах английского народа, падать ниже было просто-напросто некуда.
Лицо молодого волшебника меняется так же скоро, как вопрос Шарлотт оседает в его сознании. В действительности, насколько же Чарли и Джо были разными? От звенящей в ушах мысли Эван хмыкает под нос и смотрит на девушку, словно та низвергла на него самое абсурдное, что Маккензи доводилось слышать в своей жизни. Впрочем, отчасти её неспособность или нежелание увидеть насколько очевидными были, видимо, призрачные для большинства различия, и впрямь удивляли его. Он бы скорее поверил, что спутать Джозефину с Алиссой было вполне возможно. Но Шарлотт?
Нет, просто я вижу тебя насквозь Шарлотт Эстер Уолш – тебе подойдёт? — подаваясь вперед, он опирается на стол и разворачивается корпусом в сторону девушки. Он сверлит её взглядом с пару секунд, а затем вдруг нарушает сакральное молчание звучным смешком и расплывается в привычной улыбке, — Я не знаю почему ты решила, что вы одинаковые, потому что... плохие новости, вы очень разные, — дергая бровями и округляя на Уолш глаза, скачет интонациями Маккензи, — Как бы, не хочу открывать тебе Америку, но ваша единственная схожесть – это лицо. Ну, и леденящее душу стремление к победе, и, пожалуй, на этом всё, — он поджимает губы, дергает плечами и тихо выдыхает. Он бы мог написать целую книгу о том, как различать двух схожих как две капли воды близнецов, но поскупился бы делиться тайным знанием с целым миром. В конце концов, те, кто не были в состоянии отличить красный от синего и Шарлотт от Джозефины без огромных транспарантов с подсказками, не заслуживали инструкции пользователя. А если серьёзно, он всегда слушал внутренние ощущения и до сих пор не ошибался ни разу.
С Шарлотт было... проще. И, нет, прилагательное «легкодоступная» не шло в комплекте ассоциаций. С такого ракурса с Шарлотт было куда сложней, и норовившее вырваться наружу сердце не облегчало тяжкого груза существования рядом. Но в обществе старшей из близнецов не составляло труда быть собой, смеяться в полный голос и не задуматься о том, что очередная бестолковая шутка стеснит собеседницу, а если и стеснит, не стоит сомневаться, ответный залп не заставил бы себя ждать. Шарлотт Уолш не была открытой книгой, однако не оставляла впечатление зажатой искусственности, как было с её младшей сестрой. Казалось бы, он знал их одинаковый отрезок времени, – если придираться, то Джо познакомилась с ним первой, – но если с годами Эвану довелось подобрать ключик в некоторые тайники Шарлотт, то её близнец оставалась персоной со знаком вопроса на лбу. Не подумайте, Маккензи хорошо относился к Джозефине. И всё же не по счастливой случайности волшебник тянулся именно к Эстер, а не к кому-то другому.
Эван замолкает, когда Уолш начинает говорить. Кажется, он даже умудряется убавить звук шумящей головы, внимательно всматриваясь в возвращающее краски девичье лицо. Он хмурится, когда слышит про неозвученное нечто, внезапно не имеющее право на существование, и хмурится ещё сильней, когда вдруг перестаёт быть оскорбителем чести Ноа Мюллера, – и не сказать, что на этот раз его хмурость отдаёт глубинным расстройством. Если понадобится, он обязательно не захочет ничего плохого ещё раз; пусть только попросит! С каждым словом прилетающим в него Эван Маккензи понимает всё меньше, но отчего-то расплывается в облегченной улыбке, слыша привычные угрозы покончить с его жизнью.
Хорошо-хорошо, только не сломайся, Уолш, — смеясь себе под нос, он переводит внимание на упавшую на его ладонь руку и наконец успокаивается. По крайней мере, она не выглядела отвращённой от одной мысли, что когда-нибудь в скором времени двухметровая тушка вновь примется наваливаться на неё весом воодушевлённого ребяческого обожания. И если для пропуска к коленкам требовалось делать вид, будто перед ним железная леди, что ж, в таком случае Шарлотт Эстер Уолш была самой каменной, самой неприступной и бесстрашной дамой, которая только ступала по земле! — Хотя... знаешь, не хочу показаться странным, но твой носок начинает звучать заманчивой идеей, — какая разница, что он будет сидеть с вонючей тряпкой во рту! Эй, зато все будут знать, что Шарлотт не очень-то и против посягательств на личное пространство, когда тебя зовут Эван Маккензи.
А затем она вдруг принимается тараторить, меняться в эмоциях и выглядеть так, как волшебник явно не ожидал. Или эти попытки спрятать лицо никак не связаны с извинениями и общим видом, словно Шарлотт не влепила ему уже давно забытую пощечину, а утопила пару сотен котят на заднем дворе? Не без явного испуга Маккензи следит за тем, как девушка продолжает изображать стойкого оловянного солдатика с трясущимися губами, прыгающим по нотам голосом и краснеющими щеками. С каждой секундой, с каждой микроэмоцией проскальзывающей перед ним, Эван всё настойчивей борется с отзывающимся последовать примеру сердцем и, когда Уолш решает свалится ему на плечо, балансирует где-то между мыслью сдаться и напугать весь ресторан или перетерпеть штормовое предупреждение через боль в висках.
О, Мерлин всемогущий, — вырывается из него на выдохе, [float=left]http://funkyimg.com/i/2MzWn.gif[/float] — Мне не за что тебя прощать, дурочка. Шарлотт, — он произносит её имя с придыханием, улыбаясь тронутой улыбкой. Свободной рукой он аккуратно проводит по её волосам, останавливаясь, чтобы ткнуть её где-то между ухом и щекой, — Эй, ну, немедленно прекращай это дело. Нашла трагедию. Трагедия случится, если я сейчас словлю твоё настроение – а такие вещи я схватываю на ура, поверь, – и вот тогда мне поможет только ведро. Желательно надетое на голову, — он дожидается, когда девушка поднимает на него голову, и тыльной стороной руки убирает едва заметную попытку плотины сдать позиции, — А ведь ты даже не прослезилась, — пожалуй, не следует проверять что бы случилось, оставь она мокрый след на его рубашке, — Но если тебе станет легче, я прощаю тебя, Шарлотт, и, нет, увы, мисс Уолш, вам от меня не избавиться какой-то там пощечиной. Боюсь, вам вообще от меня не избавиться, — задерживая взгляд на секунду дольше, чем надо, Эван резко дергается назад и произносит куда беспечней: — Раз мы больше не в гриме и не на сцене, что ты скажешь, если я предложу сбежать отсюда и пойти выпить горячего шоколада? — если, конечно, она не собиралась продолжать вечер сюрпризов, где оказывалось, что всё это время Шарлотт скрывала тягу к вину и сыру, прикидываясь беспробудной сладкоежкой.
Спешно подскакивая с места, он делает знакомый всем близким Маккензи знак, после которого заплатить за что-то можно даже не пытаться, и удаляется в сторону барной стойки, кидая непосредственное: «Оставь, на тебе она мне нравится куда больше, чем на мне,» — называйте его странным, но Эван был не против кражи его спасения от английских холодов. В принципе, она бы с легкостью могла забрать в своё пользование половину его гардероба, – именно этой мыслью он бы грел себя в промозглые вечера.
Кутаясь в пальто, он вновь подставляет свою руку в качестве опоры для талантов, решивших, что каблуки – отличная обувь в скользкую зимнюю погоду, и неспешно отводит их в сторону, где растворившиеся в воздухе фигуры не вызовут ничьих сердечных приступов. Правда, Эван Маккензи бы не был собой, если бы за секунду до трансгрессии не протараторил:
Кто бы мог подумать, Шарлотт Эстер Уолш у нас оказывается фанатка ролевых игр. Держись крепче, — он даже не скрывает самодовольного лица, вышагивая на людную улицу, где выстрелить ему в задницу заклинанием будет задачей не из простых. А впрочем, разве она станет? Судя по всему, танцы с бубном устраивали спутницу волшебника – пусть теперь скажет ему о том, что соврала, и вонючий носок окажется уже в её рту.
Впервые за долгое время, он чувствовал себя на месте. На короткое мгновение, Эван Маккензи забыл о суде, о проблемах на работе и задавшейся целью измучать его совесть матери, не скупящейся напоминать о новогоднем выступлении меткими комментариями. На короткое мгновение, он даже забыл о том, что с каждым днём здоровье Питера Андерсона становилось всё хуже и хуже, унося с собой всякую надежду, что юноша протянет до следующего года. Он скучал. Казалось бы, прошла какая-то неделя, но даже находясь под шквалом обвинений Эван не чувствовал себя таким потерянным, как в последние дни, когда не имел возможности утопить Шарлотт в сугробе или хотя бы помолчать, сонливо развалившись на диване в гостиной Уолшей.

and if it wasn't you, i wouldn't want anybody
close to me

Знаешь, — прислоняясь к её плечу, он смотрит на девушку в пол-оборота, — Иногда я так хочу вернуться на пару месяцев назад. В домик на Барбадосе, когда всё было так... беспечно и просто. Не было никаких судов, Питер был в порядке, а я не набивал людям морды и не получал наград худшего сына две тысячи двадцать восемь, — негромкий вздох, смешок, —  Хотя последнее я сам придумал. И ты, — он пожимает плечами, переводя взгляд на полупустую чашку, которую вертел в руках последние десять минут, — С тех пор, как мы вернулись, у меня такое чувство, что я едва вижу тебя, — и это было не чувство. Между путешествиями в Америку, наплывом гостей на праздники и визитами к адвокатам, их общение на острове и общение по возвращение в Бостон не шло ни в какое сравнение. Могло показаться, будто их бестолковые шутки друг над другом, долгие разговоры ни о чём, пролетавшие в одну минуту, стойкое ощущение уединения двух родственных душ – всё это было оставлено позади толчком шасси спешащего домой самолёта, но ничего не изменилось. Все эти ощущения, все чувства были с ним и просыпались, стоило ему оказаться с Шарлотт в одном помещении. И пускай за быстротечным движением суток всё выглядело так, словно Эван Маккензи... Он застывает с открытым ртом, будто придавленный грузом неожиданной истины. Маккензи внезапно сводит брови на переносице и, как в первый раз, проматывает последние месяцы в быстром режиме. Свою озабоченность происходящим на работе, возвращение Алиссы, чёртово путешествие в Америку, о котором он даже не удосужился предупредить Уолш лично, попросив Питера огласить, что он вернётся к новогодним праздникам. В веренице событий Эван не задумывался о том, насколько отчуждённо и прохладно он вёл себя в большинстве случаев, сам того не желая.
Шарлотт, — он оборачивается к ней практически всем корпусом, отрывая ладонь от кружки и находя руку волшебницы, — Если я скажу, что тогда... на Барбадосе, до того, как ты почувствовала жжение браслета, и потом, когда мы заснули вместе на диване, и, чёрт, даже когда Алисса принесла эту бестолковую веточку омелы, – и боюсь, мы застрянем тут надолго, если я перечислю все разы, – я очень хотел... поцеловать тебя, ты... ты предложишь мне пойти остыть в сугробе? — у него даже нет сил упрекнуть себя в разрушенных обещаниях Питеру Андерсону, все последние ушли на попытку задушить себя собственными руками. А он ведь предупреждал: когда-нибудь кислород закончится, и Эвану Маккензи станет далеко наплевать будет он гореть в аду или останется святым мучеником.

9

Наверное, только на Барбадосе Шарлотт увидела, что такое Эван Маккензи, который не кутался во всё, что попадалось ему под руку. Лицезреть его здесь в толстовке с тёплой подкладкой, пальто, шарфом, и она была уверена, что под брюками волшебник время от времени скрывал кальсоны, было своего рода нормой – привыкнуть к этому за столько лет было куда проще, чем к футболке и коротких шортах, с которыми ей пришлось встретиться на просторах Карибского моря. Редко когда она чувствовала, что ей было холодно. Она всё ещё не была самоубийцей, выскакивающей на улицу в чём мать родила, но, тем не менее, по сравнению с тем же американцем, делала именно это нелепое действие каждый день. А сейчас... Сейчас, видимо, от испуга и наплывших эмоций, вполне можно было применить к ней, что «душа ушла в пятки», а где нет души – там и тепла. Под его изречения она лишь тяжело вздыхает, качая головой, а повернув голову в сторону, уткнулась в не поправленный капюшон. Мягкая ткань вместе с привычном запахом его одеколона на мгновение застревает в носу, и девушка привычным движением вытягивает длинные волосы, поправляя и капюшон вместе с этим, перекладывая их на одну сторону.
И почему Маккензи ещё не придумали.., — она замолкает, не договорив предложение, а затем отмахиваясь, несколько обреченно, словно ничего не могло спасти Эвана, добавляет, — А, знаешь, не важно. Думаю, тебе стоит подождать ещё годик, и кто-нибудь найдёт в себе силы согреть тебя, — Эстер говорила не очень быстро, потому что в этот же момент в голове происходил абсолютно другой процесс. Почти всегда она чувствовала тёплое покалывание на своей руке, и она знала, что та же Джозефина, особенно сегодня, успела ощутить на себе просто невероятный жар, пусть и не такой, как от октябрьского случая прошлого года. Шарлотт не приняла во внимание как на самом деле звучало её предложение – «кто-нибудь согреет» было не в контексте возляжет для того, чтобы потереться друг о друга пяточками, а потому что если однажды она смогла заколдовать два тонких браслета, почему не должна найти в себе силы сделать тоже самое с какой-нибудь кофтой, курткой, футболкой: да чем угодно, что Маккензи смог бы носить на холодных территориях Великобритании? Ей хотелось ударить себя по лбу от мысли, что она до сих пор не додумалась до этого, тем более, видя страдания молодого человека каждый раз! И сколько лет нужно пережить для того, чтобы истина, что маячит перед глазами, покажет себя?
Не уверена, что подойдёт, — неуклюже пожав плечами, отзывается Чарли, и на его испепеляющий взгляд делает театральное покачивание назад, словно взгляд действительно мог напугать её, — С другой стороны, тогда тебе придётся соревноваться с моей мамой и «вижу тебя насквозь», — добавляет волшебника, поудобнее затягивая длинные рукава на своих кистях, для того, чтобы иметь возможно не только бить его концами в ладони, делая вид, что она тюлень. Обычно большинство предложений того же Теодора начинались «А в детстве мы...», что показывало – сейчас всё не так, МакМиллан вырос, повзрослел, и глупостей не делал. На фоне же лучшего друга, Шарлотт, точно также, как и Джозефина, не смотря на уже рабочие должности, имеющие возможность жить и отдельно от родителей, – но раз не выгоняют, зачем торопиться? – спотыкались об такие ямы, что каждый человек из их семье был готов прибить ладонь ко лбу. И проблема была в том, что говорить правду никто из них не планировал; зачем травмировать родственников своей тупостью?
И только Айлин Уолш, мать четырёх детей, не только умела читать мысли, но и вполне использовала свои способности прекрасного легилемента наяву. Пугать кого-то было бы валидно только в том случае, если бы дети слушались. Работало ли это на близнецах? Едва ли. И поэтому маленькими девочками, подростками, и даже уже повзрослевшими, волшебницы могли испытывать судьбу сколько угодно, но стоит только закрасться сомнению в правдивости их слов и будь уверен – не миновать попытке воспользоваться оклюменцией, с которой у обоих девочек так и не сложилась история. Шарлотт хмыкает, ведь в чём, в чём, но в том, что они были обе упёртые, как два ре-эма, что можно было увидеть в их стремлении к победе, но ошибиться в этм было сложно. Сколько раз Уолш могла бы закрыть глаза и перестать стараться – когда сдавала экзамены в школе, выбирая нужные ей экзамены, когда не смогла попасть в заповедник, когда работе и всему могли помешать отношения с Ноа. По отдельности всё это – ерунда и вовсе не причина отказываться в своей мечте, но значимым, ощутимым это становилось в тот момент, когда ты понимаешь, через сколько таких мелочей ты переступил, лишь бы оказаться там, где оказался сейчас. Она краем взгляда смотрит на Маккензи. Она сделала очень многое и для того, чтобы сидеть напротив него, пусть и используя слишком странные методы, но ей ведь и так часто говорили о том, что она была необычной; что же, она просто следует привычным описаниям.
Ещё слово об этом, и это окажется не носок, а что-нибудь похуже, — прыснув, она сильнее кутается в толстовку, отчего шея пропадает где-то в широком воротнике, — Или будет он, но с каким-нибудь опасным содержимым, которое ты явно не захочешь пробовать, — или зря она работает с драконами? В конце концов, она не была уверена, что только навоз мог бы показаться не слишком привлекательным для такого приёма пищи. Можно засунуть туда всё, что выделяет из себя огромный огнедышащий ящер! С другой стороны, сколько бы слов она не выдавала, делала попытки угрожать, Уолш осознавала, что вряд ли в этот раз её слова не окажутся брошенными на ветер. Ей бы точно было неприятно запихивать носки, даже чистые, кому-нибудь в рот. Пожалуй, Эвану точно.
Имеющая привычку держать все проблемы в себе, выливая их лишь на неожидающую никакого подвоха Джо, можно было пересчитать по всем пальцам, когда она плакала; по пальцам одной руки – сколько плакала навзрыв. Спроси её об этом, и светловолосая громко заявит во всю округу, что вообще никогда не чувствовала этой слезливости в своей душе, но и тут американец рушил все законы, сюжеты, которые она гордо заполняла для себя самой. Перечеркнув все свои привычки и обычаи поведения, она, уткнувшись в плечо волшебника, сдерживала слёзы. И пусть когда ей приходится перестать сливаться с его рубашкой и отвести лицо в сторону из-за тычков в лицо, по щекам не текут потоком океаны, однако, на момент извинения она была способна вытрясти из себя душу, и только мысль нахождения совсем не в безлюдном месте останавливали её. Где-то среди его слов прозвучало «Сам дурачок», работая скорее защитной привычной реакцией, нежели необходимостью оскорбить его там, где ситуация этого не требовала.
Я тебе не верю, — хмурясь, произносит волшебница, аккуратно, как учила её сестра, поправляет ресницы и прихлопывает у себя под глазами. Конечно, сомнений в том, что мальчишки плачут, у неё не было – или вы уже успели забыть, кто был её лучший друг? С другой стороны, смотря сквозь призму на общение с Маккензи, он редко давал поводов подумать об этом, — Хорошо, я... Я не хочу избавляться от тебя, — в последний раз повторяет Шарлотт, ставя на этом разговоре жирную точку, и, наконец, широко улыбаясь, с шумом выдыхает, словно всё это время держала на своих плечах тех самых слонов, которые держали их мир; или во что там верили эти глупые магглы?
На перемещение от сырной и винной сцены она встрепенулась, и радостно кивнула головой:
Пожалуйста, куда угодно! — волшебница уже подскакивает для того, чтобы оплатить за них счёт, но лишь приходится поджать губы, стоит увидеть горящие стоп сигналы, сообщающие, что и в этот раз у неё ничего не выйдет. И всё же, когда-нибудь она сможет – ведь и Эван Маккензи может потерять бдительность?
Быстро брошенные слова заставляют её остановить попытку снять с себя толстовку. Она смотрит ему в спину и мнёт край кофты, словно маленькая девчонка, чувствующая, как по её щекам медленно расползается румянец. Такое ощущение часто вызывалось, когда парни постарше на школьной скамье начинали ухаживать за тобой, а ты не всегда понимала, что такого в тебе увидели. Что же, в Хогвартсе ей не приходилось сталкиваться с таким, так что, только живые ощущения – и ничего больше. Тепло распространялась по всему телу уже не только по причине тёплой одежды шибко большого размера, но и от заботы, которая исходила от самого Маккензи. Она накидывает себе на плечи собственное пальто, но не делает попытки его застегнуть – как бы она не хотела быть похожей на большой картофельный мешок, этого можно было избежать хотя бы на сегодня, пока она по прежнему находила себя на каблуках и с красивым макияжем.
Как и всегда, она не успевает нанести ему ответный удар, лишь сильнее ухватывается за его локоть, стоит им оказаться на людном переулке. Он прав – по инерции, она, действительно, перехватила палочку в кармане, но кто же даст ей возможность сделать что-нибудь сейчас? Вообще когда-либо?
Ещё скажи, что тебе не понравилось, — парирует она, понимая, что уж раз вступила в чёрный мазут, то без ботинок она из него точно не выберется, так зачем стараться остаться обутой? Посмотрев на юношу, Чарли лишь неловко толкает его в бок посыпая всё сверху быстрым тычком куда-то под его живот, пусть и не имея надежды, что это действие сможет пробить плотную ткань его пальто. Уолш старается не думать о том, что лишила молодого человека тёплого крова; тем более, когда её мысли заполнялись совсем другим. Возвращение дуо на улицах, которые не пытались устремить свой взгляд в сторону друг от друга или начать ссориться на пустом месте. Не это ли было прекрасным проведением вечера?

kiss me already baby
let's go there, come on make your move
yeah I'm all about you, oh
don't make me think I'm crazy

Я знаю, — её голос мог звучать устало, но дело было в том самом понимании, на котором они оба оказались. Ей бы хотелось вернуться в любой момент, где не было делу до переживаний о здоровье близкого друга, о рабочем стрессе, да чего угодно, что могло бы испортить настроение, — Но знаешь, я надеюсь, что всё это скоро закончится – Питу станет лучше, ваш суд уже закончился, и ты... И ты больше, я надеюсь, не планируешь набивать кому-нибудь морды, — она ухмыляется, делая большой глоток горячей жидкости. В тёплом помещении она согрелась, и чувствовала, что давно ощущала себя скорее в состоянии «мне жарко, как всё с себя снять», нежели когда твои пальцы хотят отвалиться, стоит тебе сделать шаг. С другой стороны, это означало, что ей придётся снять кофту, а этого ей делать не хотелось; точно также, как и отказываться от очень неплохого горячего шоколада.
Шарлотт отводит взгляд, прикусив губу. Всё познавалось в сравнении, и то, сколько времени они проводили даже после её приезда из Румынии, – а на тот момент казалось, словно они вообще не видятся, – выглядело как очень даже частые пересечения на обширной территории Бостона. Она скучала. Скучала не потому, как ребята, закопавшись в свои бумажки, пытались разобраться в деле, а как они с Эваном могли бы сидеть на диване, обсуждая очередную невероятную историю или даже играя в магические шахматы, – не сказать, что Эстер делала успехи в этой игре, особенно сидя напротив человека, явно умеющего в них играть, или заниматься... Да чем угодно. Скучала по внезапным вылазкам, походом к лунным тельцам, и она могла перечислять до бесконечности – только есть ли в этом смысл? Чем больше он проводил время поодаль, тем больше и сама Шарлотт зарывалась в своей собственной работе – задерживалась в заповеднике, работала со своими документами и отчётами, которыми, фактически, должна была заниматься и не она, не находясь на нужной для этого должности, приходила поздно, и чаще прошмыгивала дальше, не слишком задерживаясь в гостиной комнате, да бы не заострять своё внимание на отношениях Алиссы и Эвана.
М? — поднимая на него взгляд, опуская свою кружку шоколада в мгновение, когда его пальцы находят её, она застревает в каком-то непонятном положении, вслушиваясь в каждое его слово, словно не веря своим ушам. Словно? Эван Уильям Маккензи хочет что?
Только в том случае, если окажусь в этом сугробе рядом с тобой? — его вопрос звучал нелепо для неё, и таким же ей хотелось [float=left]http://funkyimg.com/i/2N1Cj.gif[/float]сделать свой собственный ответ. Или может нужно было сделать вид, что она не расслышала? Попросить его сказать ещё раз, и желательно, не с американским акцентом – ведь он такой сложный и непонятный, тем более, для человека, имя которого пишется как чёрт сломал бы ногу, — Я... Я должна сказать... Давай? В смысле, я не до конца уверена, как... Как нормальные люди отвечают на такие запросы, Эван Маккензи, — она смотрит на него с секунду, а затем глупо смеётся, опуская взгляд вниз, поворачивая свою ладонь так, чтобы иметь возможность сжать его пальцы. Вторую волшебница перекладывает на его колено, пододвигаясь ближе, а затем оказываясь уже ближе к его лицу, заглядывая в зелёные глаза, хихикнув под нос, добавляет, — Или заткни мне рот, или я начну глупо шутить про то, что целоваться не умею, — пожалуйста, кто-нибудь остановите эту романтиколомщицу, иначе никакая тёплая толстовка, сжатые вместе ладони и уже слегка остывший горячий шоколад не спасут никакое положение.

10

«Всё будет хорошо» Эван Маккензи ненавидел с юных лет. Санитарки говорили: «Всё будет хорошо», — но очередной сосед по комнате так и не возвращался из операционной, навсегда пропадая в проклятом коридоре в один конец. Стоя перед воротами школы, родители подбадривали: «Всё будет хорошо», — чтобы спустя две недели забрать его обратно на Фрипп-Айленд с новым воспалением или переломанными костями, не столь важно. «Всё будет хорошо», — значило, что людям нечего сказать. «Всё будет хорошо», — было мокрым пластырем на воспалённую рану. Отказом говорить правду или в неё верить. И единственное, что оставалось неизменным: никогда ещё «всё будет хорошо» не значило, что оно, действительно, так будет.
И всё же слыша то, как Шарлотт тешила себя обманчивым светлым будущим, ему не хотелось злиться и не хотелось лишать её прогнившего спасительного каната, за который люди так любили цепляться, отчаявшись выбраться из глубокой ямы. Кому станет лучше, скажи он, что Питеру не поправиться? Что с возвращения юноши на английскую землю его судьба походила на одну скатывающуюся прямую без шанса изменить курс? В её искренней вере было что-то тёплое, по-детски наивное и давным-давно ему недоступное. И, молчаливо улыбаясь ей в ответ, где-то в глубине души он завидовал утерянной способности отказываться видеть очевидное. Смотря на Питера, Шарлотт не видела трагичный финал, она видела близкого друга. Она проживала его «последние» месяцы так, словно они не были его последними, и больше всего на свете Эван хотел бы хоть на мгновение избавиться от следующего по пятам груза, смеясь в полную силу, не задумываясь, что любая их общая шутка может оказаться «той самой», о которой он не сможет вспоминать без встающего посреди горла кома.
Падать с оборванного каната больней, чем срываться готовым, заранее зная, что тот оборвётся. Но какой тогда толк в здесь и сейчас, если Эван Маккензи ждал всех за чертой будущего, стоя смиренной статуей у ещё не выкопанной могильной плиты, забывая о том, что у него ещё было время пожить?
Вопросом о том, что он будет делать после, Маккензи задался парой месяцев раньше, и с тех пор возвращался к нему, приходя к одному и тому же выводу: он не хотел уезжать. И дело было не в, помнится, взбесившей его тогда просьбе присмотреть за матерью, на которую Питер Андерсон получил пылкое: «Когда будешь лежать в больничной койке, тогда и поговорим». Не в альтруистическом порыве помочь тем, кто не имел ни малейшего понятия о смерти. И даже не из страха, что оказавшись в Америке, он не найдёт в себе силы вернуться туда, где его не встретит бестолковая кудрявая голова. Он бы вернулся. Рано или поздно, Эван бы обязательно вернулся, каким бы тяжелым не оказался путь обратно, и ответ на ёмкое «почему» находился прямо напротив него, не догадываясь и о половине того, что заставлял чувствовать «золотого ребёнка с комплексом центра Вселенной».
Он думал и о том, что станет делать, не признайся Питер до самого конца. Эван знал или, по крайней мере, подозревал, что знал – в самоотверженном порыве почтить память Андерсона он вполне мог попытаться законсервировать банку с собственными чувствами, засунув её в кладовку и потеряв ключ. А ещё он знал, что у его семьи всегда были неоднозначные отношения с закрытыми дверьми, и никакой замок не остановил бы человека с его фамилией, понадобись ему что-то внутри.
Он любил Шарлотт. Не симпатизировал, не возводил в идеал, не награждал несуществующими качествами. Любил. И чем больше Эван возвращался к этой мысли, тем очевидней становилось – рано или поздно это должно было вырваться наружу. Потому что Шарлотт не была секундным помешательством, азартной игрой или соревнованием между его «чарами» и «непробиваемой» стеной волшебницы. Она была обычной девушкой, взглянув на которую, он больше не хотел смотреть ни на кого. Она была его другом, тем самым плечом, на которое – Эван не сомневался – он всегда мог опереться, абсолютной балбеской с пугающим чувством юмора, таким же пугающим, как и у него самого. И если на земле существовал человек, с которым Эван Маккензи встретил бы свое будущее нога в ногу, он был готов делать ставки, что звали его – Шарлотт Эстер Уолш.
Возвращаясь ко всем эмоциям, копившимся в нём годами, вовсе не удивительно, что они не выдержали и вырвались раньше, чем Эван Маккензи дал им зелёный свет.
М? — зеркаля недоумевающее лицо Уолш, он не так далёк от правды. Несмотря на то, что вовсе не юношу застали врасплох прямолинейным выпадом – удивлён он не меньше неё. Ему даже приходится промотать вываленный монолог на пару фраз назад, убеждаясь, что ему не померещилось, и он, действительно, поинтересовался возможностью сдвинуть дружбу на новый уровень так же непринуждённо, как если бы спросил Шарлотт не хочет ли она повторить заказ.
И прежде чем Эван успевает уронить сердце в пятки, она отвечает. И отвечает... положительно?
Это риторический вопрос или ты спрашиваешь разрешения? — [float=right]http://funkyimg.com/i/2NkRw.gif[/float] прокашливаясь, он щурится и тут же подаётся вперёд, будто боясь не расслышать или не понять её до конца. А, впрочем, пора бы уже привыкнуть, что когда речь заходила о Шарлотт Уолш, понятно то, что волшебница имела в виду, было только самой Шарлотт Уолш.
Потому что, если так, любой каприз, — поджимая губы в красноречивое «неплохо», Эван отводит ладонью в сторону редкого снегопада за окном и добавляет, — Выбери сугроб и, — многозначительный кашель, после которого объяснения обычно не требуются, но кто сказал, что их случай подходил под определение «обычного».
Шарлотт продолжает говорить. И, что характерно, много, очень много говорить, особенно для момента, когда несчастный орган делает предсмертный кульбит в груди и прекращает поставлять к кислород к туманному рассудку, тем самым значительно усложняя способности к ведению членораздельного диалога. Ко всему прочему, Шарлотт задаёт вопросы. Те самые, от которых лицо юноши приобретает то ли испуганное, то ли заинтригованное выражение. Хотя кто сказал, что нельзя бояться и умирать от любопытства одновременно? Беззвучно Эван задирает брови и шепчет одними губами: «Понятия не имею», — беспокойно замечая, что взбесившееся сердце находится где-то у горла, и, если Уолш продолжит, скоро попытается покинуть тонущий корабль. И он уже готов отойти на ту сторону живых в момент, когда девичья ладонь сжимает его пальцы, возвращая в реальность, а риторические (ли?) вопросы перестают сыпаться под аккомпанемент зычного хихикания Шарлотт.
Громкий нервный смешок.
Нет, что ты! Продолжай, — принимается тараторить на одном дыхании Маккензи, не скупясь нарушать все зоны комфорта и приличия, — Я ведь теперь не смогу спокойно спать, если не узнаю, что за шутку ты мне так и не рассказала. Или... погоди, ты уверена, что не хочешь обсудить, как именно нормальные люди ведут себя в подобных ситуациях? — с каждым выпаленным словом его улыбка становится всё шире, а смешки вырывается в непроизвольном режиме, — Честное слово, Шарлотт Уолш, я навсегда запомню это мгновение, когда ты собственнолично попросила заткнуть тебе рот, — он говорит почти в её лицо, резко останавливается и несколько раз качает головой, словно пытаясь поверить в то, что Шарлотт Уолш не существовала только в его больной фантазии. И в следующее мгновение волшебник притягивает её свободной рукой за шею, исполняя пожелание «закрытого рта» в достойной самого себя манере. В конце концов, она же не уточняла как именно хотела замолчать. Довольно проблематично разговаривать в чужие губы, но он, разумеется, не сомневался – эта обязательно справится.

B U R N I N G   C I T I E S
a n d   n a p a l m   s k i e s
f i f t e e n   f l a r e s   i n s i d e   t h o s e  o c e a n   e y e s
your ocean eyes

Впрочем, желание давиться смехом пропадает, стоит ему коснуться губ Шарлотт; почувствовать ударяющий в нос с непривычной терпкостью парфюм; стать жертвой волны мурашек поднимающихся по спине. Непроизвольно он чуть сильнее сжимает теплую ладонь, а затем аккуратно отпускает её, заводя за шею. И если бы не бестолковая потребность дышать, наверное, к ним бы подошли к закрытию и предложили уединиться где-нибудь другом месте. Он, конечно, утрировал. Или нет.
Отстраняясь, он делает неуверенную попытку сказать какую-нибудь колкость, выпалить очередную шутку, которая заставит Уолш раскраснеться или лягнуть его коленом по ноге, но встречаясь с ней взглядом, лишь тепло улыбается, бегая глазами от розоватых щек, к выдержавшей испытание на прочность помаде и обратно к глазам.
Знаешь, — постепенно приходя в «себя», негромко отзывается Маккензи, — Как жаль, что у меня нет маховика времени. Я бы обязательно вернулся в прошлое и на твою симфонию в локоть поделился бы этим воспоминанием, — раз, два, три! — Шестнадцатилетняя Шарлотт была бы в восторге от падения своих стандартов, — Эван дергает бровями и расплывается в самодовольной ликующей ухмылке. Всё в порядке, его не заменили восставшим из мёртвых романтиком. Эван Маккензи на месте, пускай, и выглядит слегка подбитым из-за влюблённого взгляда и горящих щёк. И в доказательство того, что с ним всё же что-то не так, добавляет: — На самом деле, я несу чушь, потому что иначе я чем-нибудь подавлюсь, — непринужденный кашель, — Например, сердцем, — говорит он уже тише, роняет одну из ладоней обратно на руку Уолш и от резко смотрит в место соприкосновения с чем-то горячим, — Она что... издевается? — нервный смешок, следом за которым юноша ухмыляется и чеканит: — Опоздала.
Не сегодня. Не в этот раз. Пускай горящее запястье Шарлотт заставляет их взглянуть на часы и ужаснуться быстротечности времени. Была бы его воля, он бы предпочёл остаться в уютном кафе, спрятанными от реального мира и людей за угловым столиком. Но заведение всё равно скоро закрывалась, а близившаяся полночь явно не говорила об Эване, как о достойном молодом человеке, возвращающим дочь домой ровно в девять. В его оправдание – он вовсе не планировал того, что произошло минутами раньше. Только кто бы ему поверил?
Исполняя повторный трюк: «В твоих мечтах», — он расплачивается за напитки и дожидается утеплённой спутницы у двери. Зато впервые в жизни Эван не говорит очередную гадость, прежде чем трансгрессировать на пару улиц раньше их поворота. В состоянии вывернутого наружу и обратно организма тяжеловато придумывать способы довести Уолш с привычной скоростью. Вместо этого он лишь крепче сжимает её ладонь, спрятанную в его карман, всю дорогу, останавливаясь за несколько метров до нужной улицы.
Я хотел сказать... — он становится совсем серьёзным, выдерживает паузу и вдруг неожиданно хватает её за плечи, ставя подножку и почти роняя в сугроб. И всё же он бы не позволил себе сделать из Шарлотт снеговика в платье. Завтра. С утра. А сегодня он подхватывает её за спину, тянет ближе и смеется прямо в щеку, целуя туда, куда попадает, — Скажи мне, что ты делаешь на выходных, — убеждаясь, что девушка стоит на твердой поверхности, улыбается волшебник, — Если вдруг соскучишься, — она должна была понимать, с кем связалась, как и то, что Эван Маккензи был влюблённым дураком, готовым пугать её каждым сугробом, лишь бы не вырвать у времени ещё пару мгновений.
И если бы юноша знал, что ждало их за поворотом, никогда бы не стал возвращаться на улицу на две семьи.

11

At the end of the day, we want love, and we want to feel loved.

Признаться себе в чувствах – вот что было сложно. После возвращения в Великобританию, по лицу Чарли было трудно заметить, что произошло что-то значительное. Да, у неё так и не получилось познакомить никого с тем самым Ноа, которого время от времени она упоминала в письмах, однако, разговор довольно быстро замяли – не спрашивали причин, не пытались успокоить, хлопая по плечу, потому что Шарлотт не выглядела как человек, который требовал эту помощь и поддержку. Только Джозефина видела, как устало в своё время рухнуло тело сестры-близнеца после поездки, но на значимый вопрос о желании поднятии этой темы она получила вполне однозначное «нет». И позже она всё равно поделилась событиями, произошедшими в Румынии, тем не менее, Уолш не стала распространяться об этом.
Однако, почему оказываясь рядом с Эваном, её язык расплетался? И дело даже не только в ситуации с Мюллером, пусть поверхностно, но которую она упомянула при разговоре с Маккензи на празднике друга. Интересы и хобби, вопросы работы, занимательные факты и глубокие вечера, в которые она делилась своими воспоминаниями о школе или домах на одну улицу: обо всём этом хотелось болтать без умолку, потому что она получала поддержку, видела этот заинтересованный взгляд, и каждый раз это заставляло её забывать о том, что кропотливо сложенный образ девочки с гордо поднятой головой мог бы стираться, когда ты рассказывала о какой-то дурацкой обиде на Теодора, что не позвал её на их общую встречу в гостиной Рэйвенкло, потому что она была совершенно из другого дома. В таких мелочах... В множестве ситуаций можно было зацепиться за что-то; и Шарлотт догадывалась – Маккензи слушал куда внимательнее её друзей. Или ей хотелось думать так об юноше, к которому испытывала тёплые чувства.
Взлёты и падения, их отношениям не хватало открытости, и речь была не про то, что они мало болтали и у них не было тем для разговоров. Они так много обсуждали, но при этом никогда не касались того, что чувствуют сами. Всё это изрядно сэкономило бы им время. Шарлотт могла наплевать на чувства сестры ещё летом, и вместо разговора, которое было смешано с глубоким чувством стыда, она могла уже тогда с широкой ноги ступить в комнату к Эвану. Как и в день, когда дышала пылью, помогая волшебнику проверить своё изобретение на ней, предназначенное для Пита. Или пригласить его куда-нибудь после того, как показала заповедник. И это не говоря о том, сколько возможностей и шансов у неё было на Барбадосе, и даже после – всё ещё нужно было просто перестать слушать собственную голову, и сделать шаг вперёд в неизвестность, ставя на кон всё, но разве не от этого по статистике большинство выигрывали там, где этого не ждали?
И всё же, она не могла думать о том, что «было бы тогда», потому что она уже оказалась здесь. Здесь, в уголке небольшой кофейни, где смешался запах кофейных зёрен вместе с шоколадом, корицей и гвоздикой, где еле-еле горит свет. Здесь, в тепле, в то время, как за окном большими лёгкими хлопьями снег образовывал сугробы. Здесь, где Эван Маккензи был настолько близко к ней... На щеках её объявился старый друг – румянец, и она не просто так говорила, глупо хихикала, и просила волшебника остановить её от продолжающиеся банкета пробивающей их обоих эмоциональности.
Она больше ни с кем не встречалась – очевидно, кругом не было толковых претендентов на это место, а историю с Маккензи вы и сами знаете. Казалось, чем старше она становилась, тем проще должна была относиться ко многим вещам; но Чарли была волшебным человеком, и делала всё наоборот. Переживания, которые абсолютно не заботили её раньше – нравится ли она мальчикам, правильно ли она подобрала аксессуары к причёске, не слишком ли открыта, не слишком ли закрыта, умеет ли она целоваться – вспыхнули сейчас с новой силой. Находясь рядом с Эваном, она заботилась, и пусть снаружи выглядела всегда максимально спокойно и непринужденно на эту тему, но эй, хотите сказать, она не должна была переживать о том, что вот-вот волшебник поцелует её, – и это не тот уровень, когда вы можете на эмоциях праздников или других важных событий быстро оставить короткий поцелуй на щеке, – а она совсем не уверена в том, что у неё ещё остались к этому таланты? Знай люди, что думает про себя Уолш, никто бы не стал считать её особенной, не такой, как все. Но если честно, ей уже было так наплевать и это была явно не проблема первой степени. О, и она была не готова, разумеется, приоткрывая рот, чтобы начать от волнения вновь вторить ему своей глупостью, делает светловолосая это, видимо, очень вовремя, подставляя саму себя. Тем лучше, и пусть первое мгновение она всё ещё давится улыбкой, а позже прикрывает глаза, утопая в своих собственных чувствах, прикладывая чуть дрожащие пальцы к щеке юноши.
Что же, стоит ей оказаться вновь на окрепших ногах, если так вообще можно сказать про сидящего человека, она дышит тяжелее привычного, словно вовсе не целовалась с юношей, а бежала сто метров. Она смотрит на него, вторит его улыбке своей, и легко касается лбом его груди прежде, чем вновь выпрямиться и переместить руки куда-нибудь. Уолш копошиться, то тронув свою пустую кружку, то дёрнув тонкие косички на скатерти, поправляя материал или складку на своей юбке, не до конца находя себе место.
Что ж, — пожав плечами, Чарли ухмыляясь, поднимает на него взгляд и дёргает бровями вверх, — Тогда как бы смотрел Эван Маккензи из прошлого, когда узнал, что в будущем будет целоваться со своим врагом номер один, которому выливал на голову, — несколько раз она стучит пальцем по своей макушке, словно напоминая, где в итоге оказалась жидкость, — Шампанское? — и всё же, они остались прежними. Речь не о том, что ничего не изменилось – она знала, что это был большой шаг для них обоих, потому что на это нельзя просто закрыть глаза, нельзя сказать, что это была случайность, дружественная солидарность, да что угодно! Она мягко улыбается на его слова, ведя головой и неловко утыкаясь щекой в его плечо:
Не знаю, в общем, как на это реагируют нормальные люди, но теперь знаю, как отреагировали мы, — она усмехается, — И, удивительно, но смогли обойтись без сугробов, — быстро добавляет волшебница.
Спросите её, когда она сплела те самые браслеты, предназначенные для близнецов, и она в точности не сможет назвать вам год. Несколько потрепанный, переплетенный повторно несколько раз, он продолжал действовать всякий раз, стоило только кому-то из них подумать друг о друге. На мелочи они уже не обращали внимание, но всё же, было приятно жить с мыслью, что ты не была безразлична одному из самых важных людей на свете. Страшно представить, сколько раз за сегодня Джозефина успела поволноваться, ведь её рука должна была гореть весь вечер. Стоит отметить – всё то время, пока Шарлотт больше не приходилось строить из себя сестру, Джо могла спокойно существовать дальше.
И всё же, после восклицания Эвана, было трудно не обратить на это внимание – за всеми своими эмоциями, тёплой атмосферой самого кафе и довольно жаркого момента после какао, она не слишком сильно концентрировала своё внимание на нагретой кисти.
Может она всё это время следила за нами, и её отвлекли? — шутит гриффиндорка, качнув головой, и на мгновение положив вторую ладонь сверху, словно проверяя степень прожарки своей собственной руки. Находясь в хорошем расположении духа, она не могла предположить ничего плохого. Не хотела, потому что этот вечер был слишком добрым, наполненный эмоциями и светлыми моментами, – и между прочим, они всё же помирились после длительной ссоры! – чтобы портить его неподходящим платьем для вечера у Джо. И всё же, хорошему нужно заканчиваться и с сожалением волшебница понимает, что им надо собираться домой. Шарлотт делает попытку заплатить, Эван пресекает, оставляя её без шансов на победу и в этот раз. Она щурится – это становится делом принципа, и всё же, оставляет это на следующий раз. Поправляя длинную кофту, всовывая руки в рукава, Шарлотт прощается с официантами, явно не думающие о том, что эти двое пять минут назад были просто друзьями с признаком симпатии друг к другу, и подхватывает ладонь юноши, стоит оказаться на улице. В последнюю секунду Уолш дёргает бровями – и ничего не скажет? Но всё же не озвучивает свою мысль, стоит оказаться в квартале от дома, а лишь поближе прижимается к американцу, даже на медленный один шаг юноши делая два своих.
Пугаешь меня серьёзностью, — Чарли усмехается под нос, но всё же смотрит на него с нотками волнения. В прочем, уходит это чувство также быстро, как и приближение снега перед её лицом, — Маккензи! — успевает выкрикнуть она, уже закрывая глаза и молясь, чтобы снежные комья не оказались у неё за шиворотом, и планируя утянуть за собой Эвана, однако, трагедии не происходит и [float=right]http://funkyimg.com/i/2NGWL.gif[/float]распахнутые сухие веки говорят лишь о том, что спасение произошло там, где его могло и не оказаться, — Ты... Это нечестно, потому что если я так сделаю – то мы оба окажемся в сугробе, — всё же, сколько раз она успевала убедиться в том, что сдвинуть Маккензи, который не слишком-то мог в спорт, всё равно было сложно, и физическая сила девушки тут была совсем не плюсом. Она неловко усмехается, стоит его тёплому лицу оказаться рядом, и щёки тут же вспыхивают, как после длительной прогулки по холодным ледовым берегам, только с той разницей, что шли до дома они не несколько суток.
Провожу их с тобой, — несколько смущенно произносит Чарли, всё же вскидывая подбородок и устремляя взгляд на волшебника с куда большей дерзостью, нежели это бы сделала обычная стеснительная девочка, — На случай, если ты вдруг соскучишься, — улыбаясь ещё шире, Шарлотт подмигивает ему, разворачиваясь на каблуке и двигаясь в сторону улице с ярко-горящими огнями.
Что было странно.
Lindsey Stirling - Carol of the Bells

Неужели наши часы показывают неверное время или мне не кажется, что все наши семьи не спят около полуночи? — она хмурит взгляд, и всё же продолжает идти довольно уверенным шагом, уже несколько раз успев проклясть свою обувь. Родители давно уже потеряли всю свою сноровку ложиться поздно, а с возрастом своих детей, которые более не заставляли их подскакивать с кровати каждые два часа в ночи, так и вовсе научились засыпать довольно рано с учетом каждодневных утренних смен. То же самое можно было сказать про МакМилланов, и Чарли бы всё поняла, гори только в одном доме свет – они могли просто собраться все вместе, точно также, как Чарли и Эван не следя за ходом времени. Она уже была готова представить, как врывается в дом, сообщая о том, что в такое время всем уже надо спать, а не сидеть играть в карты, как и дом Андерсонов заставляет повернуть голову в его сторону.
Да что за вечеринка на всю улицу... — уже тише произносит она. Не может быть. Жгущий руку браслет, свет в позднее время, и она была уверена, что в окнах видела тени – никто не уснул перед камином, забыв выключить везде свет. Всё это могло быть просто совпадением; ничего не случилось. И всё же, она не останавливает себя до момента, пока не оказывается рядом с домом Питера. И она уже, практически, выдохнула, представила, как поворачивается с Эвану говоря о том, что все просто сошли с ума; возможно, аккуратно и неловко поцеловала бы его на прощание, и заторопилась к своему дому.
Чарли, Эван! — громкий голос младшего брата, сидящего на пороге не своего дома, всё же, возвращает её во Вселенную, где всё складывалось не идеально, — Это... Это Питер, ему... — однако, не успевает Кевин договорить, как Шарлотт ускоряет шаг, пробегая мимо мальчишки, перескакивая через несколько ступеней. Она спотыкается, чуть ли не летит вниз, но вовремя успевает ухватиться за перила, устремляясь вперёд, при том, что абсолютно не понимает – зачем. Она даже не знает, что произошло; она не хотела знать, что происходит.
Свет был включен даже в коридоре, не говоря уже о спальнях, гостиной, кухне и ванной комнате. Было тепло, отчего Шарлотт сразу же скинула своё пальто, не вешая его на крючок, а отбрасывая в сторону.
Алексис! Алексис? А, это вы... — тётя Трэйси стояла на коленях около их друга, водя над ним палочкой, а вокруг разбросаны всевозможные колбы и склянки, тряпки и ёмкости с водой. Шарлотт широко раскрывает глаза, прижимая рот к руке, — Он был один, мы услышали стук совы в окно, уже собирались спать, но... — ей не нужно было договаривать, ведь результат они видели перед собой. Питер был не в порядке, и ему не стало лучше.
Питер... — шепчет волшебница себе под нос, отводя пальцы от лица, чувствуя, как её начинает трясти. Вот, почему браслет горел на её руке – Джо, наверняка, хотела предупредить их. Вот, почему свет горел везде; в дверях появляется Алекс, на мгновение удивлённая появлением ещё двух человек (видимо, мешающихся на её пути) в доме, но уже подбегающая к матери, и передающая ей какие-то мешочки, которые МакМиллан старшая сразу же потрошит на полу, закидывая их в ту или иную склянку. Уолш теряется, а затем ищет глазами Маккензи, поднимая взгляд к его лицу. И вся боль, которая приходит к ней, стоит увидеть в глазах волшебника все те эмоции, которые он мог испытывать в данную секунду, накрывает Шарлотт Эстер Уолш с головой. Как такое могло произойти?
Почему это происходит с ними?

12

Сколько они были знакомы? Пять лет? Пожалуй, только выпустившийся из Ильверморни юноша действительно не подозревал, что девочка из кошмарных снов вдруг станет объектом всех его желаний. Впрочем, вспоминая себя пять лет назад, Маккензи лишь сочувственно ухмылялся. Человек из прошлого был уверен, что знал своё будущее наперёд. Человек из прошлого уже давным-давно работал бок о бок с матерью, переехал из новоорлеанской квартиры в просторный дом и исправно навещал Питера Андерсона раз в два-три дня. Возможно, он даже успел создать маленькую семью. Или только планировал. Никакой Англии. Никаких сугробов.
Наверное, тот человек был бы весьма удивлён, окажись он здесь и сейчас? На другом конце земного шара в самой неожиданной компании из всех возможных? Как знать, потому что сам Эван Маккензи предпочитал холодный снежный Бостон любой другой версии Вселенной. Возможно, он так и не стал той опорой, на которую надеялась Мэрилин Маккензи. Напоминал скорее скитальца по подвалам, чем осевшего на месте мужчину с чётким планом на будущее. Он не променял бы свой бостонский подвал ни на что.
Это всё была часть плана, — дергая бровями, смеётся молодой человек, — И по-моему он очень даже сработал, — и всё же Эван не сдерживает толики сожаления, морща нос и утыкаясь взглядом в сторону. Он прекрасно понимал, что Шарлотт уже давно не видела в нём горделивый пуп земли с заготовленным бокалом шампанского для каждого, кто считал иначе. Как и сама Уолш не выглядела отсталой выскочкой в глазах Маккензи. Если бы он вернулся в тот вечер с тем, что знал сегодня, обязательно бы зарядил ей «пятёркой» по ладони, наслаждаясь белеющим лицом не ожидавшей такого поворота волшебницы. В конце концов, за столько лет у него не было иного выбора, как научиться ввергать её в полнейшее замешательство. Кто знает, может быть, тогда они не потеряли бы столько времени понапрасну.
Впрочем, едва ли он сожалел обо всех упущенных моментах сейчас. Разве что самую малость проклинал сутки за ограниченное количество часов и обстоятельства, сгущавшиеся над головой непроглядными серыми тучами, предвещавшими шторм. Пора было признать – Эван Маккензи не обладал божественной силой менять окружающую действительность по своей воле. Он смог избежать собственной смерти, опровергнул все предсказания, сделанные на его счёт, но на этом его таланты бросать вызов слову «невозможно» заканчивались. Увы, он ещё не научился излечивать все болезни одним прикосновением. И судя по прогнозам, времени на открытие спящего до сих пор таланта у волшебника не оставалось.
Весомая причина никогда этого не делать, — он продолжает смеяться, словно ничего в этом мире не могло вернуть его в неприглядную реальность. Он не врал, говоря, что рядом с Шарлотт чувствовал себя иначе. Практически, неуязвимым, будто вокруг них стояла толстая прочная стена, прятавшая двух юных волшебников от ночных кошмаров, терпеливо ждавших, стоит только выйти из укрытия.
Он не смеет прерывать короткий спектакль разворачивающейся на каблуке дамочки, не сдерживая грудного смешка, когда мнимый занавес и микрофон падают на сцену. Эван стоит неподвижно с несколько секунд, улыбаясь и наблюдая за тем, как уверенная походка Шарлотт нарушает тишину близ лежащих улиц. Будет забавно, не рассчитай волшебница размаха победного шага и навернись в сугроб в полном одиночестве. И на этой мысли Маккензи дёргается с места, нагоняя горе-актрису.
Даже не сомневайся, — выглядывая из-за её плеча, коротко добавляет молодой человек.
Эван устал молчать. Делить то, что хотел сказать на два, в невнятном порыве сохранить Шарлотт для Питера. Теперь, когда он об этом думал, дружеская солидарность звучала бредом сумасшедшего. Шарлотт не была ни предметом, ни разменной монетой, которую надо было делить. Он не мог заставить её влюбиться в Андерсона, а свою голову – выкинуть всё, что их связывало, в далёкий угол ненужного и лишнего. Эван больше не мог притворяться. Да и не стал бы поступать так с самой Уолш, далёкой от разборок двух друзей за её спиной.
Он должен был поговорить с Питером. Сегодня. Сразу, как проводит волшебницу домой. И будь, что будет. В конце концов, Эван искренне надеялся, что его лучший друг поймёт его. Они ведь столько пережили вместе. Неужели, выбравшая «неправильного» юношу Шарлотт могла стать весомой причиной, чтобы обесценить всё остальное?
Как жаль, что Эвану Маккензи не было суждено узнать ответа на свой вопрос.
Нет, тебе совсем не кажется, — он готов поспорить, если пролезть к нему в горло, там найдётся физически осязаемый ком, являющий себя так скоро, как сознание успевает затрубить тревогу.

・・・I'm running from the flash, but heading straight inside the blast・・・

Эван делает непривычно широкий шаг вперёд и, словно известное лишь ему заклинание, повторяет одну и ту же мысль. Только не Питер. Только не Питер. Ведь причины могут быть любыми! Предвыходной просмотр фильма всей улицей. Чей-то взбесившийся боггарт, перепугавший миссис Андерсон или маму Теодора до трясущихся ладоней. Столько причин, но заразная мысль продолжает пульсировать в висках волшебника, заставляя его идти быстрее, почти срываясь на бег. Он слышит голос Кевина и больше не слышит ничего.
Это забавно. Эван Маккензи никогда не видел это лицо у Кевина, однако готов поставить свою жизнь на то, что узнает его из миллиона других лиц. Всегда одинаковое. На ком бы волшебник его ни видел. Бегающий взгляд. Сбитое дыхание. Бледный, почти измученный вид. И глаза. Неизменно отказывающиеся верить в реальность происходящего глаза. Эвану не требовалось слушать дальнейших объяснений Кевина. Ему даже не нужен был отчёт Трэйси МакМиллан. Переступая через порог ставшего родным дома, он знал – это был Питер.
Всего лишь секунда. Маленькая, едва различимая в потоке замедлившего ход времени секунда, за которую Эван успевает встретиться с умиротворённым лицом своего друга, безжизненно лежащего на полу. Он почти открывает рот, чтобы спросить: «Это конец?» — но замечает едва различимое движение груди. Он дышит. Ещё дышит. И всё то, что Шарлотт Уолш могла увидеть за короткую секунду, пропадает с его лица так быстро, словно у Эвана Маккензи был иммунитет к любого рода эмоциям.
Он видит замешательство Уолш и на автопилоте ловит её за плечи, на случай, если подрагивающие кончики пальцев превратятся в попытку составить Питеру компанию на полу. Маккензи слышит посторонние шаги, быстро уводя Шарлотт и самого себя в сторону.
«Думай быстрее,» — раздаётся громкой ясной командой из вне. [float=right]http://funkyimg.com/i/2P2rb.gif[/float]
С профессором Миддлтоном уже связались? — на мгновение Эван удивляется собственному голосу, словно тот принадлежал совершенно другому человеку, стоящему где-то рядом с ним.
Отправили сову, но он уехал в Шотландию на выходные. Потребуется несколько часов... — остаток фразы теряется где-то в пространстве. Всё, что прибывший колдомедик скажет им уже не поможет. Профессор Миддлтон появится здесь не раньше, чем через пару часов. И то, если им очень повезёт. Только через пару часов будет слишком поздно.
«Можете отправить второе письмо. Сказать, чтобы не торопился. Похороны ещё надо будет организовать,» — звенит в ушах язвительным тоном.
Маккензи выдёргивает палочку из бокового кармана на ремне, отходя в сторону от Шарлотт и делая резкое движение запястьем. Через несколько секунд из подвала доносится грохот, следом за которым в поле зрения появляется небольшой портфель, приземляющийся в руку волшебника.
То есть... вы хотите сказать, что ни один из колдомедиков, знающих с чем имеет дело, — Маккензи чувствует, как способен разогнаться от обвинений до «встретимся в суде» за несколько фраз, но вовремя затыкается.
«Это не поможет,» — с неизменным командным холодом слышится Эвану.
Дориан, — срывается почти шёпотом с губ. Юноша застывает, роняя взгляд на тело друга, выглядящее почти игрушечным, и говорит в разы громче, — Дориан Трэверс. Она в городе?
Да, мы можем... Прошу прощения, а с кем мы вообще разговариваем? Только опекун может, — мужчина в форме не успевает закончить весьма бесполезное знакомство с больничными правилами, прерванный грудным усталым вздохом Маккензи. Спустя секунду перед его лицом предстаёт вырванный из портфеля пергамент.
Дориан Трэверс. Она знает, что делать.
Эван, она разве не начальница отдела ранений от живых существ? — Алексис достаточно встретиться глазами с юношей, — Извини. Майкл, пошли срочную сову!
«Нельзя останавливаться,» — громкое указание заставляет волшебника оглядеться по сторонам. Он смотрит на миссис МакМиллан, рассыпавшую всё возможное перед собой. Переводит взгляд на Алексис, нервно собирающую травы и готовящую всех к трансгрессии вместе с двумя остальными колдомедиками. Внимание выцепляет растерянную Джо.
Джо, у Питера в комнате собрана сумка с одеждой для такого случая. Принеси её, — минус один человек, не знающий, что ему делать.
«Кевин.»
Кевин! — разворачиваясь всем корпусом к, предположительно, тому месту, где должен был находиться парень, он делает шаг навстречу, — Ты сможешь дождаться Дебору здесь и помочь ей добраться до Мунго. Скажешь, что Питеру стало плохо, и он в больнице. Никаких подробностей. Если она начнёт расспрашивать, скажи, что ничего не знаешь. Сможешь это сделать? — короткий холопок по плечу, механическая улыбка, — Спасибо.
Маккензи встаёт в центре комнаты, осматриваясь по сторонам. Слышит бегущие шаги Джозефины. Смотрит напротив себя, заключая, что через секунд тридцать они будут готовы к трансгрессии. Берет сумку из рук младшей сестры-близнеца. Поправляет портфель в своей ладони и наконец ищет глазами Шарлотт, находя её ровно там же, где и оставил. Аккуратно, боясь нарушить её внешний покой, он касается плеча девушки, возвращая лицу едва различимое тепло.
Ты со мной? — глупый вопрос. Бесполезный. Но у него не получается действовать по «протоколу» внутреннего голоса напротив Уолш.
Колдомедики командуют готовность и, в последний раз кивая Кевину, Эван не закрывает глаза, когда освещение делает резкий скачок, а в нос ударяет знакомый запах лекарств. Как раз в момент, когда время возвращается в привычный ритм.

i s   e x a c t l y   w h a t   y o u   g e t
when you can't fully do the math

Как и следовало ожидать, их бросают посреди коридора, оставляя провожать пропадающие за поворотом халаты и больничную тележку прикованным взглядом. Проходит с полминуты, прежде чем Маккензи говорит, что им лучше присесть – ожидание будет небыстрым. Никто не сопротивляется, добровольно падая на пустые скамейки. Да и кто будет проводить ночь пятницы в зале ожидания больницы? Большую часть времени Эван молчит, изредка реагируя на звонкий голос Джозефины, определённо лишний в обилие звуков Мунго.
Маккензи ненавидел больницы, и не только из-за вполне очевидных причин. В больницах всегда было шумно. И даже когда остальным казалось, что ледяные коридоры утонули в кромешной тишине, Эван чувствовал себя так, словно находился на людной улице в период праздничных ярмарок. Из каждого угла были слышны возгласы, детский плач, редкий смех. Боковое зрение улавливало тени, ускользающие подолы мантий. И чем дольше они сидели, тем сильнее начинала раскалываться его голова.
О, Мерлин, я вас нашла! — от внезапности «живого» голоса, Эван одергивает ладонь от руки Шарлотт и поднимается с места, — Что... что произошло? Он жив? Где он? Я-я-я не должна была уходить из дома. Господи, — широким шагом Маккензи настигает заговаривающуюся миссис Андерсон, ловя женщину за плечи и настойчиво смотря ей в глаза.
Дебора, — повторяет он несколько раз с разными интонациями, — Он сейчас в реанимации. К нам ещё никто не выходил. Думаю, это хороший знак, — хмурясь, медленно и негромко продолжает Эван и в следующее мгновение ловит принимающуюся рыдать женщину в объятья, не понимая ничего из произнесённого ей.
Цикл повторяется снова. Голова Эвана больше не болит. Эван, вообще, больше не имеет права на неуют, боль, эмоции. Подобно послушной машине он усаживает женщину на скамью, приносит ей воды и отвечает на бессмысленные вопросы такими же бессмысленными ответами. Всё будет хорошо. Они обязательно скажут, когда им будет что сказать. Вы не виноваты. Это простая случайность. В какой-то момент женщина встаёт, отходя к окну, и вновь принимается рыдать.
Как так вышло, Эван? Почему он был один? — почти шёпотом.
Почему он был один? Проклятый вопрос звенит в ушах, застревая на повторе. Панически Эван пытается найти хоть что-то, способное объяснить, но лишь приходит в тупик.
Господи, из-за меня теперь Питер, — всхлип, — Почему я оставила его одного?
Маккензи хмурится. Почти перестаёт дышать.
Дебби, — он произносит имя женщины, чувствуя укол в подреберье, — Ты не могла знать, что я задержусь. Ты не виновата, — странным образом лицо миссис Андерсон становится чуть спокойней.
Я должна была предвидеть, что со всеми проблемами на работе...
Я... я не был на работе, — стараясь не замечать стягивающее в солнечном сплетении чувство, — Я был с Шарлотт. Мы возвращались домой, когда увидели, что свет в доме горел и... — он готов поклясться, что видит, как и без того опущенные уголки губ женщины падают ещё ниже.
Она собирается спросить что-то ещё, но стук каблуков заставляет всех присутствующих обернуться к источнику.
Миссис Андерсон. Дориан Трэвэрс. Хорошие новости, — разряженный воздух в комнате в один миг становится привычным. Эван переглядывается коротким приветствием с женщиной в рабочей форме и неспешно отходит за спину миссис Андерсон. Неподвижно он слушает короткий пересказ, изредка поглядывая на двух сестёр. В какой-то момент он перестаёт следить за временем и передвижениями людей по периметру комнаты ожидания. Маккензи приходит в себя, когда вновь слышит голос Дебби, обращающийся непосредственно к нему.
Эван, думаю отсюда я справлюсь сама. К Питеру всё равно пока не пускают не членов семьи. Было бы неплохо, если бы ты отвёл их домой. Им не за чем здесь сидеть, а я, если что, обращусь к Трэйси или её дочери.
Вы уверены, что–
Ты уже сделал всё, что мог.
Конечно, Дебора, — призрачная улыбка, — Я отведу девочек, — Эван не обращает внимания на собственные мысли, с неизменной послушностью возвращаясь к близнецам, — Думаю, всё, что от нас требовалось, мы сделали, — пытаясь звучать непринуждённо, улыбается юноша, — К Питеру можно будет завтра утром, а Дебора, кажется, хочет побыть одна со своим сыном. Пойдём? — Маккензи чинно дожидается, пока девушки попрощаются с матерью общего друга и торопится покинуть больницу, стоит им вернуться.
Попросите его воспроизвести события от больницы до их общей улицы – он не вспомнит. Словно в полудрёме волшебник доводит сестёр Уолш до их дома, едва различимо улыбается Шарлотт, желая спокойной ночи, и идёт обратно. В дом Андерсенов. Эван даже не уверен, что возвращается туда пешком, а не срывается на бег. Громкий хлопок двери возвращает его в сознание. В реальность, где Питер Андерсон мог умереть по его вине. Потому что ему захотелось поиграть в парня «нарушающего правила». Потому что он предпочёл провести свой вечер с Шарлотт, вместо того чтобы вернуться туда, где его ждали. Где он был жизненно нужен. Дебора была права, смотря на него так, словно он худшее, что могло случиться с её сыном. Поменяйся они местами – Питер никогда бы с ним так не поступил. Он бы всё отдал, чтобы поменяться с ним местами. Но Эван Маккензи не был вершителем судеб. Он был бессильным мальчишкой. Никем. И это злило его больше всего на свете.
Поднимаясь с пола прихожей, он почти ничего не видит. Бестолково растирает поток ждавших слишком долго слёз, поднимая волшебную палочку в воздух и убирая бардак, оставленный впопыхах. Усталым шагом плетётся вниз, роняет портфель в углу и шепчет «репаро» на сбитые по пути рамки для фотографий. С раздражением юноша сбрасывает с себя одежду, будто последняя была пропитана чем-то гадким, и пропадает в душе. Значительно успокоившись, он наскоро вытирается, перекидывает полотенце через плечо, толкает дверь...
Бл-! — красноречивая реакция теряется за хлопком двери, — Шарлотт! Ты хочешь, чтобы у меня сердце остановилось?! — вырывается криком отчаяния. Быстрым движением Маккензи оборачивает единственную тряпку, имеющуюся в его арсенале, вокруг пояса и делает вторую попытку выйти наружу. Непроизвольный смешок. Наверное, стоит ей рассказать, что увиденного – не развидеть. Впрочем, страус-Шарлотт, спрятавшийся в подушке, выглядит слишком мило, чтобы издеваться над ней больше, чем вышло непроизвольно.
Мне кажется или я тебя уже предупреждал, что если ты не научишься стучаться, когда-нибудь ты об этом пожалеешь, — продолжая посмеиваться, курсирует к шкафу Маккензи, — Советую, продолжать так сидеть, — скрип выдвинутой полки, — Хотя, кто тебя знает, может, ты у нас скрытая извращенка, раз караулишь людей под дверью душа, —  впрочем, по шороху можно понять – если она решит убрать подушку сейчас, бежать ему будет некуда. Он и не станет. Маккензи бы не прятался и на этот раз, если бы не получил сердечный приступ вместе с испуганным лицом девушки.
Знаешь, могла бы просто попросить, а не подкрадываться, — думаете, он издевается? Правильно думаете, — Можешь убирать. Никаких голых мужчин на горизонте, — не сдерживая смеха, Эван отодвигает подушку от лица Уолш и непроизвольно улыбается, встречаясь с багровеющей Шарлотт. Действительно, одетый в пижамные штаны и майку.
И вот опять. Стоит ей появиться – мир странным образом заставляет забыть всё, что происходит за стенами дома. Но на этот раз совсем ненадолго. Теряя задорные экспрессии, Эван присаживается на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и беспокойно смотрит девушке в глаза.
Шарлотт, всё в порядке? — он, кажется, не устанет задавать ей глупые вопросы сегодня? По крайней мере, он не страдал этим один. Маккензи хмурится. Хмыкает и не сдерживает ни единой красноречивой эмоции, описывающей все его мысли о бестолковости вопроса без единого слова.
Разумеется, дай только кину тебе простыню в угол похолодней, — поднимаясь в полный рост, он качает головой и бросает подушку на место через голову Уолш, — Ты совсем дурная? Кровать, по-моему, достаточно широкая, — задирая одну бровь, Маккензи тыкает в сторону двух подушек, — И в отличие от тебя я не веду себя... неприлично, — с интонацией осуждающей учительницы, начинает юноша, видит невнятную попытку всё же найти самый холодный угол на полу и буквально сжигает её глазами, — Уолш! Ты можешь лечь в чёртову кровать? Или самому пойти на пол, чтобы ты передумала там спать? — вздох всех тяжестей мира. Эван курсирует в сторону ванной, закрывает дверь, тянется к оставленной на кресле волшебной палочке и гасит большую часть света, оставляя прикроватный ночник. С молчаливо-красноречивым выражением лица он подходит к постели, изображает гримасу того-самого-маньяка, которого, видимо, девушка боялась и уже спокойней падает на край матраса, аккуратно залезая под одеяло.
Мерлин, ты ещё упади с неё, — усталый смех. Смотря на девичьи попытки занять минимальное количества места, Эван поворачивается к ней корпусом и настойчиво подтягивает Уолш на худо-бедно середину кровати, — Какая же ты дурная, — но на этот раз смех гаснет быстрее, чем в предыдущие. Вытаскивая руку из под одеяла, Эван осторожно убирает светлые пряди волос с её лица, дергает кончиками губ и останавливает ладонь на щеке, — Никогда больше не задавай таких глупых вопросов – ты всегда можешь приходить сюда... куда угодно, где бы я ни был. Я рад, что ты здесь, Шарлотт. Знаешь, когда ты рядом, мир не выглядит таким... — шепчет Маккензи, выдерживая паузу, — Пугающим. А я чувствую себя как угодно, но не храбрым сегодня, — он находит её ладонь, целует тыльную часть и утыкается в подушку, смотря на неё исподлобья, будто нашкодившее животное, которое боится, что его прогонят спать на коврик.
В моменты, когда мир разваливался на части, Эван предпочитал оставаться один – люди зачастую делали только хуже. Но с Шарлотт всегда было иначе. На балконе в день рождения Питера. На Барбадосе. Сейчас. Она могла ничего не говорить. Словно на ментальном уровне он чувствовал – она здесь, рядом, она понимает. И этого было достаточно, чтобы переждать маленький конец света, дождавшись следующего утра.

13

Маленькая Чарли ничего не боялась. Она лезла на рожон, с рыком бежала даже на отца, упираясь ногами в колени, живот, а достав до волос, делая фирменную чесотку, которой он сам её научил в своё время. Уолш всегда говорила, что думала – ей могла не понравится дурацкая книжка Тео, потому что она не понимала ни слова из неё. Наоборот, с восхищением смотреть на новую метлу Фи, которую ей подарил дядя Феликс на день рождения, и надеется, что на следующий год он преподнесет и ей такую же. Шарлотт была искренним ребенком, который, по сути, не столкнулся ни с одной серьёзной проблемой в своей жизни. Потому что все те мелочи, которые она могла посчитать таковыми, блекли на фоне того, что происходило с её близкими и друзьями. Эстер не могла пожаловаться на жизнь; и не смела бы, даже если бы сам оборотень решил оставить ей подарок в качестве нескольких укусов на шее.

Эй, вы не видели Питера? — звонкий голос, раскатывающийся между компанией друзей, что в отрицании мотнули головой, — Мама сказала, что уже пять пятнадцать, а он должен был подойти ровно в пять! — негодует топающая на месте девочка, собирая руки в кулаки и хмуро оглядывая улицу.
Ты его ничем не обижала?
Да уж, иногда ты как скажешь...
Ничего, встретитесь завтра, не беда же.
Ничего я не обижала его! И не сказала ничего плохого, наоборот, он был рад, когда я позвала его, — с недовольством продолжает бубнить Уолш, теребя край футболки, — Мы должны были посмотреть картинки с драконами, но он всё ещё не пришёл! — тяжелая книжка, которую Чарли не рискнула нести в руках, чтобы не запачкать, покоилась всё это время в портфеле за спиной. Недолго пришлось уговаривать родителей в книжкой лавке, когда огромный томик чуть ли не свалился с полки, стоило только подпрыгнуть, чтобы вытащить его за корешок. Уолш начинает двигаться в сторону дома Андерсона, махнув рукой всем остальным, — Пойду искать его! Не верю, что он мог забыть!
Питер Андерсон был её другом. Мальчишка пусть и меньше проводил времени на улице, в отличие от всех детей, но Шарлотт не нужно было причины для того, чтобы завалиться на порог его дома. Если у него не было настроения, не беда – она была готова посидеть с ним на заднем дворе дома, попивая лимонад, который им приготовила его мать. А слушать истории его отца? Конечно, они не могли сравняться с теми, которые рассказывал ей собственный папа, но тем не менее, ей нравилось проводить время с другом. И то, что он не пришёл на встречу?! Она не могла поверить в то, что он даже не предупредил её!
Мог бы сказать, если ему было не интересно со мной, — бубнит она себе под нос, останавливаясь у двери. Постучавшись, она ждёт, сжимая в ладонях книгу, которую успела по пути вытащить из своего маленького портфеля. И стоит замочной скважине звякнуть, Эстер тут же дёргает подбородком наверх, здороваясь с мамой Питера, и словно в доказательство о своих намерениях суёт в руки ей свою книжку.
Питер? Я думала, он с тобой – он ушёл ещё с полчаса назад, — удивлённый взгляд женщины заставляет Уолш дёрнуться в сторону. Уж что-что, а подставлять мальчишку ей точно не хотелось!
Я шучу, миссис Андерсон! Конечно я знаю, где он. Просто мы играем в прятки, и мне нужно притвориться, словно Пит умеет хорошо прятаться, — девочка звонко смеётся, перенимая томик обратно, и держа его двумя руками, быстро, стараясь перескочить через одну ступеньку, сбегает с лестницы оставляя Дебору стоять на пороге в полном одиночестве. Врать Чарли тоже хорошо умела, пусть и редко пользовалась этими способностями – всё же обманывать людей ей не очень нравилось. Только тогда, когда это было ну очень необходимо. Например, сейчас.
Она бредёт по улице с задумчивым взглядом, смотря себе под ноги, но сразу же поднимает голову заслышав детские голоса. Трое мальчишек. Нет, четверо.
«Кто они такие?» — спрашивает саму себя Чарли, сходя с асфальта и идя по газону зелёной зоны, участка, который никому не принадлежал. Иногда они использовали его в качестве футбольного поля или играя в другие детские игры. Этих детей Чарли не видела; в конце концов, обычно редко кто забредал сюда зная, что за компания здесь уже водится.
...Что, побежишь к своей мамочке? Давай, она ведь живёт здесь совсем недалеко!
Так его, Джим!
Не думал, что ты такая нюня, Андерсон. Кажется, нужно преподать тебе урок.
Питер! — громко кричит Уолш, подбегая ближе и вставая рядом с мальчишкой. Она освобождает одну руку, касаясь его плеча. Он не плакал; да и в общем-то, не сказать, что выглядел очень сильно испуганным, хотя, светловолосая была уверена – стоять перед тремя мальчишками и не сделать попытку дать дёру многого стоит, — Чего вам надо? Уходите, это не ваша улица.
А ты кто? Ты что, защищаешь его? — стоящий во главе мальчик усмехается, сложив руки на груди. Он был на голову выше её, и скорее всего, старше, но вряд ли возраста Фионны. Как бы она сейчас пригодилась им здесь! Старшая сестра могла выглядеть устрашающе в нужный час, и иногда даже Уолш вжимала шею в плечи, лишь бы не получить затрещину от юной волшебницы, — Или ты его мамочка?
Заткнись, — шипит она сквозь зубы и делает шаг вперёд, но останавливается, почувствовав, как сильно Андерсон сжал её локоть. Девочка разворачивается в пол-оборота, дёрнув бровями в удивлении вверх, — Пит, ты чего?
Не надо, Чарли... Их... Их много, — он молчит мгновение, а затем добавляет, — Я сам.
Сам, сам... Да ты ничего не сделаешь сам, Питер! — но вместо того, чтобы вкладывать в свои слова обиду, она весело улыбается, добавляя, — Мы ведь друзья, Пит. Тебе ничего не надо делать самому.
Эй, долго вы будете болтать? А может быть вы ещё прямо здесь поцелуетесь? — мальчишки начинают сюсюкаться и улюлюкать, отчего Уолш разворачивается обратно к ним лицом, делая шаг вперёд.
Лови! — громко кричит она мальчику напротив, и бросает свою книгу вперёд. А стоит ему выпрямить свои руки, чтобы занять ладони чем-то получше собственных локтей, Чарли приподнимаясь на цыпочки в прыжке даёт ему в лицо кулаком.
Хрясь.
А-а-а-а-а!! — кричит дурак, роняя книгу на землю, отчего она раскрывается, — Ты что творишь!
Ну, кого ещё ударить? — Шарлотт умела драться. Она дралась дома с Джозефиной, когда им было не поделить какую-то вещь, Чарли могла подраться с Тео из-за вселенской обиды на какую-то глупость. Папа сказал дочери, пока мама не слышала их разговора, куда правильно бить и что делать в случаях, когда маленькие мальчики обижают её; что же, если бы он видел её – то точно не разочаровался. Чарли быстро нагибается, поднимая свою книжку, складывая её обратно и с размаху бьёт по филейной части главаря, заставляя его уже перестать хвататься за нос, но ещё и опустить руку вниз. Видимо, она выглядела настолько устрашающей, что двое остальных не рискнули сделать шаг навстречу, и того лучше – пустились на самотёк.
Ну вот! А ты говоришь сам, да сам, — упираясь руками в бока произносит девочка, развернувшись к Питеру. Она передразнивает его удивлённый взгляд, — Ты опоздал!
В смысле?
Опоздал больше, чем на пятнадцать минут! Пойдём, нам ещё книжку с драконами рассматривать, — и без дополнительных объяснений, Чарли лишь протягивает руку своему другу. Она ещё не один раз напомнит Андерсону о том, что помогла ему однажды, но лишь для того, чтобы он понял – иногда можно попросить помощи. Потому, что они были друзьями.


i know that it's a waste of time chasing in the dark,
. . . . . but keep me in your clouded minds . . . . .
till time ignites a spark

Она не сразу понимает, как оказалась в другом месте, и только когда шестеренки заработали, вспомнила, что Эван аккуратно отвёл её в сторону. Вокруг происходил какой-то дурдом – все громко говорили, что-то делали, и она слышала отчётливый топот туда-сюда. Сама же Уолш вновь посмотрела на молодого юношу, лежащего на полу и подающего еле заметные признаки жизни. Она знала, что так могло получиться; они все знали, но все слепо верили, что с Питером будет хорошо. Или так делала только Шарлотт Уолш, всё ещё не ступавшая сквозь большие проблемы на своём жизненном пути?
Она пропускает все имена, фразы, какие-то детали; однако довольно быстро кивает головой, стоит рядом появиться Маккензи. Конечно она пойдёт. Дело было не в том, что Питер сделал бы для неё тоже самое – ей нужно было быть рядом с другом в трудный час. Перехватывая его локоть, она вжимается лицом в рукав ещё слегка мокрого от снега пальто. А оказавшись в святом Мунго, вновь понимает, насколько всё происходящее – реально. И это уже не тот детский сад, в котором они жили когда-то давно. Там, где можно было найти решение любой проблемы, какой бы глобальной она не была.
Фоном она слушает голос младшей сестры, лишь изредка кивая головой или как-то реагируя. Они сидят рядом на одной скамье, и стоит Эвану аккуратно взять её за руку, как Чарли сжимает пальцы, словно он был её последней надеждой на спокойный вечер. Отчасти, так и было... Если бы не Маккензи.
Уолш поднимает на него взгляд, теперь имея возможность прокрутить в голове всё то, что произошло в доме у Андерсонов. Он был уверен в том, что делал и что спрашивал, не терял ни одной секунды. За то короткое время, сколько они находились в гостиной, произошло невероятно много вещей; и он смог сам всё сделать.
Ты молодец, — шепчет она, лишь аккуратно дёрнув его пальцы на себя в один момент. Она знала, что он мог считать иначе; потому что как бы она не хотела, но и сама Уолш возвращалась к моменту, «а что если бы...» И пусть она не жалела ни об одной проведенной вместе секунде, однако, от этого её сердце не переставало сжиматься так, словно сдави ещё сильнее – и оно разорвётся на много маленьких деталей.
Неожиданно она хмурит брови, стоит его руке дёрнуться в сторону, но и сама Чарли быстро переводит взгляд на появившуюся в фойе женщину. Миссис Андерсон словно постарела на десяток лет, и сейчас её вид явно не отправлял гриффиндорку в воспоминание пятнадцатилетней давности. Ей было жалко маму Питера. И смотря на то, как она вжималась в Эвана, не смея сдерживать слёз, Шарлотт согнулась над своими коленями, уставившись в пол не в силах придумать хоть что-то, что она могла бы сделать.
Но не заметить, как Дебора отреагировала на слова американца? Её словно подменили, где в одну секунду из второго сына в качестве Маккензи она увидела предателя, который не выполнил одной единственной просьбы. И всё же, это отходит на второй план, потому что сначала голова трубил абсолютно другую мысль – Питер стабилен. Всё хорошо.
«Он выкарабкается. Всё будет хорошо.» — эта мысль уже не так стабильна, как прежде, но вновь и вновь она прокручивает эти слова в голове. Она аккуратно прощается с мамой Пита, сообщая о том, что обязательно придёт навестить его завтра и не может понять, рада ли Дебора её словам. Что она думает теперь? Будет ли винить саму Шарлотт, что та не оказалась близко к другу в момент, когда так нужна была? Ему нужен был хоть кто-то... Кто-нибудь. Краем глаза смотрит на врача, который помог другу, пусть не прийти в себя, но всё же не выйти за пределы мира. Вновь привычное движение к его локтю и знакомые дома на одну улицу. Шарлотт бросает взгляд на окна Андерсонов – там всё ещё горел свет, наверное, Кевин забыл выключить после того, как встретил ни о чём не подозревающую Дебору. Однако, они идут дальше и останавливаясь на пороге дома Уолшей, не смеют задерживаться – Джо тащит Чарли в дом прежде, чем та успевает что-то сказать, и поэтому она лишь кидает быстрые слова прощания Эвану.
Их отпускают буквально спустя пять минут разговоров – выглядящие слишком устало, измотанные на ночь глядя, и это ещё с тем фактом, что как часы завтра нужно подняться рано хотя бы одной из них, или кто-то подумал, что рабочую смену отменят без предупреждений?
Шарлотт первая входит в комнату, потянув толстовку Маккензи за нижний край, и кладя её на свою кровать. Буквально рухнув на неё же, она сразу вытаскивает из под подушки свою пижаму.
Я знаю, что это явно не то, что ты хотела бы обсудить, но раз с Питером всё хорошо, мы можем отвлечься на пару... Других вещей? — наконец, голос подаёт сестра-близнец, отчего Шарлотт поднимает на неё взгляд качнув головой, то ли давая команду говорить, то ли не слишком то желая поддержать разговор, — Например, почему ты в моём платье, и я буду проклята, если не замечу ту косметику, которой ты пользуешься раз в столетия, — будь проклята Джо, которая спрашивала не потому, что злилась. Уолш в этот момент, пока светловолосая говорила, как раз стянула платье, кидая его рядом с собой, и попутно убирая волосы в высокий пучок.
Не вижу проблемы – мне нравится это платье и я захотела накраситься. Ещё вопросы? — и кажется она только что обрекла себя на смерть.
Если ты думаешь, что я не замечу, как вы держались за руку с Эваном... И всё ещё его толстовка или ты ошиблась размером, когда пошла в магазин?
Я переживала, Джо, ты что не заметила, что наш друг только что чуть не откинул коньки? И Мерлин, мне было холодно, что, люли не мёрзнут?!
Хм, конечно... — на мгновение она замолкает, и Уолш уже думает, что проблема миновала. Переодевшись, она залезает под одеяло, укладываясь на спину, не слишком сильно обращая внимание на шуршание со стороны волшебницы, а зря. Ведь гриффиндорка снова подаёт голос, но при этом, махнув перед рукой каким-то письмом, — Не знаешь, по какой причине мне прислали письмо с просьбой оценить сервис какой-то винодельни? «Уважаемая мисс Джозефина Уолш, мы рады, что вы присутствовали...»[float=left]http://funkyimg.com/i/2PchZ.gif[/float]
Мерлин, да я была там с Эваном! — громче обычного произносит Шарлотт, вновь усаживаясь на кровати, смотря на девушку волком, — Я хотела извиниться перед ним, и мне пришла в голову глупая идея.
Так, к глупой идее мы вернемся позже. Так сразу и надо было! — хлопнув в ладони, Джо подскакивает на месте от радости, — Между вами что-то было?
Ме-ерлин, — взвыла драконолог, — Ты издеваешься?!
Ты не ответила.
Мы поцеловались.
Что-о?! И как это было? Только поцелуй? — Чарли была готова закрыть уши руками, и пожалеть сто раз о том, что она не сделала вид что спит раньше положенного времени. И всё же, укладывается обратно, развернувшись к ней спиной, — Да ты шутишь! Нет, нет, ты так просто не отделаешься от меня!
Джо, отвали!
Не отвалю! — отвечают ей резво, отчего она удерживается, чтобы вновь не издать звук умирающего животного. Шелест. Топанье.
Ты что! — придавленная весом сестры, Шарлотт вскакивает с места, — Не знаю, что в твоей голове, но мне завтра рано на работу! — волшебница быстро сдёргивает со стула тёплый халат и накидывает его на плечи.
Куда ты?
Писать вместе с Эваном мемуары для тебя! Иногда ты просто сходишь с ума! — и под эти слова она рывком тянет на себя дверь и хлопает, быстро сбегая по ступеням и выходит в кроссовках из дома раньше, чем кто-либо успевает спуститься вслед за ней. Видимо, потрать она время на куртку с шапкой – и один известный каппа унёс бы её обратно, продолжая спрашивать дурацкие вопросы, на которые светловолосая абсолютно не хотела отвечать ей.
На деле, ей не хотелось ничем делиться с сестрой по той простой причине, что то короткое мгновение, в которое Эван Маккензи заставил её сердце биться сильнее обычного, тот миг, когда его губы прижимались к её собственным, и широкие улыбки друг друга, короткий смех – всё это хотелось оставить между ними хотя бы на немного, не передавая общественности. Даже собственной сестре.
Она срывается с места, чувствуя, как набирает ногами в ботинки снег. Обхватив себя ладонями и вжав шею в воротник халата, семеня ногами она, действительно, добралась до дома Андерсонов. Вновь оказавшись на перед порогом второй раз раз вечер, Уолш тяжело выдохнула, оглянувшись по сторонам. Почему она здесь? Ноги несли её не к дому МакМилланов, где для такого была пустая комната Теодора, и даже не воспользовалась трансгрессией, чтобы, в итоге, оказаться у лучшего друга и своей сестры в гостях. В конце концов, из разговора матери она поняла, что никто из них не был в курсе того, что произошло; может оно и к лучшему? Больше не тратя времени на размышление, светловолосая толкает дверь, которая поддаётся без особой сложности.
Кто-нибудь? — негромко спрашивает она, на мгновение даже подумав, что сейчас услышит топот с верхних этажей и увидит перед собой Питера. Но ни миссис Андерсон, ни Маккензи не вышли к ней, отчего быстро стянув намокшие кеды, Шарлотт стряхивает снежинки с халата, и двигается в сторону подвала – в конце концов, Эван был единственным жителем этого дома на этот момент, а с учетом того, что его не оказалось ни на кухне, ни где в других комнатах на первом этаже, возможно, он уже лёг спать после такого тяжелого дня.
Тихий шелест воды даёт понять, что волшебник мог умываться перед сном. Шарлотт задумывается на мгновение, подождать его здесь или всё же наверху, но вновь не размышляет слишком долго и двигается в сторону его кровати, усаживаясь на край. Гриффиндорка сначала мнёт и разглаживает свою штанину, а затем оглянувшись тянется за подушкой в изголовье кровати. Сложив вместе ноги и положив на подушку ладони, несколько раз светловолосая задумчиво хлопает по ней, стараясь отвлечь себя от разговоров, благодаря которым она вообще оказалась здесь. Не слишком ли это странно? С другой стороны, ей не хочется думать об этом; Чарли, действительно, слишком устала за этот вечер от всех эмоций, которые наполняли её и давно вышли за пределы чаши.
Эван, я... — стоит щелчку открывающейся двери отвлечь её, как она переводит взгляд вперёд уже начиная говорить, предупреждая, что оказалась здесь, как видит то, что не слишком-то ожидала увидеть... — Мерлин! — каждый кричал своё, но девушка с размаху утыкается лицом в подушку, — Извини! — её голос слышится глухо, — Извини, я не хотела тебя пугать! — и, видимо, видеть то, что никто не планировал ей показывать. А ведь увиденного и правда не развидеть, и от этой мысли она рдеет ещё сильнее под насмехающийся голос Маккензи. Не поднимая головы, она дополнительно сильнее сжимает веки, но поворачивает голову так, чтобы иметь возможность дышать не шампунем и парфюмом американца, впитанные в наволочку:
И что, постучавшись, ты бы ответил мне?! Кто же выходит в чём мать родила, когда... — она задыхается, понимая, что её аргументы не могут звучать правдоподобно, — Всё, замолчи и оденься, — волшебница вновь возвращает лицо в подушку, бубня последнее себе под нос. Уолш ждёт до последнего, пока ей не дают команду поднимать лицо и в итоге, вновь имея возможность видеть, уставляется взглядом в полностью одетого юношу, — Извини, — лишь неловко бубнит она себе под нос, прекрасно понимая, что скорее доставила ему больше удовольствия от своей выходки, пусть и с секундным выпрыгиванием сердца из груди. Выпуская подушку из рук словно своё единственное спасение, англичанка сжимает ладони на своих коленях, уткнувшись в них взглядом.
А? Да, я... — она вздыхает, быстро дёрнув и опустив уголки губ, — Джо свела меня с ума своими вопросами, дома шумно и мне еле повезло улизнуть, и кажется, никто не думает о необходимости спать, — подняв на него взгляд, Шарлотт неловко тупит взглядом, убирая выбившиеся из пучка волосы за уши, — Я подумала, может, я смогу поспать здесь? На полу? — просьба не кажется ей сумасшедшей, но лицо Маккензи делает всё в точности наоборот, реагируя так, словно она снова ударила его по лицу, только теперь он был куда больше возмущен, — Но Эван! — бесполезно. Слова про неприличия вновь вызывают лишь свежий румянец, который только-только начал проходить, — Я не хочу занимать твоё место, я... Мне просто нужно одеяло и подушка вот тут! — всё ещё, словно горох об стену, который начинает ещё драться в ответ, решая, что лучшая защита это нападения, пугая её возможностью оказаться на полу, однако, вовсе не ей. Она соглашается только от мысли, что если Маккензи сказал, то обязательно из вредности будет находиться в горизонтальном положении на уровень ниже самой Уолш, а этого она абсолютно не хотела. Хмурясь, она тянет с плеч халат, складывая его по ту сторону, куда в итоге отправилась укладываться. Несколько раз поёрзав, и, практически стекая на самый край, она совсем не ожидает того, что и это будет кого-то не устраивать!
Мерлин, Маккензи! Я ведь лежу, что ты... Эван! — то ли смеясь от безысходности, то ли злясь на саму себя и волшебника вдобавок, она противится первые секунды от того, чтобы оказаться дальше от своего заветного края кровати, — Ты просто невыносим, — но от этого возникает только больше вопросов, по какой причине она оказалась именно в его подвале, а не где-то ещё, тем более, с тем фактом, что в её комнате была всего-лишь безумная Джозефина, — Сам дурной, — как и дурачок, так и дурной. Разворачиваясь к нему лицом, Шарлотт подкладывает руку под свою подушку, в полу-тьме смотря на лицо юноши. Недолго играет молчание между ними, и со слов Эвана её сердце начинает биться только сильнее, пусть и находит своё собственное успокоение.
Тогда я буду рядом, — Уолш хочет добавить, что до того момента, пока он не почувствует себя храбрее, но замолкает быстрее; потому что ей хочется задержаться с ним куда дольше, чем если бы помогла ему выполнить какое-то условие, — И буду рядом всегда, когда буду нужна тебе, — негромко добавляет она, словно заклиная собственные слова. Эстер закрывает глаза, и быстрее обычного проваливается в сон, в какой-то момент всё же оказавшись даже дальше, чем середина кровати по направлению к Маккензи, утыкаясь в него лицом. Возможно, волшебница хотела или могла бы сказать ему что-то ещё, прежде, чем уснуть, но чувствовала слишком сильное чувство умиротворение от его слов, действий и убеждений. И не смотря на переживания на Питера, она понимала, что сможет справиться с этим – до того момента, пока рядом будет Эван Маккензи, Шарлотт сможет справиться со всем.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » closed » before it falls apart