luminous beings are we, not this crude matter

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » flashback » take me back to the night we met


take me back to the night we met

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

http://funkyimg.com/i/2NLXX.png
take me back to the night we met
Séarlait Walsh & Evan Mackenzie
Конец марта – середина апреля 2029 года; Бостон, Англия.
http://funkyimg.com/i/2NLXW.png

2

к о н е ц   м а р т а   2 0 2 9

Если бы не надежда, он бы никогда сюда не вернулся. Уж точно не живым. Прислушайся Эван к подсчётам и графикам теории вероятности, отказывавшейся быть на его стороне, вверь свою жизнь в руки здравого смысла, ставшая родной улица на два дома потеряла бы двух волшебников разом. Логика твердила: он не должен был найти то, что искал; не должен был выбраться ни из штормов, ни из африканского плена. Если бы мироздание подчинялось логике, он бы закончил свои поиски где-нибудь в феврале. Быть может, прозаично попал в кораблекрушение в предверии середины месяца. Но у Вселенной всегда были проблемы со связностью событий. И мальчик, настойчиво противившийся верить приговору «невозможно», в очередной раз выиграл пари у высших сил.
Со стороны могло показаться – он вовсе не изменился. То же чёрное пальто, та же не чувствовавшая своих габаритов размашистая походка, однако достаточно было присмотреться, пережитые два месяца въелись в кожу грязными пятнами загара, россыпью ссадин на лице, ладонях, прорезавшимися скулами и усталостью во взгляде.
Он так хотел вернуться. Представлял, как ступит на небольшое крыльцо, вслушиваясь в такой знакомый и родной скрип дерева, увидит очертания фигур в окне и ворвётся внутрь без стука и предупреждения. Но загнанный в лабиринт условий собственного сознания, Эван не мог взять обратный билет просто так. Не мог развернуться на сто восемьдесят, смирившись с поражением, с клеймом «невозможного», со смертью собственного друга. Он не мог вернуться ни с чем до тех пор, пока Питер ещё дышал. Иначе Эван Маккензи стал бы последним человеком, расписавшимся в смертном приговоре Питера Андерсона.
Он столько раз представлял каким будет его возвращение. Зачем? Ведь сколько бы версий реальности Эван ни проигрывал в безопасности собственных мыслей, он не приблизился к финальному результату ни на йоту.
Нет.
Забавно. Чёртово слово в один слог смогло сделать с ним то, с чем не справились ни удары по лицу, ни страх быть похороненным под тоннами воды. Ничего не звучало так безнадежно, как полный то ли раздражения, то ли издевки отказ Деборы, смотревшей на Эвана так, словно тот сошёл с ума. Вполне возможно, потому что чувствовал себя Маккензи не лучше несчастных, связанных рукам и ногам белой рубашкой.
Пора отпустить его. Пора смириться. Перестать мучать, ведь её сын – его друг – пережил слишком много. И посреди всех этих «пора» Маккензи едва сдерживал тактичный вопрос: «Может, пора бы задушить его собственными руками?» Раз едва живое тело Питера Андерсона не могло перенести ещё одной попытки повернуть стрелки судьбы в противоположном направлении. Раз ждать заветной даты с правого боку могильной плиты было всяким лучше, чем пробовать не выбивать его так скоро. Кто знает, может, ей было жалко потраченных денег на гроб и подготовленное место на кладбище? Он бы не удивился, получив пару положительных кивков на животрепещущие вопросы. 
И всё же волшебник промолчал. Прожевав ком горечи, гнева и обречённости, беззвучно Эван развернулся в сторону выгода. Сколько бы он ни надеялся на одобрение, нужным оно не было. Сколько бы ни верил в то, что сегодня худшее останется позади, у него были силы выстоять катаклизм куда больших масштабов. Наверное, он бы вытерпел всё, прикусив себе язык, если бы Вселенной вдруг не приспичило заставить его говорить.

so why do we keep up this charade
how do we tell apart the time to leave from the time to wait?
if it can't be my design
tell me where do we draw the line?

Эван, ты ведёшь себя, как капризный ребёнок! Это мой сын, и мне решать, что для него лучше! — жаль, никто не скажет ей – зря пытается, лишний раз сотрясая и без того разряженный воздух.
Волшебник идёт в сторону выхода размашистым шагом и практически не слышит её, переключая внимание на ритмичные удары ботинок по полу. Будь его воля – зажал бы уши, только вряд ли Вильгельмина, прощающаяся с женщиной на кухне вежливым кивком, оценит разгон от мужчины до вступающего в пубертатный период мальчишку за полсекунды. Да и что это изменит? В конце концов, даже у Эвана Маккензи не был бесконечный запас воздуха в лёгких. Растрачивать последний на гневную тираду казалось ужасным расточительством.
Миссис Андерсон выкрикивает его имя ещё несколько раз, сопровождая последнее приказами закончить разговор.
Я всё сказал, — юноша останавливается на долю секунды, будто прикидывая с какой силой надо толкнуть дверь, чтобы желание сломать что-нибудь пропало уже на улице, и в следующий миг дергает ручку одним рывком.
По периметру улицы разносится отчётливый удар по чему-то твёрдому, одновременно мягкому, но однозначно оказывающему сопротивление Маккензи, чьи желания вертятся вокруг лаконичного «прочь отсюда». Ему требуется несколько невероятно долгих мгновений, чтобы определить причину смазанного театрального выхода. Но стоит проследить за испуганными взглядами собравшихся на спектакль зрителей, переиграть болезненно знакомый звук, – лучше бы он никогда не трогал эту чёртову дверь.
О, М-Мерлин, — весь гнев, всё раздражение, поразившие юношу до самых кончиков пальцев, схлопываются мыльным пузырём. В искреннем детском испуге он протягивает руки вперёд и тут же одёргивает, словно прикоснись он к Шарлотт – сделает ещё больней, — Прости. Я-я, — едва справляясь со словами, волшебник глотает воздух, — Я не видел тебя. Я н-не знал, что ты, — Эван морщится, сжимает ладони в кулаки и в ребяческом ужасе смотрит на Вильгельмину, будто только ей под силу починить всё, что он поломал. Маккензи делает непроизвольный шаг назад, чуть не оступается, но вовремя подхватывает себя за перила.
Тише-тише, — спасительный голос ведьмы перебивает общий балаган, — Ничего трагичного. Сейчас, я всё поправлю. Иди сюда, милая. Мне только бы на свет тебя вывести, — почти убаюкивающими интонациями продолжает непривычная этому месту фигура, — У вас же есть экстракт бадьяна? — утягивая пострадавшую фигуру в дом, настойчиво продолжает Вильгельмина, — Не беспокойся, я справлялась с болячками куда страшней. Присядь на стул. Вижу – больно, — сочувственный смешок, — Потерпи секундочку – будешь как новенькая, словно ничего с твоим чудным ровным носом и не случалось, — женщина хмурится, щурится, суетливо достаёт волшебную палочку, то задирая, то опуская подбордок, и продолжает что-то говорить, подгоняя непрошенных гостей с зельем.
Он даже не скажет точно, как снова оказывается посреди кухни. Бездумно Маккензи следует за общей массой, оставаясь в неизменной позе сжатых ладоней и дрожащего вида, будто он застрял в цикле «толчок двери – удар», снова и снова обрекая их первую за два с половиной месяца встречу оказаться именно такой. Стоит ли говорить, что он видел их воссоединение совершенно иначе? Впрочем, у него не находится времени подумать о том, как сильно картинка «реальности» отличается от идущих в ногу «ожиданий». Как не находится сил на язвительную шутку о метафоричности происходящего. Он просто стоит, не двигаясь, едва дыша и фиксируя одну единственную персону на тонущей в посторонних голосах кухне.
Извини, — вдруг приходя в себя, шёпотом произносит Маккензи. Осторожно он разжимает стиснутые кулаки, медленно опуская руки вниз. Вряд ли она слышит его. Вряд ли она вообще способна заметить или разглядеть хоть что-то за уверенно снующей вокруг девушки Вильгельминой. Он почти уже делает шаг навстречу, собираясь попросить прощения так, чтобы она услышала. Увы, окружающая действительность совсем не вовремя даёт о себе знать.
...думаю, Эван лучше поведает на что потратил все эти недели, вместо того чтобы быть там, где нужно!
Почти как красная тряпка для быка, произнесённое в сострадательной манере имя заставляет Маккензи развернуться всем корпусом к источнику звука.
Я был там, где нужно, Дебора! — сильно громче остальных голосов реагирует волшебник.
Где, Эван? Где ты был? Прятался от страшной, неприглядной реальности? Любой безумный план подойдёт лишь бы не признавать очевидного, так что ли, Эван? [float=left]http://funkyimg.com/i/2P4Fu.gif[/float]
Я – прячусь от реальности? По-моему, кто-то здесь разучился смотреть в зеркало, — язвительный смешок. Движение бровями вверх.
Нет, Эван. Знаешь, если бы это не был мой сын, я бы посочувствовала тебе. После всего, что ты пережил... не удивительно, что ты готов отрицать всё, лишь бы не, — граничащий с рёвом выпад не даёт ей закончить.
О, боже, — всплескивая руками, он еле сдерживает подступающий истерический смех, — Ты это серьёзно? Ты?
...лишь бы не признавать, Эван, что Питер умирает. Ему не помочь. И я не позволю тебе, только потому что ты не в состоянии справиться с собственной болью, утешать себя безумными идеями и делать из моего сына подопытного кролика! — не сдаваясь, продолжает кричать женщина.
На секунду помещение погружается в мёртвую тишину. Однако вовсе не ту, после которой два лагеря складывают оружие, позволяя поднятой пыли осесть. Это похоже на молчание природы, перед разрывающим небо рокотом грозы; настолько тяжелое и осязаемое в воздухе, что становится тяжело дышать.
Мне твоё разрешение не нужно, — слетает с его губ неразборчивым шёпотом.
Что ты сказал?
Он смотрит ей прямо в глаза. Несколько раз моргает, будто пробуя на вкус оскомину от непрошеного психологического анализа от клиента санитаров с белыми рубашками. Он знает: его усталость, злость, выдержанная на весь мир обида за несправедливость – всё это пройдёт. Всё это никак не связано с обезумевшей от горя Деборой, но Эван выбирает не понимать. Собственноручно накидывает шоры на глаза, решая, что зачем ждать, когда станет хуже, если он – горе-вершитель своей судьбы – способен сделать это «хуже» раньше срока. Она хочет козла для отпущения – она его получит. В конце концов, разве ему привыкать?
Я сказал, что твоё несогласие ничего не изменит. Стоит отдать должное Питеру, он предвидел подобный исход и вовремя позаботился о том, чтобы его жизнью распоряжался кто-то в здравом уме, — чеканящими интонациями бросает Маккензи, замечая ожидаемые нотки непонимания в человеке напротив.
Что ты имеешь в виду?
То, что твой сын, Дебора, предпочёл переписать бумаги на меня. Ты что-то решала, пока я считал, что ты можешь что-то решать, — его взгляд становится ледяным и отсутствующим, — Больше нет.
Воздух сотрясает звучный шлепок.
Ты самодовольный самонадеянный избалованный ребёнок, которого не научили слову «нет», — на удивление, ни ярость женщины, ни горящая щека, ничто не вызывает в нём ответной реакции. Он мог бы остановить её руку – видел, как Дебора замахивалась, как вкладывала в удар всю свою боль и отчаяние, но решил оставить всё как есть, — Мир не твоя песочница, Эван. Но ты, вижу, не способен этого понять, — это странно, что её слова вызывают непроизвольную улыбку? Они звучат пугающе знакомыми, будто только вчера ему говорил это кто-то другой. Может быть, он действительно такой. Он ведь всегда получает то, что хочет. Будь то очередная покупка, чужая девушка или, как выяснилось, чья-то жизнь.
Надеюсь, ты довольна, — Эван не замечает, как нервозная ухмылка сменяется неконтролируемым потоком слёз. А когда чувствует, что-то мокрое на своих щеках, безучастно размазывает воду рукавом, — Потому что это всё, что ты можешь сделать, — добавляет он с неизменной прохладой.
Убирайся из моего дома.
Как будто он собирался задерживаться.
Она в порядке? — игнорируя поражающий всё на своём пути гнев Деборы, он смотрит на Шарлотт, смотря мимо Шарлотт. Наверное, потому что вряд ли сможет пережить, окажись её взгляд хоть немного похож на тот, которым одаривает Маккензи женщина напротив. Эван видит утвердительный кивок Вильгельмины, разворачивается и уходит. Не в его правилах испытывать терпение хозяев дома, и вряд ли кто-нибудь из присутствующих готов вступиться за честь напыщенного самодура или... какая разница, что она сказала. Это уже не имеет значение. Всё, что у него осталось, – это один последний шанс победить в игре против «невозможного».
Ты ведь понимаешь, что она в отчаянии?
Я устал понимать, Вильгельмина, — Эван останавливается на короткое мгновение, оборачиваясь в сторону дома, — Я просто хочу спасти своего друга, — волшебник щурится, кивая какой-то своей мысли и растворяется в ночи, покидая улицу на две семьи.
Он почти уверен – взгляд Шарлотт Уолш был абсолютно таким же.

3

Шарлотт Эстер Уолш громко взвизгивает, стоит обстоятельствам сложиться в неожиданном ключе, а двери дома Андерсонов с широкого открытия удариться прямо ей по лицу. На автомате волшебница хватается руками за нос, и ещё сильнее шипит от боли собственного прикосновения, не стараясь задаться вопросом, кто решил оставить на ней отпечаток деревянных балок. Делая шаг назад, она смыкает веки, упираясь спиной об стену, по которой тут же начинает съезжать вниз, да бы спастись от круговорота, словно после трансгрессии. Правда, кажется, такой, когда у тебя отрывает ещё одну конечность, и пусть она была уверена, что отсутствие руки куда бы громче сказалось на её жизни, от этого менее больно не становится. В ушах звенит от удара, и Чарли не слышит голосов вокруг, полностью концентрируясь на своей проблеме. От боли на щеки быстрыми ручьями скатываются слёзы, и отдёрнув руку на секунду, сквозь солёную пелену девушка видит заметные следы крови на пальцах. Темноволосая женщина оказывается перед ней быстрее, чем Шарлотт успевает понять что-либо и послушно, вновь вернув руки в положение на нос, двигается за ней вглубь дома семьи друга. Словно в замедленной съемке она видит испуганное лицо Эвана Маккензи. Юношу, которая она не видела почти три месяца.
Всё не должно было быть так. Уходя из дома Андерсонов, Чарли не думала, что светлые воспоминания об их так и не начавших отношениях закончатся по одной простой причине – Эван решил уехать без каких-либо объяснений. Разумеется, ему стоит отдать должное, совсем без информации девушку он не оставил; да только сильно ли помогла ей его короткая записка с парой предложений? Спустя пару месяцев она была более потрепанной, чем когда её в клюве принесла сова. Уолш настолько не могла поверить, что за этим не скрывалось ничего, что могло бы пролить больше света на правду, что воспользовалась несколькими заклинаниями, но никакой «Апарекиум» ей не помог. И не понятно, какие силы остановили её от того, чтобы от злости сжечь проклятую бумажку, видимо, здравый смысл, говорящий, что пергамент тут вовсе не причём.
Она не могла поверить. Не могла поверить, что это происходит с ней, и всё же, не могла поделиться ни с кем своими переживаниями. Она присутствовала и на семейных ужинах, она отмахивалась, стоило только Джозефине попытаться узнать, всё ли у неё в порядке — «А как может быть иначе?» Шарлотт старалась не поднимать тему отсутствия Маккензи и при лучшем друге, по крайней мере до того момента, пока Питер Андерсон был в сознании.
Однако, сколько бы она не пыталась стоять ровно, но нельзя было остаться живой в момент, когда лавина накрывает тебя с головой, и в твоей голове копошится лишь одна мысль – наверх, где можно сделать глубокий вздох. Оказалось, что внезапное исчезновение американца было не самым худшим, что могло случиться – а она то уже начала переживать. И чем больше дней проходило, тем глубже опускалась Чарли в непроглядную темноту океана проблем. Так она узнала, что её друг, её лучший друг, с которым она общалась с самого детства был в неё влюблен. И если могла бы подумать, что воспоминания Питера, аккуратно возложенные в руки волшебницы на этом останавливались, то она вновь ошиблась. Тёплые чувства, казалось бы, должны были разлиться по её телу – в горячей последней ссоре Эван Макккензи, практически, открыто признался в том, что Уолш была ему не безразлична, тем самым, нарушив, видимо все дружеские договоренности. Только почему вместо ощущения значимости Шарлотт по прежнему хотелось опустить голову в песок, думая, что это делает только хуже? Потому что где он?
Где, когда обещал, что она может найти его в любую секунду?
И все шутки, крутящиеся вокруг нежелании избавиться друг от друга, всё же имели куда больше шутки, чем правды, так что ли?
Раз за разом она злилась всё сильнее. Она злилась на Питера, что молчал столько времени – о себе, о своих чувствах, но не могла сказать другу ни слова тогда, когда у неё была возможность; а потом стало слишком поздно, и пусть Питер Андерсон всё ещё был здесь, возможно, мог её слышать, и она не колебалась – он очнётся, он обязательно очнётся, и всё будет, как прежде, и всё же сомнения разрывали её сердце. И светловолосая могла только приходить к нему после работы, на обеде, коротко узнавать о его состоянии у дежурящего колдомедика, стараясь не ронять уголки губ, слыша очередное «Без изменений.»
Шарлотт злилась и на себя тоже. Как могла быть так слепа? Сколько лет она общалась с Питом, даже не заподозрив... Ничего? Они общались, они были близки, но девушка никогда не смотрела на него в таком ключе. Конечно, в итоге, это мало бы что изменило. Это не помогло бы ему со здоровьем, но с другой стороны, какова вероятность, что разговор с Эваном Маккензи случился бы многим раньше? Отчасти ведьма понимала, почему он молчал.
Но неужели оба юноши думали, что последняя, кто должна была всё узнать – была Шарлотт Уолш? На секунду, девушка, из-за которой вообще сложились все их проблемы. Поэтому ещё больше злости вызывал у неё Эван Маккензи, на которого она даже не могла вылить всё ведро негодования, копившееся в ней не один день.
Чарли чувствовала, что ходила словно во сне. В очень плохом сне, хочется заметить; и уже с иронией смотрела на информацию, которая поступала из разных концов Великобритании. В ней были сомнения прежде, стоит только вспомнить, как рьяно она защищала всех близких, и не удивительно, что точно также не позволяла едкой мысли залезть в голову. Все думали, что Эван был зазнавшимся эгоистичным юношей, – в конце концов, всё ещё сама Уолш однажды сообщила, что мир крутился вокруг Маккензи, хотя вовсе так не думала, – и всё же, она отрицательно мотала головой, выбивая из себя кулаком по груди громкое «Это ложь, это вранье!» И пусть многие вещи всё ещё считались неправдой, но.
История Дориан Трэверс не могла проскользнуть через Эстер; а она уже, если быть честной, устала отрицать всё, что другие находили правдой. И пусть когда-то Шарлотт успела наколоться на том, что придумала много ложных фактов в своей голове, – в конце концов, как правдоподобно звучало воссоединение Алиссы и Маккензи как пары, – но тогда вокруг неё были люди, которые вывернули на нужный путь. А сейчас? Казалось бы, даже максимально приближенный к юноше человек по работе, как старшая сестра должна была знать правду. И всё же, Чарли осталась без всего, а только наедине со своими мыслями, в которых отчётливо значилось, что Эвану Маккензи было наплевать на неё и её чувства. Волшебница просто устала искать оправдания, устала пытаться сыграть в детективное агенство, узнать то, что невозможно увидеть глазами.
При этом, перестать чувствовать всё? Она метается из стороны в сторону, словно напуганный пёс в клетке, Шарлотт умело держалась на людях, и задыхалась в подушку, стоило оказаться наедине самой с собой.
Она не вырывается, быстро роняя себя на стул, на который ей указывают и убирает руки прочь, сильно сжав губы, подставляя лицо. Под бархатный голос женщины волшебница доверительно кивает головой, стараясь не проронить ни звука, пока та пытается помочь ей. В нос вдарил запах зелья, которым часто её лечили в детстве – разодранные коленки, синяки после падений и другие царапины. Ей хотелось, чтобы не было больно; но только она не была уверена, что после того, как она вновь получит возможность дышать не через рот, всё остальное тоже уйдёт.
«Почему он здесь?» — первый логический вопрос, который приходит ей в голову. Всё же, она думала, что он вернется – надеялась, пусть и теряла терпение и веру с каждым днём, и всё же, не смотря на гложущую её боль и злость, волшебница надеялась, что он был жив. И не смотря на всё желание хорошо вдарить ему в лицо, это по прежнему был юноша, к которому она испытывала тёплое чувство влюбленности, пусть за эти три месяца ушедшие куда-то вглубь Шарлотт, и нужно приложить несколько (тысяч) попыток, чтобы вытащить его из темноты. Стараясь понять, о чём спорят Дебора и Маккензи, она злится ещё сильнее, а мельтешащая перед глазами женщина, искренне желающая помочь ей, лишь создаёт непроглядную стену перед гриффиндоркой. Она впервые видела их такими. Кричащими друг на друга, где она воевала за своего сына, а Эван – лучшего друга. После громкого хлопка всё затихает, и казалось бы, даже мелкие пылинки в воздухе останавливаются на долю секунду до того, как, мир вновь отожмёт кнопку паузы на своей панели. Он останавливается около неё, и Чарли чувствует, как начинает подрагивать, смотря на него снизу вверх.
«Посмотри на меня. Ну же. Остановись.» — всё бесполезно. Она хочет закричать, схватить его за руку, потрясти что есть мочи – пусть обратит внимание на неё, пусть поговорит, — «Бесполезно.» — Отчётливее слышится в её голове, и обида вновь поднимается к самому горлу. И прежде, чем у неё появляется возможность встать со стула, чтобы остановить того единственного, с кем ей было просто необходимо поговорить секундами ранее, Маккензи вырывается к весеннему воздуху, делая вторую попытку выйти за пределы дома Андерсонов. Она сидит на стуле ещё несколько минут, сжимая деревянные края, и продолжая смотреть в ту точку, где совсем недавно стоял американец. Он ушёл, снова, не сказав ни слова, и попытки подсознания объяснить, что всё это ради Питера, что Маккензи старается – в конце концов, только что Дебора ясно дала понять, что у неё больше нет надежды на спасение сына, – всё это крошилось и распылялось от мысли, что он не стал останавливаться.
Спа-спасибо. За помощь, — аккуратно коснувшись руки женщины, произносит Шарлотт. Поднявшись с места, она дотрагивается до носа, немного нахмурившись – всё ещё болит, но уже не так сильно, и явно не от того, что ей сломали нос. Рассеяно волшебница оглядывается по сторонам, словно пытаясь вспомнить, зачем она здесь.
Лучше бы она вообще не приходила сюда сегодня.

once upon a time i thought you wanted me
WAS THERE NO ONE ELSE TO KISS?
was it all a dream i let myself believe?
i'm not over this

Впервые за долгое время она остаётся дома, отправляя быстро письмо с утра о том, что простудилась и не сможет сегодня проследить за состоянием одного из драконов – его привезли после нарушений гнездования в горах, и она взяла на себя ответственность выходить его, чтобы вновь отпустить. И всё же, проснувшись с утра, Шарлотт поняла, что у неё просто... Нет сил. Ни на что. И провожая Джозефину, родителей и даже Кевина, она осталась одна в доме. Это не сильно помешало ей заняться той рутиной, что преследовала её несколько [float=left]http://funkyimg.com/i/2PenP.gif[/float]месяцев. Долететь до залива Уош, проведя столько времени, сколько позволяла ей погода, а именно до полного окоченения. Навестить Питера в больнице, меняя на прикроватной полке небольшого размера слабопахнущий букет цветов. Она часто говорила с ним вслух, в основном рассказывая о своей работе, жизни семьи и друзей, уже не задумываясь о том, насколько глупо волшебница выглядела со стороны. Однако в этот раз, остановившись у кровати друга, драконолог лишь тихо выдохнул, сокращая своё время нахождение до минут пятнадцати. Вернувшись домой она даже сделала попытку приготовить поесть, чтобы вечером ни у кого не возникло мысли, что она провела весь день в четырёх стенах просто так; но в итоге бросила свои попытки на полпути, разозлившись на сгоревшие хлебцы для будущего супа. Далее из комнаты она выходила лишь по нескольким причинам, и даже когда дом наполнился шумом возвращающихся домочадцев, Уолш всё равно не стала присоединяться к ним на ужин, сославшись на сильную головную боль.
Эй, тебе принести что-нибудь? — слыша голос брата за своей спиной, выруливающего из своей комнаты, она дёргает уголками губ, поднимая пустую кружку перед глазами.
Всё в порядке, я сама.
Ты смотри, на тебе совсем лица нет, — Кев выглядел куда более беспечным, отчего Шарлотт лишь тепло улыбнулась, радуясь, что его так мало что волнует в жизни. Забавно, на самом деле, что не смотря на довольно маленькую разницу в возрасте и мировоззрение, она по прежнему так плохо знала собственного брата.
Эй, не хорони меня раньше времени! И раз так, — она суёт стакан волшебнику в руки, — Чая мне. С молоком и мёдом, — и уже разворачиваясь на пятке, даже не думая о том, что он откажет ей, девушка начинает двигаться в сторону комнаты, поднимаясь по верхним ступеням.
Громкий звонок оповещает, что кто-то решил потревожить их вечернюю трапезу. Уолш останавливается на мгновение. Фионна не стала бы звонить, чтобы попасть в дом родителей, МакМилланы за всё время вообще взяли привычку открывать дверь без звонка – если открыто, то чего мельтешить? И хотела бы она подумать о том, что к ним решили зайти сегодня и другие гости, например, дядя Саттэр или его жена, однако громкие сигналы в голове горящие красным, заставляют её повернуться к Кевину и быстро проговорить:
Меня нет дома, — и волшебница быстро заворачивает за угол, скрываясь из поля зрения кого угодно.
Это Эван! — лишь в подтверждение она слышит громкий голос Джозефины, видимо, успевшей выглянуть в окно, из-за которого хорошо проглядывается парадная дверь. И прежде, чем близнец успевает сама подскочить к двери, темноволосый парниша первый дёргает на себя ручку, широко улыбаясь долговязому юноше напротив, уже протягивая ему руку в знак приветствия. В то время, как Шарлотт Уолш упирается пучком волос на макушке в стену, прикрывая рот рукой, словно её дыхание можно услышать прямо снизу, и опускается по ней вниз. Уолш закрывает глаза, прислушиваясь. Спроси её, почему она сама не спустилась вниз, чтобы поговорить с Маккензи, когда как так сильно хотела сделать это месяцами ранее – она бы не смогла ответить. Слишком сильно злилась, не хотела и одновременно хотела его видеть, и просто боялась. Боялась, что всё то, что крутилось в её голове последние несколько месяцев могли оказаться правдой. И поэтому единственное правильное решение, к которому она смогла прийти, тем более, что никогда к этому не обращалась – это бежать, закрывая уши и не слушая того, что могло её добить.

4

«Do you know how sometimes – when you are riding your bike and you start skidding across sand, or when you miss a step and start tumbling down the stairs – you have those long, long seconds to know that you are going to be hurt, and badly
Jodi Picoult, My Sister's Keeper

Стрелки часов остановились. На долгие недели время превратилось в ненужную условность, напоминающую о себе лишь мрачнеющим и загорающимся вновь небосводом. Питер был стабилен; и до тех пор, пока сообщение из туманного Альбиона не менялось, Эван Маккензи смотрел мимо календарных листов, осыпавшихся не хуже желтеющих крон деревьев в середине осени. Он вернулся отрешённым, потерянным для понятий продолжительности; для него весь проделанный путь казался одной нескончаемой односторонней прямой. Без шансов на разворот, без развилок в иные пункты назначения, без даты прибытия на билете.
Стоило предвидеть, что для остальных всё было иначе. Секунды продолжали сыпаться песочными горками, превращаясь в пугающие своими размерами барханы. Одно неверное движение, и массивная груда норовила накрыть с головой и похоронить заживо под тяжким грузом воспоминаний, бессонных ночей и замолчанных внутри ночных кошмаров, пробившихся сквозь тонкую грань сна и реальности. Почему он решил, что откажись волшебник видеть растущую на глазах громадину – она исчезнет? Она была на месте, как преданный зверь, фанатичный мучитель выжидала мгновения, когда любопытство возьмёт всласть над разумом Маккензи, заставив приоткрыть веки. На секунду. Только проверить. Получить ответ на звенящий в ушах вопрос: «Что изменилось?» Время было терпеливым существом, но стоило лишь на короткий миг позволить ему сорваться на привычный оголтелый бег – шансов оторваться вновь не оставалось.
Оказавшись в снятой комнате отеля, он впервые по-настоящему увидел багровеющее число, яростно пялившееся на него с дальней тумбочки лондонской гостиницы, стоявшей неподалёку от Святого Мунго. Два с половиной месяца. Он пропал на целых два с половиной месяца, и только сейчас они обретали форму, становились практически осязаемыми на белой перине, приютившей на себе насчитанное количество одиноких, потерянных душ, на непривычных подушечкам пальцев дверных ручках, куда более холодных, чем в доме Андерсонов, на щеке из отражения, горевшей алым напоминанием – он всё придумал; стрелки часов никогда не останавливались. И он мог сколько угодно сокрушаться, что его выгнали прочь, когда он нуждался в доме больше всего, волшебник понимал – он сам покинул родные стены. Два с половиной месяца назад Эван Маккензи уехал «навсегда», обманываясь, что сможет вернуться.
Любопытство победило. Эван убрал ладони с ушей и боязливо разжал веки, чтобы встретиться с заждавшейся его реальностью, постепенно, от разговора к разговору, изо дня в день готовой привести волшебника к пугающей мысли – никто не ждал его обратно.

н а   с л е д у ю щ и й   д е н ь
Всё начинается там, где начиналось всегда: на изученной вдоль и поперёк улице на две семьи. Стоя перед дверью возвышающегося над волшебником дома Уолшей, Эван отказывался верить, что опоздал. Сколько он помнил себя и Шарлотт, они всегда ссорились, говорили глупости, делали глупости и всегда находили способ простить друг друга. Он думал – он сможет объяснить, выдать, как на духу, потерянные недели. Рассказать всё, не церемонясь с выбором слов и замалчиванием чужих правд, оставляя девушке возможность решить хотела ли она держать за руку такого, как он, с полной картиной перед глазами.
Что ж, первый отрезвляющий плевок реальности в лицо настигает его раньше, чем он успевает его предвидеть.
Кевин! — может показаться, словно Эван переигрывает, реагируя слишком воодушевлённого для кого-то, забывшего о британском материке на несколько месяцев, но добродушная улыбка юноши напротив вынуждает его дернуть уголками губ в ответ, — Ты как? В порядке? — кто бы мог подумать, что первое знакомое лицо заставит Маккензи почувствовать неожиданный прилив греющей душу ностальгии, будто Кевин Уолш был живым воплощением всего хорошего, что было в этой жизни, всего, что чинно ждало его, пока Эван Маккензи боролся с ветряными мельницами, — Шарлотт дома? Я хотел, — Эван дергает плечом, неловко переминаясь с ноги на ногу и впервые не дрожит от порывов ветра, кажущихся смехотворными в сравнении с исландскими ураганами, — Поговорить с ней, — его взгляд выцепляет ещё мокрые ботинки, чересчур знакомые, чтобы принадлежать кому-то, кроме старшей из близнецов. Маккензи настолько уверен в своём успехе, что практически пропускает мимо ушей ответ младшего брата девушки, собираясь пройти внутрь.
Нет дома? Но ведь, — прежде чем палец успевает прилететь в очевидное доказательство обратного, он останавливает своё движение на полпути и оступается назад, — Нет дома, — шёпотом, кивая собственным мыслям, словно мирясь с новой расстановкой переменных, отзывается волшебник, — Ничего страшного. Я... я попробую поймать её в другой раз. Я только хотел узнать, как... она себя чувствует? Ну, после вчерашнего, — морщась, Маккензи трогает себя за нос и, получая ожидаемое «в порядке», не задерживается на крыльце долго.
Хорошо, — вздох, — Передай ей, что я заходил, сможешь? — короткая улыбка, хлопок по плечу, — Спасибо, Кев. Ещё увидимся, — по крайней мере, он надеется.
Эван проходит несколько кварталов, когда резко застывает на месте, сбитый с ног запоздалой реакцией на произошедшее. Она была дома. Скорей всего, она дома и сейчас, просто не хочет его видеть. И хрустальный шаг хранивший в себе воспоминание январской Англии даёт первую трещину, перекрывая доступ к кислороду.
Она не хочет его видеть.
Подобно наваждению мысль стучит в висках, перебивая пульс, его порывистое дыхание и шумы улицы. Не хочет ни слышать правды, ни пытаться понять почему. Шарлотт Эстер Уолш не нужна полная картина для того, чтобы выдать своё решение – она отпустила его руку тогда, когда Эван сел на корабль, отправлявшийся в сторону восточного побережья Америки.
Может быть, она не хочет видеть его... сегодня? Измученный недосыпом и нервозностью рассудок цепляется за идею, как за спасительный канат, позволяя сбивчивым вдохам-выходам прийти в норму. Тогда он не станет возвращаться туда сегодня. Он даст ей время. Попробует чуть позже. Утвердительно кивая в пустоту, Эван Маккензи суёт руки в карманы и растворяется в весеннем пейзаже. Здравый смысл шепчет – глупости, всего-лишь оттягивание неизбежного, но волшебник впивается в свою выдуманную правду мёртвой хваткой. Она нужна ему. Хотя бы до тех пор, пока он не будет готов увидеть картину случившихся за два с половиной месяца перемен целиком. И, наверное, именно это глубинное эхо, твердящее «всё хуже, чем ты думаешь», и заставляет его взяться за перо и вытащить чистый пергамент. Кто знает, сколько пройдёт времени, прежде чем Шарлотт будет готова поговорить; и он совсем не уверен, что у него это время было.

1   а п р е л я   2 0 2 9   г о д а
С каждым днём, как бы бережно он к нему ни относился, хрустальный шарик призрачных надежд всё больше покрывается россыпью трещин. Едва ли он ещё напоминает что-то цельное, готовый разбиться на мелкие осколки в любую секунду, безвозвратно поломанный одним неаккуратным движением, одним непродуманным прикосновением. Недавно выигранный суд вновь валится на семью Маккензи новыми исками, новыми обвинениями и громкими заголовками в газетах, будто без них было недостаточно тяжело. Его подруга, его первая рука помощи, его партнёр Фионна Уолш смотрит на Маккензи не лучше, чем на остальной сброд себялюбивых папенькиных сынков. И чем больше Эван старается понять за что, тем отвратительней ему становится находиться на фабрике. В пыльном, затхлом офисе, душащем его невидимыми руками всех провалов, всех невыполненных сроков и потерянных отношений, потому что в настоящем мире дружба существовала вне рабочих стен; а партнёры предавали, подставляли, рано или поздно разочаровывались друг в друге, и Эван Маккензи был абсолютным глупцом, раз считал иначе.
Эван. Эван. Эван! — настойчивый голос вытаскивает Маккензи из затянувшегося ступора, — Ты уверен, что ничего не хочешь? Я могу выписать тебе усыпляющее зелье или что-нибудь от нервов. В конце концов, у меня есть огневиски в дальнем ящике, может, тебе налить стаканчик? Когда ты спал в последний раз?
Нет, — выдох, едва различимый смешок, — Нет, спасибо, Дориан. Я сплю, честно, и стараюсь избегать лекарств, алкоголя... всего, что может навредить моему телу. Когда-то же надо начинать? — опережая шутку, совсем не весело отзывается мужчина и, отталкиваясь от дивана, коротко улыбается, — Я, наверное, пойду. Я буду держать тебя в курсе по поводу суда и... Дориан, мне жаль. На счёт твоей дочери. Мы обязательно что-нибудь придумаем, — Эван опускает вертящееся на языке «я обещаю». В последнее время, его обещания плохо сказывались на окружающей действительности.
Я сама виновата, Эван. Ты здесь не при чём. Прости, что не могу ничем помочь, я бы и сама не прочь попасть в свой дом. Впрочем, оно к лучшему. Может быть, не лезь я не в своё дело, мы бы здесь не...
Мы этого никогда не узнаем. Так зачем гадать? — разворачиваясь у выхода, он дожидается сдавленного смешка от женщины в колдомедицинской форме и, негромко прощаясь, аккуратно закрывает за собой дверь.
Эван стоит на месте с десяток секунд, стараясь представить каково это – не видеть собственного ребёнка, быть выкинутой из родного дома, словно старая надоевшая мебель. Тяжело вздыхая и хмурясь, он наконец делает шаг вперёд и, поднимая взгляд, чуть не спотыкается.
Шарлотт! — вырывается из достаточно громко, чтобы несколько посетителей покосились недовольными гримасами на звуковой раздражитель, — Шарлотт, Чарли, погоди! — тщетно. Всё, что ему остаётся – это воспоминание двух глаз-блюдец, уставившихся на него, будто Эван Маккензи был переносчиком страшной инфекции, грозившей истребить весь англосаксонский народ. Он дергается с места, стараясь не упустить её из виду, однако теряет светловолосую ведьму на первом же повороте, врастая в пол неподвижной статуей.
Она не хотела его видеть. Только ли сегодня? Волшебник едва сдерживается, чтобы не прыснуть от собственной наивности, но вовремя замечает вопросительные экспрессии, направленные на быстро сдавшегося бегуна. Неровный вдох. Дрожащий выдох. Быстрым движением он засовывает холодеющие ладони в карманы, торопливо вышагивая из больницы. Вопрос был вовсе не в том когда. Стоило спрашивать себя: захочет ли она вообще выслушать его версию событий? Сейчас ему казалось, что ставить на «вряд ли» было выигрышным убеждением.

3   а п р е л я   2 0 2 9   г о д а
Эван выходит на крыльцо в семь тридцать утра, выставляя перед собой свежесвареный кофе и дергая съехавший с плечей плед. Кто бы мог подумать. Ещё сутки назад Маккензи был убеждён, что никогда не ступит на порог Андерсонов, – его просто-напросто не пустят; а сегодня он стоит в доме, в котором провёл последние годы своей жизни, на улице, на которой нашёл близких по духу людей, вторую семью, чёрт возьми, он даже умудрился влюбиться. И на последней мысли уголки губ мужчины непроизвольно падают.
Теперь это всё выглядело законченной главой. По-случайности поставленной жирной точкой в день его отъезда, не позволявшей добавить эпилог, хоть одну поясняющую фразу. Как ни пытайся, на новые предложения не было места, и ему не оставалось ничего другого, как зачитываться запавшим в сердце отрезком книги.
Он не знает, сколько стоит на улице, не замечая ни мурашек по коже, ни проходящейся дрожи по спине; не замечает, что продолжает пить остывший кофе, проходящий скорее на разбавленную грязью воду, чем что-то съедобное. Эван не двигается до тех пор, пока не слышит характерный хлопок двери вдалеке, сменяющийся семенящим бегом. Девичья фигура появляется из-за угла так же быстро, как и пропадает, давая ему не больше десяти-пятнадцати секунд, чтобы попытаться разглядеть в ней знакомые черты. Маккензи делает над собой усилие, кривя губы в улыбку, и смотрит ей вслед с неизменной экспрессией, пока появление здесь Шарлотт не становится мутным воспоминанием. Он не зовёт её, знает, что если идти от Уолшей к Андерсонам, крыльцо видно в первую очередь. Эван прекращает улыбаться, отталкивается от изгороди и заходит в дом, забывая кружку на улице.
О, милый, я уже начала беспокоиться, что ты куда-то пропал. Ты стоял там всё это время? Эван, да ты же ледяной! — он чувствует, как ладони Деборы касаются его собственных, как женщина трогает его за плечи, за нос, тянет вглубь дома, словно там было теплей, но всё это будто происходит не с ним. С чужим телом, на которое Эван смотрит со стороны, пока оно вдруг не сжимается, сгибается вдвое и не издаёт пугающий рёв раненого животного. Чувства возвращаются к нему одной сокрушительной волной, той самой песочной громадиной, выжидавшей нужного часа, чтобы свалиться на плечи стихийным бедствием. Словно давясь собственными эмоциями, Эван скрючиваться с каждым новым приступом, пока наконец не падает на плечо миссис Андерсон, переставая затыкать рот ладонью.
Казалось бы, он понимал это и раньше, но всё равно не позволял себе поверить в это до конца. Шарлотт Эстер Уолш никогда не с ним не заговорит. Не станет слушать ни оправданий, ни объяснений, а если он станет орать их под окном – ничего не изменится. Никто не ждал его обратно. Глава была закончена, а хрупкий шарик надежд разбит во время многочисленных штормов, в которых побывал волшебник. И чем громче его раненый голос сотрясает родные стены, тем, на удивление, свободней становится дышать.
Эван Маккензи не мог изменить ни того, что произошло, ни повернуть стрелки часов назад. Однако это не забирало у него того, что было, множество тысяч маленьких моментов, застывших навсегда в прошлом, рассыпанных на страницах пережитого им. Там, у него был лучший друг, и родные по духу друзья, и девушка, которую он любил и вряд ли уже когда-нибудь перестанет. Благодаря ним, он стоял здесь. Благодаря ним, в солнечном сплетении стоял горький ком, заставлявший давиться воздухом, всхлипами и солёным потоком по щекам. Если бы не они, он бы не чувствовал так много и так глубоко. И в каком-то смысле, этого было достаточно, чтобы продолжать идти вперёд.

5   а п р е л я   2 0 2 9   г о д а
Эван, умоляю тебя, прошу! Эван, подумай о своей матери, подумай, что с ней станет, если ты не проснёшься. Пожалуйста, Эван, она не переживёт, только не после всего, через что мы с ней прошли, — вдавливая трубку телефонного автомата в щёку, он вслушивается в отцовский голос с закрытыми глазами. Тот самый голос, что нашёптывал ему «всё будет в порядке» всякий раз, когда люди в белых халатах склонялись над его постелью. Тот самый голос, убаюкивавший его удивительными историями, написанными для него одного. Родной, далёкий голос.
Пожалуйста, — шёпот на том конце провода почти усыпляет, отчего Эвану усилием распахнуть глаза, чтобы не остаться в этой будке навсегда.
Пап, — спокойным тоном он зовёт отца, делает глубокий вдох и собирается прощаться, — Я не могу не попробовать. У меня нет другого выбора. Ты не знаешь, как всё выйдет. Всё может получиться.
Эван, ты, — ему кажется, словно он слышит всхлип, — Удивительно добрый молодой человек. Ты верный, ты заботливый, но ты не обязан никому своей жизнью. Ты ведь... ты ведь едва ухватил её для себя. Никто не осудит тебя, если ты выберешь себя. Эван, умоляю тебя. Ради меня. Ради своей матери!
Я не боюсь, что меня кто-то осудит, пап, и не делаю это, потому что чувствую себя обязанным. Ты бы сделал то же самое для меня, и для мамы, и для Юны. Я люблю тебя, пап. Прости, что заканчиваю разговор так резко, но мне пора, — он слышит часть своего имени, вырывающегося криком и тухнущего, стоит телефонной трубке вернуться на место. Неподвижно он смотрит на циферблат, будто вот-вот и телефон раздастся звонком, резко выдыхает и срывается с места в направлении больницы.
Судорожно Эван Маккензи перебирает в голове всё, что не успел подготовить произойди худшее. В коридорах сознания врывается в подвал Андерсонов, проверяя спрятанную в шкафу с одеждой коробку, оказывается в офисе, перебирая незаконченные эскизы и судебные документы, спрятанные в далёком сейфе, перечитывает наскоро отправленную записку Элене, заслуживавшей чего-то получше черновика, выплюнутого потоком несвязных мыслей. Она поймёт и простит его, в этом Маккензи не сомневается, и всё равно не может избавиться от подкатывающего к горлу чувства вины. Он был не готов. Ему было нужно больше времени. Ещё неделя. Хотя бы несколько дней. Увы, Эван израсходовал весь свой запас минут. И, не обращая внимания на сновавших вокруг него колдомедиков, бравших кровь, проверявших его пульс и давление, бестолково цеплялся за незаконченные дела, которые ему уже было не завершить сегодня. Растерянно он смотрит на Вильгельмину, погружённую в себя, и решает не беспокоить ведьму по пустякам – у них будет возможность поговорить после того, как он проснётся. Однако стоит знакомым интонациям окликнуть его, Эван чувствует внушительное облегчение.
Через пять минут начинаем. Как ты себя чувствуешь? Готов? — пускай, маска скрывает половину лица волшебницы, он видит, что Алексис улыбается.
Да, — невзрачный кивок. Маккензи не собирается говорить, но что-то заставляет его вновь открыть рот, — Только дышать тяжело, — смешок.
Попробуй посчитать вдохи и выдохи, — копошась с последними приготовлениями, оживлённо говорит девушка, неожиданно останавливается и смотрит ему прямо в глаза, бормочет совсем тихо, — Эван, ты уверен в том, что делаешь? Это храбрый, самоотверженный поступок, но ты всё ещё можешь отказаться. Эти люди здесь, потому что для них это единственный в своём роде опыт. Им нет никакого дела до того, что ты чувствуешь. Если что-то пойдёт не так, они продолжат вставать по утрам, как ни в чём не бывало. Питер бы никогда не стал требовать от тебя подобных жертв, ты же понимаешь?
Спасибо, Лекс, — встречаясь с ней тёплой улыбкой, негромко отвечает Маккензи, — Правда, спасибо. Я знаю на что иду, и я рад, что со мной будет знакомое лицо, — мужчина откидывается на спину, следуя данному совету и принимаясь отсчитывать ритм своего дыхания.
Кто-нибудь слышал от заповедника? — гневно разносится голосом МакМиллан по всей палате, — Ничего нельзя доверить этим клушам, — рычит колдомедик, встряхивая приготовленный шприц и подавая последний заведующему всем оркестром колдомедику.
Ничего страшного, — поднимая глаза на девушку, улыбается Эван, — Я не слишком надеялся, что они успеют. Ты передашь ей, что я очень хотел её увидеть перед началом, если она придёт.
Я клянусь тебе, она придёт, — Маккензи замечает сведённые на переносице брови и чувствует быстрое, неловкое прикосновение к плечу, следом за которым голос Вильгельмины командует об абсолютной готовности. Его носилки поднимают в воздух, и инстинктивно волшебник закрывает глаза, не желая наблюдать за ползущими по бокам стенами коридора, который так ненавидел с самого детства.
Он больше не задыхается, не боится. Разве что, никак не может расстаться с покалывающей в сердце надеждой, что услышит тот-самый-голос, на который надеялся всё это время. Увидит её хотя бы краем глаза, пропадая за поворотом с уверенностью, что она пришла. Он бы всё отдал, чтобы на короткую секунду сжать её руку и сказать всё одним прикосновением. Но ничего не происходит. Когда Эван открывает глаза, улыбающийся взгляд Вильгельмины встречает его собственный:
Можем начинать?
Короткий кивок.
Соппоро.
И прежде, чем провалиться в сон, ухмыляясь, Эван бормочет некромкое:
Ну, и собралось же здесь. Вся больница пришла посмотреть на сеанс века? — сонный смешок, — Скажи им, что мы влюбленны друг в друга. Так будет драматичней, — он не слышит ответа, погружаясь в беззвучную темноту.

http://funkyimg.com/i/2PHCE.gif http://funkyimg.com/i/2PHCD.gif
A L E X I S   F A I T H   M A C M I L L A N ,  2 4   Y . O . ,  H E A L E R
«  w e ' r e   a d u l t s .  w h e n   d i d   t h a t   h a p p e n ?  a n d   h o w   d o   w e   m a k e   i t   s t o p ? »


Я хочу, чтобы кто-нибудь немедленно связался с шотландским заповедником. Нет, никаких сов! Пошлите туда кого-нибудь, через камин, да хоть через телефонную будку, мне всё равно. Я хочу, чтобы Шарлотт Эстер Уолш слово в слово передали: «Засовывай свою гордость в задний проход, поднимай свою жопу и, чтобы через пять минут, ты оказалась в отделении интенсивной терапии. Точка!» Вы поняли или мне повторить? — голос заведующего отделением вновь раздаётся по всему коридору, вынуждая Алексис поверить стажеркам на слово и кинуться бегом в последнюю палату в коридоре. Почему у неё было плохое предчувствие по этому поводу?
За танцем умирающего лебедя по имени Шарлотт Эстер Уолш хаффлпаффка наблюдала последние... Она даже не хотела считать точное количество месяцев, за которые Шарлотт меняла своё «трагично известное кирпичное лицо» – все ей, конечно же, немедленно поверили – окрашивая себя во все скупые на эмоции оттенки пофигизма. Пофигистично Шарлотт бросала странные взгляды на пару американца и рыжеволосой стервы, пофигистично она хихикала, словно ей налили веселящей воды, стоило тому самому американцу исполнить брачный танец нижепоясных шуток, расцветала, увядала, уходила в спячку и закончила тем, что превратилась в один большой кирпич, явно забывший о том, что такое человеческие эмоции.
Алексис старалась смотреть мимо, избегая потянутой мышцы от непроизвольно закатывающихся глаз в недра недоступных простым смертным знаний. Наверное, потому что находила себя беспомощной против проблем белой рассы. Что бы она ни сказала, у МакМиллан никогда не получалось делать это правильно. Скорей всего, она бы испортила – ой, простите – ни капли не изменила абсолютно стабильного настроения Чарли. А в худшем случае, разозлила бы последнюю нотациями от той, кого не просили.
Она видела, что Чарли мучалась. Болела за неё всем сердцем и болела вдвойне, натыкаясь на второго облезлого баклана, ходившего по её родной улице привидением из ночных кошмаров. Алексис всё надеялась – когда-нибудь эти двое свалятся на одной обочине и наконец решат свои проблемы, вернувшись к жизни. Но теперь, когда изображавший из себя кремень Эван Маккензи прятал маленькую рыдающую девочку – коей являлся – от посторонних глаз, МакМиллан не могла молчать. Пусть Чарли злится. Пусть кидается в неё захваченным с собой драконьим навозом. Случись непоправимое, она скажет Алексис спасибо, что она вовремя дала ей отрезвляющий пинок. Гордость была прекрасным качеством, позволявшим человеку оставаться целостным и достойным уважения, но только не в стенах больницы. В стенах больницы этому качеству было место в заднем отверстии; у неё было несколько историй, способных послужить наглядным примером.
Кто-нибудь с ней свяжется, Эван, — поднимая маску на лицо, тараторит волшебница, — Я пересеклась с Дебби – она шла в палату Питера. Как она?
Начала плакать, уговаривала меня отказаться, потом благодарить, ничего нового, — она хочет спросить его что-то ещё, но не успевает, слыша команды вернувшейся в помещение Вильгельмины.
Питер Андерсон отправлен, тут всё готово?
Почти, — разворачиваясь к женщине на долю секунды, реагирует МакМиллан.
Алекс, — Вильгельмина. Эван. Осёл. Продолжим?
Да, Эван?
Я могу тебя о чём-то попросить?
Нет, Эван, я не буду воспитывать твоего внебрачного ребёнка. Что? — усталый смешок, улыбка.
Почти угадала. Я не знаю, как сказать это так, чтобы...
Прямо, Эван.
У меня есть кузина. Её зовут Скайлер ван дер Рейден, но лучше обращаться к ней по-второму имени – Элена. Я отправил ей письмо и предполагаю, что она приедет, как только получит его.
И?
Ты можешь за ней присмотреть, если вдруг я... не смогу её встретить? На первое время, потом мои родители или кто-нибудь из семьи заберёт её. В конце концов, Дебби с ней знакома и знает, что Элена может приехать. Она... ранимая девушка, и если вдруг ты будешь в больнице...
Скайлер ван дер Рейден. Элена. Милая девушка. Только, Эван, мне на неё на чаинках гадать?
У меня есть колдография в подвале. Стоит на столе.
Уже лучше, — смеётся колдомедик, — Ладно. Хоть и не думаю, что это понадобится, — Алексис подмигивает и вновь погружается в суету подготовок, то и дело бросая взгляды в сторону Маккензи.
Они никогда не были с ним друзьями. По крайней мере, не в глубинном значении этого слова. Парни, как Эван Маккензи, пугали её. Они были самоуверенными, открытыми, даже слишком открытыми, и всегда смотрели мимо девушек, вроде Алексис МакМиллан. Не важно в роли подруги или в роли мимолётной симпатии, такие, как Алексис, были для них невидимками. Или так она считала до определенного момента.
Она видела, как Маккензи общался с Фионной. Невольно ревновала близкую подругу к американскому юноше, ставшему центром внимания на их неизменной улице. Конечно. Он был чем-то новым, непривычным. Всем хотелось поглазеть на диковинку, словно маленьким детям в зоопарке. Но чем больше МакМиллан слушала о нём рассказов, чем чаще выглядывала в нём незаметные на первый взгляд детали, тем меньше она его боялась. Эван был верным, преданным другом. Честным работником. Да, возможно, чересчур раскрепощенным для чопорного английского общества, но если у него вышло завоевать Шарлотт Эстер Уолш, что ж... Он заслуживал хотя бы второго шанса. И наблюдая за тем, как его глаза медленно закрывались, Алексис искренне молилась, чтобы они не сделали это в последний раз.
Смахивая выступившую испарину со лба, Алексис плетется в зал ожидания. Она слабо понимает зачем, предполагая, что гордость Чарли Уолш оказалась важней, чем, теперь уже возможно, последний шанс увидеться с Эваном. И, проходя мимо, вдруг ловит знакомый силуэт.
Чарли? — на короткое мгновение вся накопленная усталость бесконечных пяти часов, все нервы, всё разочарование формируется в тугой ком посреди горла, выходящий громким: — Почти вовремя! Плюс-минус четыре часа и пятьдесят пять минут, — впрочем, ей хватает одного взгляда на белое, как снег, лицо гриффиндорки, и Алексис знает кто умрёт этим вечером, — Я так и знала, что эти бестолковые стажёрки не смогут сделать ничего, что от них требуют. Выдыхай. Хороним не сегодня. Они оба живы, — касаясь плеча волшебницы, спешно отзывается МакМиллан, — Пойдём. Присядем. А-то я сейчас упаду, — оказываясь в сидячем положении, она выдерживает паузу, — Это хорошая часть новостей. Есть и плохая. Что-то произошло. Никто не знает, что именно, но когда их начали приводить в чувства... Питер отреагировал сразу, а Эван... они всё ещё пытаются. Вильгельмина и пару старших колдомедиков. Всех остальных выгнали, меня в том числе. Такое... бывает, но, — глубокий вдох, — Это может занять время. Чёрт, Чарли, прости меня, я должна была сама тебя позвать. Я даже не знаю, что сказать. Та же Миша бы справилась тут лучше, но, Чарли, ты... Давай, мы будем надеяться на лучшее? — находя ладонь девушки, она крепко ее сжимает и несколько раз трясёт, — А ещё, он очень хотел тебя увидеть. Не знаю, что у вас там за драма, но не очень похоже, что старушка из газеты – твоя негласная соперница. Меня чуть не стошнило от этих глаз щенка-брошечки. Ну, это я так, к слову. Так-то тебе самой решать, — или нет. Не самой. Потому что когда Эван Маккензи проснётся и попросит позвать Чарли с этим взглядом ещё раз, она не будет так благосклонна, сдерживая рвотный позыв. Так что лучше бы им помириться.

5

на следующий день после возвращения эвана, дом уолшей;
Она помнит ещё с самого детства, что ей не нравилось оказываться человеком, который подслушивал чужие разговоры. В большинстве случаев с пониманием, что это не твоё личное дело, и благодаря отсутствию частот сплетницы, слушать то, что могло бы быть важным другим, стоя за стеной? Иногда это могло вызвать улыбку и она тепло вспоминает, когда ты ищешь место для головы среди детских голов: она, Джо, Фи и Кев, которые прикладывались ушами к родительской двери в предпасхальные праздники, чтобы узнать, где им предстоит искать шоколадные яйца, а затем со смехом рассыпались в разные стороны, стоило только услышать приближающиеся шаги чего-то заподозривших взрослых. Иногда – непонимание и злость, стоит только услышать знакомые имена в проскакивающих разговорах своих однокурсников, не подозревающих, что за углом скрывалась гриффиндорка. Иногда это была обида, когда даже не находясь рядом со своими друзьями, не имея возможности подслушать их разговор, ты узнаешь, что ты – центр разговора, центр проблемы, которые возник между ними, и ты бы хотел сделать всё, что угодно, чтобы дать понять, что... Хотел знать. В большинстве случаев, с которыми сталкивалась Шарлотт Уолш, она могла всё исправить. Остаться стоять перед дверью родителей с широкой улыбкой, прикрывая своих брата и сестер, гордо дёргая нос. Выйти из-за угла, громко заявляя, что если кто-нибудь скажет ещё хоть слово про её любимых, и она заставит лететь их без метлы с Астрономической башни. Переступить и простить; решить, что они справятся со всем этим, только дайте ей возможность всё исправить, дайте возможность поговорить с обоими.
Но сейчас... Это был страх. Страх, который не позволял ей подняться с пола, чтобы перебегая ступени встретиться с человеком, с которым она хотела увидеться больше всего на свете. Эван Маккензи стоял перед домом её дома, и волшебница знала, что он здесь не ради Джозефины или Кевина, в поисках Фионны или, тем более, светской беседы с её родителями. «Шарлотт дома?» Стук. «Поговорить с ней.» Стук. Чем больше она вслушивалась в разговор двух юношей, тем сильнее билось её сердце. Она даже хмурится – как его остановить, как утихомирить, чтобы не нужно было прикладываться к самому краю стены, слышать каждое слово. Одновременно она и хотела, и не хотела оказаться внизу. Она хотела услышать, что именно хотел от неё американец – может, он сможет объясниться? Ведь ей не нужны были его извинения, не нужны были слова, которые смогли бы, возможно, замаслить её сердце. Все так делали. Ты говоришь «Ты такой хороший, но» а затем добавляет, что тебе нужно от человека. И он идёт на встречу, помогает тебе, потому что хочет быть таковым для тебя.
И всё же, она остаётся. Открывая глаза, она стыдливо смотрит перед собой, чувствуя, как жар поднимается от шеи до щёк, и сильный румянец быстро перекрывает светлый цвет кожи, делая её пунцовой. Как же стыдно. Шарлотт Эстер Уолш, гордо говорящая всем, что не боится ничего, девушка, которая бросающаяся вперёд, не важно, какая опасность бы ждала её впереди сидит на полу словно нашкодивший пёс, не двигаясь с места.
Эй, Чарли. Чарли? — погружаясь в собственные мысли, она не сразу слышит Кевина, который появляется перед с ней с дымящейся кружкой, — Это был Эван. Он...
Я слышала, Кев, — вздыхая, негромко произносит волшебница, реагируя на протянутую братом руку. Девушка на мгновение перехватывает пальцами свой локоть, смотря в пол, не до конца веря в происходящее.
Чарл... Чарли, я понимаю, что он уезжал и никому ничего не сказал, да ещё и этот нос... — светловолосая, наконец, поднимает глаза на своего брата и не верит взгляду. Дети Уолшей поддерживали друг друга – это никому не было секретом, но впервые за долгое время почувствовать, что в этот раз помочь нужна была не кому-то из её родственников? Шарлотт смотрит на волнующегося брата, протягивающего ей кружку с чаем, впервые за долгое время говорящим с ней серьёзно, — Но тебе не кажется, что тебе всё равно стоило с ним поговорить? Он выглядел...
Спасибо, Кев, — она быстро реагирует на его резко сменяющийся на удивление взгляд. С усмешкой на губах она немного приподнимает кружку, — Я знала, что на тебя можно положиться, — ей было стыдно и перед ним, пусть у неё так и не нашлось слов для того, чтобы попросить прощение. Врать не любил никто, а врать хорошо младший из Уолшей никогда не умел, тем более по отношению к людям, с которыми у него были хорошие связи.
Чарли, постой, я...
Всё в порядке, Кев, но я немного устала, и хочу отдохнуть, — невпопад своим словам она кивает головой, как болванчик и разворачиваясь обратно, шаркает ногами в сторону спальни близнецов, более не продолжая диалог. Негромкий стук и чай оказывается на прикроватной тумбочки, а сама девушка медленно подходит к окну, стараясь увидеть тот самый силуэт. Нет, его уже нет – пропал с поля зрения не сделав ничего. Уолш кривит сама себе глупую улыбку.
«А что ты хотела? Чтобы он кидал камешки в твоё окно, пытался подняться по водосточной трубе как ты когда-то, открывать створки окна, и держа за плечи, пытаться вбить тебе всё то, что не мог сказать всё это время?» — чай так и остаётся нетронутым. Чарли не знает, сколько времени лежала повернувшись лицом в стену, когда в комнату еле скрипя приоткрылась дверь – это Джозефина. Всё это время у неё было ощущение, словно она слышала разговоры родных внизу; она знала, что они обсуждали. «Когда ей станет легче?», «Почему она не хочет поговорить с ним?», «Это совсем не наша Чарли.»
Она лежит не двигаясь, но чувствовала затылком, что сестра сверлит её взглядом, словно дожидаясь, когда шелохнувшись, она сдаст себя и своё неспящее состояние. О, нет, она не узнает, у неё не будет возможности смотреть на неё таким же испуганным взглядом, как это делал Кевин, она не сможет. И правда – снова шелест открывания створок шкафа, шуршание постельного, включение прикроватным светильником и бумагой. Уолш лишь сильнее сжимается в клубок, утыкаясь горячим лбом в холодную стену. Они должны были понять, почему она не вышла к Эвану Маккензи.
Как же она сама хотела отпустить эту накопленную обиду, обескураженность и злость, которая росла в ней, словно каждый день одна капля попадала в сосуд, наполняя его до краёв. Но он переполнился; а у неё так и не появилось сил, чтобы вылить остатки, начиная цикл заново.
первое апреля, больница св. мунго/заповедник;
Шарлотт вернулась на работу – стены родного дома сводили с ума, а собственные мысли всё сильнее и сильнее нагнетали атмосферу в её голове, поэтому ей нужно было отвлечься. Драконы всегда успокаивали, а люди не понимали, как это – не чувствовать страха перед огромного размера ящерами, что имели возможность не просто раскусить тебя пополам за один укус, а заглотнуть и даже не почувствовать, может, выплюнуть остаточные косточки, что попали бы им в поперек горла. Забавно. Даже в последнюю секунду ты можешь доставить кому-то расстройство, даже если разговаривать в масштабах смерти от лап волшебного существа.
И всё же, не продолжать жить словно всегда жил по графику? Скажи о том, что Шарлотт живёт организованно последние несколько месяцев, никто бы не поверил, а если бы об этом узнала сама Уолш из прошлого, то согнулась бы пополам от хохота.
Милая, ты обещаешь мне подумать на счёт подарка? Честное слово, Тео будет рад любой книжке, и у меня никогда не было с ним проблем, но я не хочу, чтобы я подарила тебе и Джозефине что-то бесполезное, — после того, как она навестила Питера в палате, – и конечно же, всё без изменений, кто бы сомневался, – Шарлотт нашла и Трэйси МакМиллан, которая ещё несколько дней назад просила добыть ей редкий вид когтей. А отпустить без разговора? Держа в руках небольшую коробку и время от времени тряся ей перед глазами девушки не боясь выпустить её из рук, рыжеволосая ведьма весело жестикулировала, пытаясь выпытать, что подарить близнецам на их праздник, который будет через несколько недель, — Вы так быстро растете, мне кажется, я уже давно не поспеваю за вами и вашими увлечениями!
Ничего не меняется, тётя Трэй, — гриффиндорка тянет уголки губ, наконец спустя одну выпитую кружку чая отталкиваясь от стула ладонями, — Я обещаю подумать, но до тех пор, пока ты не путаешь, что Джо нужно дарить красивые платья, а мне – спортивные майки, думаю, ты нас точно не разочаруешь, — подойдя к женщине, которая и сама уже поддаётся вперёд, чтобы сжать светловолосую в своих объятиях, Шарлотт в шутку кряхтит, — Сейчас мой чай вылезет из меня обратно, и тебе это точно не понравится!
Ничего, тогда сделаю тебе новый.
Всё, мне пора бежать! Это тебе надо выйти за пределы комнаты отдыха и ты снова на работе, а мне нужно ещё добраться до заповедника, — весело добавляет Чарли, открывая дверь и прощаясь с ведьмой, наскоро махнув ей рукой. МакМиллан старшая всегда умела перевести в разговор в то русло, которое отвлекал тебя от собственных мыслей. С ней не хотелось говорить о плохом не потому, что тебя не волновали эти вещи; а потому, что ты не хотел расстраивать её саму. Трэйси МакМиллан реагировала на проблемы семьи так, словно они были глобальными задачами, и эти предметы вопроса нельзя было откладывать в дальний ящик, а решать сразу же. По опыту друга и его словам, мама Теодора знала, что сказать в нужный час, но Чарли просто не могла вылить на неё все свои переживания. Как и на своих родителей. Взрослые они... Они не понимали.
Идущая в своих мыслях, мысленно представляя количество отчётов, которые ждали её заполнения, Шарлотт смотрит прямо и хмурится. Ещё с газетной заметки Чарли крутила в голове знание нахождения кабинета Дориан Трэверс, и тот факт, что именно эта женщина помогла Питеру, когда ему стало плохо в январскую ночь. Они пересекались с ней несколько раз, и Уолш была вежлива – колдомедик, всё же, объективно ей ничего не сделал. Но смотреть на неё и не думать о том, что она была с Эваном? Она могла быть с ним даже сейчас?
Теодор часто шутил: «не концентрируйся слишком сильно на мысли, потому что они материальны.» Отмахиваясь рукой, Шарлотт редко верила в это даже тогда, когда происходили совпадения, так и говоря. Просто повезло. Так бывает, потому что ты шёл к этой цели или, наоборот, слишком долго тараторил всем вокруг, что хочешь себе новую куртку. Вот она и появилась.
Но всё же, Шарлотт Уолш чувствовала, как в последнее время ей скорее невезло, чем мир двигался в позитивном ключе. Резкая остановка. Широкий взгляд лишь на мгновение и затем быстрый поворот на сто восемьдесят, когда осознание, что Эван Уильям Маккензи вышел из кабинета колдомедика по имени Дориан Трэверс, с которой, если верить статье в газете, у него были связи. Затуманенный разум твердил, что ему просто стало не интересно. Конечно, ведь если с Алиссой тогда, она и вправду, могла наколоться, то сейчас? Выбрать женщину многим старше себя казалось куда логичнее, чем возвращаться к той, кто был ещё и младше. Каждый раз она забывала, что американец был взрослее, и зачем ему... Зачем ему был человек, который ещё несколько лет назад исполнял симфонию тысячи звуков заднего прохода? Крики Маккензи не останавливают её, а лишь заставляют набрать больше оборотов, ускорить собственный шаг, переходящий на бег. Шарлотт вылетает из больницы, словно пробка из шампанского, и не оборачиваясь назад, трансгрессирует с места.
Проклятье, — сгибаясь пополам она шипит себе под нос, а затем быстро расстёгивает лёгкую ветровку на себе, задирая футболку. Прижимая руку к своему боку, чтобы остановить текущую по ткани кровь из зияющей раны, Шарлотт плотно сжимая зубы, вытаскивает палочку из своего кармана, — Эпи.. Эпискеи! — чувствуя выступившие от боли на глаза слёзы, ведьма смотрит как тонкой линией затягивается рана, а кровь перестаёт впитываться в ткань, идя по волокнам в разные стороны. Уолш поднимает руку к лицу, пытаясь смахнуть слёзы. Больше не больно. Кровь больше не идёт.
Прижатая к лицу ладонь оставляет отпечаток, а прижатые ко рту пальцы – вкус железа на языке, но она просто не может остановиться плакать от мысли, что он был у неё, больше не пытаясь найти саму Шарлотт.
«Что ты ожидала? Что он будет бегать за тобой постоянно?»
Уолш! Уолш, Мерлин, с тобой всё в порядке?! Кто-нибудь!
Я... — всхлипывая, она смотрит она своего коллегу в испуге, быстро запахивая куртку и оглядываясь по сторонам, — Трансгрессия. Уже в порядке, — но у неё так и не получается выдавить улыбку на своих губах. Уже в порядке. Что же, стоит отдать Вселенной должное – это была самая ироничная шутка на первое апреля, которую она только могла представить.
Кого она пытается обмануть всё это время?
пятое апреля, заповедник/св. мунго
Упёртости Шарлотт Эстер Уолш мог бы позавидовать любой. Чаще она была ей на пользу – не смотря на падения, она поднималась и снова, снова и снова шла вперёд, бежала на встречу своей мечте. Так она знала многих, кто лишь после одного толчка, как, например, когда она провалилась при собеседовании в Румынский заповедник первый раз, люди растеряли бы весь запал, в то время как она нашла себе другое место, получив опыт, переждав и уже получила своё приглашение. Так желание помочь, поддержать их, громкие «Если ты не веришь в себя, значит, я буду!» на мгновение заставляли закатить глаза, но потом смириться. И делать трудные шаги, идя вперёд, оставляя её позади.
И всё же, живя в своей голове, упёртость Эстер раздражала окружение в сложившейся ситуации. Она чувствовала это во взгляде её сестры, знала, что об этом думал Теодор, представляла, как об этом говорят её родители. Чёрт, Шарлотт была даже уверена, что коллеги, которые упрекнули её в неверной трансгресии просто считают, что проблемы в жизни могут мешать ей работать профессионально. А она этого не замечала, считая себя правой.
После встречи в больнице, у неё не было страха услышать что-то. Слова ничего не решали, в отличие от поступков; и не смотря на приятную улыбку юноши, стоящего на веранде, Шарлотт проскакивает мимо, даже не поднимая на него косого взгляда. Шар, который рос в ней всё это время за одну секунду сжался до такого состояния, что его можно было бы засунуть в самую маленькую коробочку в мире, и, возможно, потерять даже там. Её эмоции скукожились, мысли – притупились, и сознание снова и снова твердило «Он не скажет ничего нового.»
Ещё пару дней назад она металась из стороны в сторону, то кидаясь к ботинкам, чтобы самой поговорить с Эваном, вывалить на него все свои эмоции, всю боль, которую он причинил ей до того, чтобы взять билеты в Румынию, скрываясь от собственных проблем. Теперь? Если бы поцелуи дементора можно было делить на лёгкие и французские, что же, она бы получила самую первую степень, где ты продолжаешь жить, ходить на работу, гулять или поддерживать диалог, но ты находишься совсем не здесь. Словно... Словно все самой себя.
Ковыряя последние полчаса кусок мяса, то и дело волшебница смотрит на часы. Тяжело выдыхает, а слыша голоса на заднем плане, поднимается с места, освобождая обеденный стол в комнате отдыха заповедника для других драконологов. Её обеденное время подходило к концу, и сегодня она занималась сведением двух драконов в один большой вольер. Забавно – даже у драконов была своя личная жизнь; они заведут пару яиц, а затем маленьких драконов, отправятся в путешествие, где будут искать друг для друга овечек на романтические ужины. От собственных мыслей стало тошно и она с шумом закрывает коробку из под еды, кидая её в свою сумку желая приятного аппетита новоприбывшим. Устало потирая глаза она выходит на улицу, делая глубокий вздох.
Готова? — поворачивая голову к приземистому мужчине старше её на несколько десятков, она быстро кивает головой, — Тогда пойдём, сделаем чьи-то жизни чуть повеселее!
хоть кому-то будет сегодня хорошо, — вторит шутке Уолш, усмехнувшись и поправляя воротник своей тяжелой робы, на мгновение хмурясь и оглядывая огромную площадку с непонятным сосущим чувством где-то в желудке. Наверное, голод просто вернулся слишком не вовремя.
Знай она, что в это время её коллеги получили сообщение от Алексис МакМиллан, она бы послушалась. Возможно, из пяти минут ей бы потребовалось потратить несколько на то, чтобы перешагнуть через себя, но она бы трансгрессировала в больницу, бежала бы по коридорам, делала бы всё возможное, чтобы... Она так и не знала, чтобы сделала, потому что прошло почти пять часов с момента, как она должна была получить слова начинающего колдомедика. У Чарли даже нет времени чтобы накричать на своих коллег, которые не понимали, почему она с ужасом смотрит на них, когда они со скучным тоном говорят «Кстати, тебе тут передавали. Забавно, с тобой так всегда говорят твои друзья?»
Не может быть.
Не может.
Роясь в собственных мыслях, ходя к Питеру каждый день, кроме... С ужасом она понимает, что сегодня был тот день, когда на обеде она впервые не навести Андерсона за долгое время. Вот это чувство сомнения, предчувствия, которое показалось ей, стоило только перешагнуть порог комнаты отдыха. Шарлотт Уолш снова не поверила сама себе и чувствовала, как дорога, по которой она бежала со всей скоростью, позади громко скрипела, крошилась по бокам и давала трещины, одну за другой, стоило только ступе коснуться поверхности. Эван Маккензи решился. Решился, и словно за одно мгновение все те мысли, которые ворохом ходили в её голове, мешали ей видеть, наконец были испуганы суровой реальностью. Дориан Трэверс, она уверена, не была новой любовницей американца, как и привезённая из дальних краев Вильгельмина. Всё здесь, всё происходящее было не из-за личных отношений мужчины к женщинам вокруг него, это было из-за Питера, его лучшего друга, его
Оглядываясь по сторонам в комнате ожидания, она нервно стучит по поверхности стойки, пытаясь найти глазами хоть кого-нибудь из персонала больницы. Все умерли? Расстёгивая защитную робу, Эстер оглядывается по сторонам и ловит взгляд той, кто могла ей помочь, должна была. А вместо этого осуждающе кричит на неё, заставляя сжаться Уолш, бледнея ещё сильнее, не смотря на одышку после бега.
Я не... Мне не передали, — пытаясь хоть как-то отбиться, она слышит смягчение в голосе подруги. Шарлотт смотрит на Лекс, чувствуя, как её начинает колотить, и её прикосновение на мгновение останавливает всё происходящее. Мир останавливается; она могла поклясться, что видела те редкие пылинки, которые можно было увидеть в воздухе в девственно чистом помещении больницы. Словно на автопилоте она идёт за хаффпаффкой, и усаживается на скамью – ту самую, где несколько месяцев назад Эван Маккензи держал её за руку с мыслями переживаниями о горячо любимом друге. Они живы. Живы, и это значит, что совсем скоро она сможет сказать всё, что скрывалось за рушащими всё отрицательными эмоциями, за которые хотелось искоренить себя навсегда. Алексис словно дала ей передышку; потому что тревожность и тяжелое дыхание возвращается с тем самым «но», которое озвучивает волшебница.
Я не понимаю, — шепчет она под нос, — Сколько времени это может занять? — разве можно получить ответ на этот вопрос? Лицо Алексис говорит, что и она не до конца уверена, отчего Шарлотт роняет лицо в свои ладони, упираясь локтями в колени. Она была невероятно счастлива за Андерсона. Питер должен был жить, и спустя столько лет, кажется, мысли стали, действительно, материальны и для него тоже, но было кое-что совсем другое, заставляющие отложить радостные мысли о друге на задний план. И последующие слова МакМиллан совсем не помогают оставить зудящий рой в голове.
Он хотел её видеть.
Была уверена, что хотел увидеть и в день своего возвращения, и после. Все те попытки, которые она пресекала из-за своих эмоций, всё это время, он хотел с ней поговорить, а она эгоистично не шла на контакт. С каждой мыслью она сильнее и сильнее сжимает ладонь Алексис, а затем развернувшись к ней лицом, открывает и закрывает рот, и когда так и не находит нужных слов, широко раскрыв руки, заключает её в объятия. Потому что, так ей казалось, у неё будет хотя бы малейшая возможность не показать себя плачущей перед подругой детства, человеком, который она, надеялась, не разочаровался в ней до конца с учетом увиденного.
Шарлотт Уолш сама не справилась с собственным обещанием, когда сказала, что будет рядом с Эваном всегда, когда она ему понадобится.
дни, когда эван маккензи был далеко.
Люди не понимали. Проходили дни, а окружающий мир не понимал – что, собственно, случилось такого, что на магической улице Бостона словно остановилась жизнь? Они ходили на работу, они общались друг с другом, занимались бытовыми делами, переживая. По ощущениям Шарлотт Уолш чувствовала, словно живёт в большом пузыре, а все остальные находились за его пределами. И на мгновение она хочет выйти за его пределы, с силой нажать на, казалось бы, тонкую грань, снова сделать попытку сбежать, но Чарли понимает – всё это вернется с новой силой, собьёт её с ног, сделает больнее. И первое, что ей приходится делать, это навестить старого друга.
Это было странное чувство – смотреть, как Питер дышит, двигается, смотрит на неё, реагирует. Держа в руках букет, Шарлотт впервые перешагивает палату с мыслью о том, что больше он никуда уйдёт, что недуг оставил его, что теперь всё будет совсем по-другому.
Волшебница останавливается в дверях, пересекаясь с ним взглядом, и на мгновение сомневается в том, что она вообще должна здесь находится. Однако ухватившись за тёплый взгляд волшебника появившийся лишь на мгновение, она не сдерживается, двигаясь на встречу к Питеру, держа в руках охапку полевых цветов:
Пит, я так рада, я так рада, что ты в порядке, ты, — говоря взахлёб, она роняет себя на его грудь, а затем в связи с необходимостью держать марку, тычет ему в букет лицо, — Я тебе цветы принесла!
Ты ведь знаешь, что я не люблю их.
Я знаю. — она, действительно, знала это. Поднимая взгляд, она быстрым движением пальцем смахивает выступившие на глаза слёзы, — Я надеялась, ты проснёшься, чтобы кинуть в меня ими.
Тогда нужно было приносить не эти – к ним я привык с самого детства, когда ты таскала мне целые поля, стоило мне захворать, — он тянет улыбку и еле сжимает её пальцы, когда волшебница хватает его ладонь, — Я рад тебя видеть, Чарли.
Ты справился, ты...
Ты ведь знаешь, что не я.
И эта мысль действует на неё так отрезвляюще, отчего она в неожиданности дёргает уголки губ, быстро падающие и утыкается взглядом в его одеяло. Знала. Они оба знали, кого стоит благодарить, что Питер Андерсон не распрощался с жизнью ни в этом году, ни, она надеялась, в ближайшие сто лет. И всё же, нужный им обоим юноша лежал совсем в другом месте, так и не очнувшись. Подняв на него взгляд, она растерянно кивает головой. Ещё неизвестно, кому из них было больнее – девушке, которая так и не смогла переступить через собственную гордость, чтобы быть рядом с человеком, которому она была её поддержка или другу, который может жить вместо другого.
Он жив, — негромко произносит она, — Он выберется. — Потому что единственное, что ей оставалось – это слепо верить в это, как и ему.


В последние дни она чувствовала себя усталой, ещё больше рассеянной, чем прежде. Питер спал, когда она заходила, к Эвану до сих пор не подпускали и Шарлотт могла только оставаться на территории больницы в своё свободное время, словно дожидаясь знака, когда кто-нибудь выглянет из окна, и крикнет ей «Всё в порядке, он проснулся!»
Но не просыпался.
Она не сразу реагирует на подошедшую к ней девушку, и не сразу осознает, кто был перед ней. Она... Шарлотт знала, кто она. Быстро выбегающая за пределы палаты Питера, у Чарли осталось стойкое ощущение, что её знают в куда большем формате, чем сама гриффиндорка знает человека на против. И всё же, не пошутить Андерсону о том, что он уже успел завести себе новую девушку, наскоро забыв о самой Уолш? Он то и рассказал о том, что у Эвана была младшая кузина, живущая в Европе. Это было странное чувство, когда сложившие в голове паззлы складывались картинкой на одном человеке. Маккензи никогда не говорил им; а она лишь смутно припоминала разговоры его кузенов о том, что, действительно, у них есть тётя, живущая на материковой части Европы со своей дочерью. Элена стояла перед ней собственной персоной, дожидаясь приглашения, на что Чарли быстро кивает головой:
Буду рада компании, — аккуратно улыбаясь, она двигается чуть правее, словно и без того широкого пространства не хватало. На мгновение между ними повисает чувство неловкости до того момента, пока Шарлотт не находит себя с перехваченным сандвичем на ладони:
Ты явно плохо знаешь Уолшей – мы всегда голодные. Спасибо, подниму его за Питера, — и, действительно, невысоко дёргает свою руку, словно в руке был не бутерброд, а бокал с вином. Делая несколько укусов, она уверенно кивает головой, словно это была самая сложная дегустация в её жизни.
Элена начинает говорить и в какой-то момент Чарли чувствует, что в горло уже не лезет ни одного куска. Держа аккуратно сандвич на ладонях около колен, она невзначай кивала головой и почти пропустила тот момент, когда Элена резко вскочила с места, чтобы уйти:
Ты не... — не успевая остановить её, гриффиндорка растерянно машет ей рукой с содержимым, добавляя, — Обязательно! Ещё увидимся и, ещё раз, спасибо за сандвич! — вновь опускаясь плечами на спинку скамьи, она упирается взглядом вперёд, чуть хмурясь. Элена так резко ушла, и в обычных случаях, проблема была именно в ведьме, которая сидела рядом. Так часто говорила что-то не так, так часто делала поступки, раздражающие людей. Но сейчас? Казалось, словно она вспомнила что-то, о чём не должна была говорить. Шарлотт снова погружается в собственные мысли, представляя, какие рассказы Маккензи позволял себе сообщить своей кузины, и какие счастливые они, должно было быть, были на тех самых колдографиях.


Появление Скайлер было кстати. Раньше Шарли думала, что в основном Тео и Джо могли бы понять её проблемы, с которыми она пусть изредка, но делилась с близкими. Теперь? Она больше сближалась с той, с которой была знакома меньше пары дней, впитывая все её рассказы, словно губка. Они были нужны друг другу – Чарли восполняла те рассказы, которые уже знала кузина Эвана с его слов деталями, о которых волшебник не знал, сама же голландка делилась воспоминаниями из детства, всё больше и больше погружая светловолосую в мир американской семьи, живущей на том берегу. Она старалась в такие дни не слишком опускаться на дно, представляя перед собой гневное лицо Мэрилин Маккензи, и всю ту боль, которую та испытывала от слов колдомедиков, что у неё не просто нет возможности пообщаться с сыном – её даже не могут пустить взять его за руку. Каково это, когда твой ребёнок шёл на такой поступок? Чтобы сделали её собственные родители?
Мнение Шарлотт о ван дер Рейден сформулировалось почти сразу же; и правда о том, что однажды светлая девушка решила покончить с собой до сих пор не укладывалась в голове Уолш. В её окружении никто никогда, всё же вслух, не думал об этом, и встретить такого человека так близко, тем более, когда он был родным её...
Точно также, как и на слова Алексис, Чарли старается скрыть боль, которую ей приносят слова Элены. Она знала, что она не была для него последним человеком, и, чёрт побери, как же ей хотелось донести до неё всю эту правду; он тоже не был. Эвана, действительно, хотелось избить до полусмерти, и она была уверена, что очнись он – перед ним выстроится целая очередь, и Шарлотт сделает всё возможное, чтобы оказаться в первых рядах. За день до своего дня рождения, она сжимала зубы, чтобы не дать волю эмоциям и обнимала за плечи Элену, стараясь успокоить её смех сквозь слёзы.
И она думала, что сможет справиться?
Это настигло её неожиданно. Как бы семья не пыталась сделать для близнецов веселый праздник, всё же, незримо чувствовалось, как всё было плохо. Шарлотт принимала подарки стоя бок о бок со своей сестрой, старалась радоваться, но вновь и вновь понимала, что здесь не хватало одного человека; как и вчера, и всё то время, пока его не было, она не могла даже на мгновение ослабить тугой ком в своём горле, нить, сдавливающее её сердце.
Брось, всё в порядке, тревожь! — её тон был весел, ведь держать на себе маску она научилась с самого детства, когда на несмотря на сбитые коленки, она широко улыбалась говоря, что ей совсем не больно. С удивлением Шарлотт под голос Элены смотрит на конверт и коробочку, — Спасибо я... — она поднимает на неё взгляд, улыбнувшись, — Я не знала, что он что-то оставил мне, и, — на мгновение она качает головой, не в силах озвучить собственные мысли, — Хорошо, спасибо, — кивая ей головой, стоит девушке двинуться в сторону шампанского, она добавляет ей в спину, — Кстати, советую тебе найти Тео и не грустить – он сможет закружить тебе голову таким количеством интересных рассказов, чтобы ты захочешь от него сбежать, — в конце концов, ей не хотелось, чтобы девушка чувствовала себя неуютно. Уолш чувствует, как поднимается её пульс и торопливо выходит на воздух от ощущения духоты и горячего воздуха в доме, а усаживаясь на ступеньки, сначала принимается за записку.
Его почерк был таким родным, и Шарлотт торопливо читала, захлёбываясь собственными мыслями. Он всё продумал. Стоило только крышке отпасть, а розе – появится на свет из коробки, и Шарлотт была готова поклясться, что та выглядела знакомой ещё до момента, когда она дочитала записку до конца. С любопытством она заглядывает в цветок, видя еле заметные лица в жидкости, где в центре – собственное лицо. Цветок она откладывает в сторону со всей осторожностью, не смотря на то, что ей было сказано о пробивающей стены силе.
С самой первой строчки его письма Эстер чувствует, как вновь начинает переживать те моменты, когда Эван ещё был здесь. Вот он забегает на веранду, вот – встречает её в больнице. Строки путаются между собой, и она скачет между предложениями, то возвращаясь в начало письма, то следуя оттуда, где остановилась. Воспоминания Андерсона, которыми он поделился с ней восстанавливаются вместе со словами Эвана в одно целое. Он боялся, что она посчитает его предателем только потому, что она была предназначена его другу? Нонсенс. Шарлотт чувствовала, словно в голове, в её собственной голове звучит его голос и ей хотелось подняв взгляд перед собой увидеть эту бестолковую голову, чтобы ответить ему на каждую строчку. Ей было жаль, что она поверила в историю с Трэверс больше, чем стоило, а точнее, придумала всему этому собственный конец.
«Я тебя люблю»: шепчет она себе под нос его слова, а затем несколько раз повторяет их в своей голове с промежуточным «Нет, нет, нет» чувствуя, что хочется кричать. Она знала, она всегда знала – и это бы, казалось, ничего не должно было менять, потому что она чувствовала к нему тоже самое. И теперь, когда она ничего не могла сделать, ей хотелось упасть на колени, хотелось громко кричать от собственного бессилия, потому что Эван Маккензи, которого она читает в письме был ещё в сознании. А теперь?
Она не в силах справится сама с собой, и глаза застилаются слезами быстрее, чем она успевает смахивать их, падая каплями на письмо. Уолш вскидывает руки, чтобы не дать чернила расплыться и скрыть от неё, возможно, ещё какие-то вещи, а последние строки, последнее «С любовью» бьёт по ней больше всего. Шарлотт резко вскакивает с места и бежит в сторону дома Питера, пробивая замкнутую дверь волшебством и спотыкаясь бежит к тумбочке, о которой писал Маккензи, роняя себя на кровать, не замечая лёгкого запаха женского парфюма – Элена не обидеться за то, что та проникла в старый подвал, где жил её кузен, она поймёт, она всё понимает.
В тот момент Чарли никого не хотела видеть. Никого, кроме одного человека
И возможно, она уже никогда не сможет сказать ему, как сильно любит его искренне, со всей той невинной любовью, которую всё это время скрывала от всех.


Ты не понимаешь, мы должны...
Шарлотт, ты что, сдурела?! — громкий голос младшей сестры перебивает её, пока Чарли то и дело бросая взгляд на часы, ходит по комнате. Только что они обе лежали под одеялами, но только старшая из близнецов даже не переодевалась, зная, что совсем скоро ей придётся покинуть дом на время, — Вам было сказано, что ничего нельзя с этим делать, он не проснётся, если вы...
Замолчи. Замолчи, и послушай меня, — Чарли хмурится, наконец, останавливаясь и поворачивая голову к Джозефине, сидящей на кровати с сжатыми на груди руками, — Если у нас есть хотя бы шанс, один маленький шанс помочь ему выйти из его проклятого сна – я должна быть там. Если я могу хоть как-то помочь, я буду там. Ни ты, ни родители, ни какая магия не остановит меня перед тем, чтобы выйти из этого дома и оказаться в больнице святого Мунго, — она вздыхает, чувствуя, как повышает тон, — Я хочу чтобы он вернулся.
Чарли, я понимаю, все хотят, чтобы...
Ты не понимаешь.
Так объясни мне!
Уолш застревает взглядом на светловолосой копии, смотрящей на неё со всем испугом и непониманием. Между ними никогда не было недопониманий. Эван Маккензи был для неё другом, близким человеком, и она знала, что волшебница переживала точно также, как и вся улица. Однако, она не понимала её так, как Элена; и не смотря на слова целительницы Трэверс или Вильгельмины, которая сказала, что им ничего не остаётся кроме как ждать...
Она больше не могла ждать.
Они не могли сидеть сложа руки – Скай была права. И даже если Уолш ничем не могла помочь, она должна быть там.
Стой, Чарли, остановись, ты...
Всё будет хорошо. Я обещаю. Я скоро вернусь, — она делает паузу, мягко улыбаясь сестре, — Не говори родителям, где я – они сойдут с ума, — нормально ли это, влезать в отношения чужой семьи? Уолш не хотела знать, чтобы сказали на это близкие Эвана. Как бы отреагировал его отец, а мать? Не случится ли так, что сейчас они натолкнутся на кого-то из них в палате Маккензи? Стараясь не забивать себе голову этими вопросами, Шарлотт не покидает комнаты и со всей аккуратностью аппарирует туда, где стены стали роднее собственной комнаты за последние месяцы.
Она находит свою компанию довольно быстро – сначала Лекс, затем Элена. Находясь около палаты Маккензи она чувствует, как у неё перехватывает дыхание и потеют ладони. Она была здесь; не могла дотронуться до него, не могла достучаться и это делало ей невероятно больно, но она всё равно приходила в надежде, что что-то изменится. И теперь... Теперь, когда она стояла здесь с мыслями, что они, возможно, что-то могут поменять – становилось ещё тяжелее. А если нет? А если он не проснётся, если они сделают хуже, если
Вы готовы? — она уверенно кивает головой.
Элена, у тебя будет мало времени и всего-лишь один маленький шанс, — голос Лекс звучит уверено и твёрдо, стоит им подойти к спящему Эвану. Они обступают его кровать, и она была готова поклясться, что чувствовала дыхание и сердцебиение каждой из них. Если бы Маккензи только знал, что сейчас происходило здесь...
Он знал. Пожалуйста, он ведь всё ещё здесь, он слышит, он должен
Давай! — барьер падает и Уолш делает всё возможное, чтобы не оттолкнуть в сторону единственную, кто может вытащить его из сна в сторону, чтобы попробовать самой. Ей кажется, она справится не хуже; но Шарлотт остаётся стоять стоять на месте, слушая бормотание Элены, и, действительно, ощущая магию, происходящую между ними двумя. Это было... Словно тонкая невидимая нить, что оплетала их обоих, и малейшее лишнее действие, движение или вздох могли всё испортить. Проходит очень короткий отрезок времени прежде, чем она слышит за своей спиной стук двери и неожиданный крик:
Что вы делаете, что вы..!
Мистер Маккензи, остановитесь!
Отойдите от моего сына! — она была уверена – мужчина просчитал все шансы, вслушиваясь в слова той единственной женщины, которая вообще могла бы помочь. Хотел ли он сделать что-то, когда она говорила, что нужно только ждать? Думал ли, что может попытаться и сам вернуть Маккензи? Книги Алистэра, отца Эвана, заслуживали своего прочтения, и вчитываясь в каждое предложение, она знала – он видел многое. Он знает о многом. Но он был бессилен тут; но не они.
Эван, — не слыша разговоры и крики, которыми мгновенно наполняется палата, Шарлотт делает шаг к его кровати вперёд, уже понимая, что она мало что изменит, но всё равно перехватывает пальцами его ладонь не поднимая руки, чтобы смахнуть быстро появляющиеся дорожки на щеках, — Эван, пожалуйста, вернись, — она знала, что у неё есть секунды прежде, чем их всех вышвырнут отсюда; и хотя бы за это мгновение она вновь сможет прикоснуться к мужчине, которого любила всем своим сердцем.

6

Он был здесь столько раз; и всякий – как первый. Холодные неприветливые стены казались знакомыми, но он не мог вспомнить откуда. Яркие, слепящие лучи солнца пробивались сквозь шелестящие по полу ширмы, но не грели, касаясь кожи. Большой карточный домик, казавшийся совсем реальным, если не посмотреть под правильным углом. Он не помнил как оказался здесь и зачем, но помнил, что должен был уйти, преследуемый навязчивой идеей: он торопился, он опаздывал. Разбавляя мертвенную тишину коридоров босыми ударами по ледяной плитке, он заглядывал в каждую комнату, дергал закрытые двери и распахивал поддававшиеся ему настежь, ища несуществующий выход из бесконечного лабиринта памяти. Он словно держал билет на поезд без платформы, без конечной остановки, уверенный, что в нём крылись все ответы, в нём был весь смысл. И раз за разом, дверь за дверью натыкаясь лишь на слепящие белизной заправленные постели южнокаролинского госпиталя редких магических заболеваний, Эван Маккензи постепенно осознавал – он был где угодно, но не в стенах, приютивших теплые воспоминания его детства.
Эван никогда не боялся смерти. Не желал её, но не боялся. Сколько Эван себя помнил, последняя наступала на пятки, нависала роком, предсказанием, которому, так или иначе, было суждено сбыться. Когда? Он старался не задумываться об этом слишком часто, отдав мифические узды судьбы воле случая. То, что ему довелось перешагнуть границу двадцати трёх лет, оставалось чудом. То, что он прожил так долго, чтобы волноваться о хрупком и переменчивом будущем, оставалось чудом. И, оказавшись по ту сторону барьера, разделявшего мир осязаемый от мира призрачного и едва уловимого неподготовленным глазом, он не чувствовал должного отчаяния. Тревогу, странную необъяснимую спешку, ускорявшую пульс и заставлявшую голову гудеть, что угодно, но не страх больше никогда не почувствовать солнечного тепла на мягкой коже.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2QoKk.gif
hanz zimmer – time
[/float] Толкнув очередную поддавшуюся его ладони дверь, он резко останавливается:
Долго же ты.
Долго? Застыв между коридором и палатой, он смотрит на сидящего на полу ребёнка с немым вопросом, на который знает ответ. Знакомое лицо, знакомый пронзительный взгляд серых глаз, всё в ней отвечало ему приветливым восторгом после долгой разлуки, теплым радушием улыбки старого друга. Имя юной ведьмы вертелось на языке, практически прилипло к нёбу и отказывалось отлипать, как ни пытайся.
Такой высокий, — словно не замечая замешательства нежданного гостя, постоялица палаты выпрямляется во весь рост и с ребяческим умилением подбирается совсем близко, вытягивая маленькую ладонь в воздух и улыбаясь, как если бы неожиданное открытие забавляло её. Она меняется в лице внезапно, наконец замечая растерянность её гостя. Вопросительно волшебница уставляется на него снизу вверх, упрямо ожидая, когда брови Эвана перестанут смотреть на неё грозным недоумением.
Я?.. — бросая попытки обратиться к ней по имени, хрипло начинает Маккензи.
Нет, ты ничуть не умер. Не совсем, — не дождавшись вопроса, отзывается юная ведьма.
Это?.. — нет, это не может быть концом, иначе бы они были здесь не в одиночестве, — Как мне отсюда выйти? Куда мне?..
Я не знаю, Эван. Я не знаю куда ты хочешь пойти. Я ничего здесь не знаю.
Танья! Имя вырывается из него так громко, что ему мерещится, как картонные стены карточного домика содрогаются едва различимой рябью. В одну секунду ещё не потерявшее детское черты лицо девушки загорается. Эван чувствует еле ощутимый нажим посторонних объятий, сдавливающих его в поясе. Но не чувствует ни тепла, ни искренней радости, гаснущей на фоне не утихающей тревоги.
Танья, почему мы здесь? Почему ты здесь?
А ты почему?
Эван раскрывает рот, уверенный, что сейчас ответит ей, однако не издаёт ни звука. Он не помнит. Или, может, боится вспоминать, потому что тогда ему придётся признать – он прошел эти коридоры вдоль и поперёк, так и не найдя выхода наружу. В детстве, в юношестве, сейчас. Он не знает откуда пришел и не знает, как туда вернуться. И сколько ни прислушивайся, обманываясь шумами кипящей по то сторону двери жизни – её там нет. Обрывки сказанных рядом фраз, размеренное цокание фиал и сменяющийся ветром дождь – они только кажутся реальными. Толкнешь очередную дверь и пустота. Никого. Кроме него и единственной души, потерянной не меньше, чем Эван Маккензи.
Слышишь? — отступая, шепчет волшебница.
Да, но ты не найдёшь. Я уже пытался, — ему опять не дают договорить.
Брось, ты плохо слушаешь. Пойдём. Ну, пойдём же. Вдвоём мы быстрее отыщем, где они прячутся, — не желая расстраивать свою собеседницу, он не сопротивляется тянущей в глубь коридоров ладони. В конце концов, у него никогда не выходило отказать Танье, какой бы безумной не была затея тринадцатилетней ведьмы. Так он получал выговоры матери за ночные побеги на кухню и украденные печенья, за простуженные легкие в осеннем океане, за переломанные кости после гонок на больничных креслах.
Порой шёпот становится громким, отчего волшебница тащит его упорней, почти бежит, чтобы резко остановиться и разочарованно сказать – они ошиблись. Он видит – постепенно необъяснимая тревога перекидывается и на неё, но Танья не сдаётся. С любопытством она принимается заглядывать в уже пройденные палаты и, то и дело разворачиваясь к нему, причитать о спрятанном в ящиках кладе, порой бросающимся ему в глаза. На одном столе лежит стопка писем, адресованных в южнокаролинский госпиталь. На стойке регистрации разбросаны чертежи, никак не собирающиеся в знакомый ему предмет. В библиотеке Эван застывает на одной книге, подписанной золотыми буквами: «Путешествие в Африку». Он подбирает миниатюрную заводную бабочку с пола в коридоре. Он собирается предложить ей остановиться, потирая усталые глаза, но не успевает перебить вырывающуюся восторженным возгласом идею:
Может, они снова забыли убрать печенье на верхнюю полку?
Не думаю, что, — и всё же он не позволяет себе расстроить девичье воодушевление печальной истиной: здесь, кроме них, не было никого, — А знаешь? Ладно. Что нам стоит проверить?
Поворот за поворотом, он хмурится от мысли, что ей вдруг показалось, словно они не доберутся до десертного шкафа. Ему ведь было далеко не тринадцать; с его ростом дотянуться до самой верхней полки не составило бы никакого труда.
Ух ты, Эван! Погляди, — проходя внутрь огромного помещения, ему приходится ускорить шаг, чтобы догнать рванувшую в сторону обеденных столов волшебницу, — Кто-то оставил здесь розу! Ой, ты только посмотри. Она... хрустальная! Удивительно, и кому могло прийти в голову сделать хрустальную розу? — но Маккензи уже не слышит её. Застыв в ужасе, словно он увидел призрак из прошлого, Эван уставляется на цветок в руках волшебницы.
Я.
Что «я», Эван?
Это я сделал этот цветок, — дрожащими губами повторяет Маккензи, — В подарок на день рождения. На случай, если, — он хватается за сдавливающий дыхание воротник майки, пятясь назад. Не имея возможности сосредоточиться хоть на чём-нибудь, Маккензи мажет взглядом по плывущей комнате, пытается вдохнуть и терпит поражение. Он чувствует, как перед глазами начинает темнеть, когда...
Эван! — доносится третьим голосом, возвращающим его в реальность. Как мантра, его имя раздаётся откуда-то сзади. Резким движением навстречу Маккензи хватает хрупкое запястье своей спутницы и тащит её обратно в коридоры.
Идём! Быстрее! Пока он не пропал, — встречаясь с испугом в лице Таньи, он не сдаётся, хватаясь за гудящие в висках обрывки слов, как за спасительный круг. Голос нашёптывает, что он должен вернуться. Настаивает, умоляет, чтобы он шёл обратно, чтобы не позволял сонным векам закрыться. Толкая массивную парадную дверь, Маккензи вытягивает их на пляж, встречающий мгновенным ударом ветра в лицо.
Эван, погоди! Куда ты! — поначалу его спутница не сопротивляется, но стоит им оказаться у воды, волшебница неожиданно упирается ногами в скользящий песок, — Эван, ты же утонешь!
Не утону, Танья! Он оттуда, пойдём. Пойдём со мной! — он дергает её руку за собой, однако девочка не двигается с места, отрицая все возможные правила распределения сил.
Я не могу, Эван. Мне нельзя, — переставая упрямиться, юная ведьма стоит оловянным солдатиком и не прилагает не единого усилия, чтобы оставаться неподвижной, — Дальше тебе придётся одному.
Но ты же... Всё это время, ты была со мной, — он знает почему, пускай, и позволяет растерянной голове отрицать невозможность её возвращения, — Пожалуйста, просто попробуй. Я не могу пойти без тебя, не могу тебя здесь бросить, — ослабляя тиски на девичьем запястье, умоляюще шепчет Маккензи. Широким шагом навстречу волшебница вновь стискивает его в объятьях и, заставляя нагнуться, уверенно шипит:
Мы ещё увидимся, Эван. Но не сегодня, — в следующую секунду Эван чувствует резкую боль от толчка в грудь и последнее, что он видит, это накрывающую его с головой волну.


You're waiting for a train. A train that will take you far away. You know where you hope this train will take you, but you can't know for sure. Yet it doesn't matter...


Шум внешнего мира появляется не сразу. Постепенно. Децибел за децибелом он прорывается сквозь плотную оболочку беззвучного пузыря, в котором Маккензи находится последние несколько минут. Он слышит отрывки возгласов. Чье-то недовольство, чей-то липкий испуг – всё это сливается в единую симфонию, которую он никак не может разобрать. Эван пробует открыть глаза, пробует двинуть пальцами руки, плечом, чем угодно; ничего! Всё тело протестует, отказывается подчиняться своему хозяину, едва улавливающему скоротечную реальность, всё настойчивей и настойчивей окутывающую его с ног до головы. Тщетно он старается уцепиться хоть за что-нибудь, когда вдруг замечает отчетливую перемену температуры на коже одной из ладоней и устремляет все свои усилия на это ощущение. Эван слышит свой голос ещё раз, но интонации зовущего совсем не похожи на те, что он слушал всё это время. Он почти готов поспорить, что они похожи на...
Шарлотт? — он не уверен, что произносит это достаточно громко, чтобы обратить на себя внимание. Вновь Эван пробует сжать источник тепла в руке и, когда у него получается, пронзительный крик вынуждает распахнуть глаза. Несмотря на расплывающиеся очертания больничной палаты, он видит её, как если бы они стояли на улице под кристально чистым небосводом. Это Шарлотт, это точно Шарлотт. Однако вместо привычной улыбчивой непринуждённости он видит и слёзы, и перепуганный взгляд, и все несвойственные девушке эмоции, вываливающиеся одним неразборчивым комом. Понемногу комната, погруженная в темноту, принимается обретать разборчивые формы, выдавая ему остальных зрителей происходящего. Он различает отцовский голос, громыхающий редким возмущением. Он улавливает две женские фигуры в форме у подножья кровати. Эван выцепляет знакомый силуэт, касающийся его колена дрожащими пальцами. И прежде чем он возвращает своё внимание на Шарлотт, Эван чувствует ту самую боль в груди, которой его наградила ведьма из длинного стирающегося из памяти с каждой секундой сна.
Неожиданно у него выходит сжать её ладонь в ответ.
Шарл, — не хватает воздуха. Только сейчас Маккензи вдруг осознаёт, что горло сдавливает тугим жгутом, не пропускающим необходимый ему кислород. Паникуя, он смотрит девушке в глаза, будто та обязана понять, что он от неё хочет. Он стискивает её руку ещё сильнее, словно это было единственное доступное ему действие. Ещё одно усилие. У него выходит отбросить ладонь прочь, наконец выговаривая: — Выведи Элену, — вырывается из горла придыханием, прежде чем грудную клетку охватывает жар, и комната вновь плывет перед глазами.
Какого чёрта! Да как вы... Немедленно отойдите все в сторону! Дориан! Алексис! Помогите мне, он сейчас задохнётся! — последнее, что Эван слышит, это голос Вильгельмины раздающий команды, и как он ни сопротивляется, темнота берёт над ним верх.


...because you'll always be together.


Реальность и сны, сливаются воедино. Эвану кажется, что он спит, когда дрожащие руки матери берут его собственные, и кажется, что бодрствует, когда больничная палата обретает очертания его квартиры в Новом Орлеане, а нос улавливает явные нотки панированных в специях овощей, доносящиеся из распахнутого настежь окна. Урывками он узнаёт о том, что произошло, так и не понимая, что ему показалась, а что было настоящим. Волнуется за Скайлер, свалившуюся в десяти шагах от его палаты. Снова и снова задаётся вопросом: действительно ли он видел Дориан и Алексис, стоявших в его ногах? Эван узнаёт, что его не было целых две недели. Но больше всего его беспокоит одно: придумал ли он заплаканное лицо Шарлотт, сжимавшей его ладонь, или она и впрямь была здесь прошедшей ночью?
Он приходит в полное сознание ближе к утру, заставая уснувших родителей по бокам его постели. И постепенно память возвращается к нему, встраивая события в единую цепочку, ведущую к «здесь и сейчас». Эван старается не вдаваться в подробности, когда вдруг понимает, что действительно пропал на четырнадцать дней. Он ничего не спрашивает, только впитывая детали из обеспокоенных родительских голосов и из непривычно неуверенных интонаций Вильгельмины. Несмотря на бодрствующее сознание, Маккензи существует, будто в замедленной съемке, где весь мир несётся на бешеной скорости, пока Эван старается ухватить происходящее за ускользающий от него хвост. Он старается реагировать на вопросы колдомедиков, давит улыбку отцу и матери и пытается обнять покрепче свернувшуюся на трети его постели Элену, которой всё же приходится уйти до утреннего обхода. Всё, о чём он просит, находя в себе силы на разговор:
Пап, поможешь мне дойти до душа? — дойти. Так ведь это теперь называется? Но мысль, что иначе придётся терпеть, как кто-нибудь посторонний будет мыть его в постели, словно Эван Маккензи теперь совсем немощный, даёт ему недостающие на марш-бросок силы. [float=right]http://funkyimg.com/i/2QoY5.gif[/float]
Эван не спешит переваривать валящиеся ливнем новости за один присест. Шаг за шагом. Мысль за мыслью, хотя последние всё же сопротивляются, рассыпаясь в разные стороны. К Питеру. К боли, которую он причинил своим решением. К холодным ступням, не реагирующим ни на команды, ни на прикосновения. К Шарлотт. Пожалуй, к ней они возвращаются чаще всего, стремясь вырваться роящимися в воздухе немыми вопросами.
Однако он молчит, отзываясь лишь тогда, когда это необходимо. Эван опасается, что начни он болтать, словно ни в чём не бывало, и ему не миновать звучной затрещины, каким бы хрупким он ни выглядел. Впрочем, Маккензи чувствует – её не избежать, как ни пытайся. Её можно разве что оттянуть.
Я бы не отказался от горячего шоколада, — устало улыбаясь, отзывается волшебник на вопрос матери и вновь прячет глаза, рассматривая белые простыни. Несмотря на теплую спортивную одежду, заботливо принесённую родителями, его то и дело бросало в озноб. Кажется, рваться в душ, доказывая всем свою самостоятельность, было не лучшей идеей, но он никогда в этом не признается, прикрываясь гордостью и нежеланием встречать посетителей в неприглядном виде. Хотя он не исключал возможности, что последних не окажется слишком много. Предположительно, Алексис и Дориан не могли подойти к этому крылу ближе, чем на сотню метров. Фионна не горела желанием общаться с ним пару недель назад и вряд ли его около кончина что-то изменила. Питер, наверняка, либо ненавидел себя, либо ненавидел его, если не всё сразу. Что же до Шарлотт? Он не знал, что думала Шарлотт. Он даже не был уверен, что не придумал её появление самостоятельно, выполняя единственную просьбу к мирозданию реалистичной фантазией. В последнюю их встречу Уолш прошла мимо него так быстро, словно вовсе его не видела. Конечно, смерть многое меняла, смерть отодвигала обиды и боль на задний план. Но разве он умер, чтобы надеяться на неожиданное прощение?
Спасибо, мам, — ещё одна усталая улыбка летит в женщину, когда теплый стакан приземляется в его ладони. Он прислушивается к размеренному щебету матери, сменяющемуся резкими возгласами сидящего рядом отца. Их голоса действуют на него успокаивающе, заглушая шумные мысли, словно обещая, что он не один, что всё будет в порядке.
Милый, так здорово, одна из детей Уолшей пришла к тебе! Только что говорила с ней, она сидит за дверью, сказала, что не хочет тревожить нас! Так здорово, они так быст... — Мэрилин делает паузу, не договаривая предложение, а затем встрепенувшись, добавляет, — Ох, может мне стоит её позвать?
Одна единственная фраза отменяет умиротворяющее действие родительских разговоров, отгоняя всякий намёк на сонливость у Эвана. Инстинктивно Маккензи подтягивается на руках, оказываясь в сидячем положении, и, едва контролируя прожигающий женщину взгляд, отзывается чересчур высоко:
Мам?! — движение бровей вверх, — Ты говоришь это только сейчас?! — однако прежде, чем он покажется Мэрилин слишком уж живым, волшебник понижает интонации, проговаривая на одном дыхании: — Конечно! Пожалуйста! — правда, он понимает, что совершил ошибку лишь тогда, когда ведьма распахивает входную дверь палаты, обращаясь к его первому посетителю.
Шарлотт, так невежливо с моей стороны вышло, иди сюда, заходи! — она не успевает закрыть за собой дверь и выглядывает только головой, — Ну же, что ты как не родная, — волшебница широко улыбается, и устало качает головой, — А я ведь кофе только на троих взяла, что же теперь делать, — замолчать. Единственное правильное решение, которое не приходило женщине в голову, как бы настойчиво глаза её сына ни прожигали повернутую к нему спину.
Эван неподвижно цепляется за одеяло, незаметно стискивая последнее в сжимающихся пальцах. Даже не пытаясь бороться с вставшей поперек горла паникой, он завороженно пялится в дверной проём, в котором появляется второй женский силуэт. Он видит – Шарлотт заходит так же неуверенно, как он вдыхает кислород, боясь, что привлечет к себе слишком много внимания. Бесполезно Эван ищет помощи в глазах женщины, слепой к его немому крику, переводит взгляд на отца, вновь на девушку.
Привет, — так и не определившись с эмоцией, он дергает губы в улыбку, но тут же роняет последнюю, опасаясь, что та была совсем неуместной после всего, что с ними произошло. Эван раскрывает рот, но, понимает, что не может ничего сказать, пока два посторонних зрителя продолжают суетиться вокруг его кровати.
Мэри, милая, — наконец встречаясь глазами с сыном, встревает Алистэр, — А что если мы пойдём купим булочек? И заодно возьмем Шарлотт что-нибудь, что она хочет? Что ты хочешь, милая? — прежде, чем женщина успеет возразить, что Эван отказался от булочек, Маккензи нервно кивает отцу, — Пойдём-пойдём, любовь моя. Мне что-то невероятно захотелось выпечки, — Эван готов кинуться мужчине в объятья. Увы, ровно до тех пор, пока в палате не проносится многозначительный смешок, сопровождающийся не менее многозначительным: — Да и глянь на Эвана! У него сейчас глаза вывалятся из орбит от того, как он хочет булочек, — честное слово, если бы у него была волшебная палочка, он бы заколдовал себя, чтобы провалиться на самый нижний этаж Мунго. Они-то всегда могут сбежать от пола, горящего под ногами. А Эван? Судя по прогнозам, он может молча плавиться, притворяясь, что всё в абсолютном порядке.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2QoY4.gif[/float] Он не сразу поднимает на неё глаза, когда входная дверь хлопает, оставляя их наедине, а родительские ехидные смешки растворяются где-то вдалеке. Неуверенно волшебник вдыхает, теребит край одеяла и, наконец собрав остатки храбрости, смотрит на Шарлотт.
Прости, — за всё сразу? Но Маккензи хмурится, неловко улыбаясь, и добавляет: — Их фильтр сломался при рождении, — тихий сдавленный смешок, — Хотя, наверное, это... не слишком шокирует, — как минимум, не после шоу ста и одного косого взгляда в его непревзойдённом исполнении. Он снова затихает, облизывая губы и прикусывая кожу на нижней. Эван хмыкает, прокашливается, подтягивается на руках в бессмысленной попытке перейти из сидячего положение в... более сидячее положение? И с каждым своим действием, он всё сильней хочет найти эту несчастную палочку и закончить обоюдные страдания. Или Шарлотт чувствовала себя легко и непринуждённо, и проблемы с сердечным ритмом были здесь только у Маккензи?
Не подумай, что я молчу, потому что мне нечего сказать, — на одном дыхании проговаривает волшебник, — Я не знаю, что люди говорят в подобных ситуациях, — Маккензи дергает ладонь к виску, борясь с несуществующей чесоткой, — Точнее, я не знаю, что надо сказать, чтобы ты не оказалась по ту сторону двери в ближайшие несколько секунд, потому что я рад тебя видеть, Шарлотт, — роняя обе ладони на простыни, Эван улыбается и смотрит ей прямо в глаза, — Ты даже не представляешь, как сильно, — дергая уголками губ выше, он выглядит виноватым, растерянным и счастливым одновременно. Будь его воля, он бы уже давно дернулся с места, стискивая хрупкое тело волшебницы в своих тисках, но Эван не двигается, страшась, что всё испортит. Напугает или разозлит Уолш, вернув всё их на две недели назад.
И всё же он оставляет свою ладонь раскрытой, ненавязчивым приглашением подойти ближе. Сесть рядом. Позволить знакомым духам ударить в нос, нашёптывая о том, что он наконец-то вернулся домой; что он прощен; что она скучала. Он столько должен ей сказать, но вместо этого Эван смиренно ждёт. И будет ждать столько, сколько потребуется, чтобы Шарлотт подпустила его обратно.

7

Шарлотт боялась так мало всего. С высоко поднятым подбородком и задиристым взглядом, ставя руки в бока, прямо как в детстве, всем своим видом она показывала, что никому нет дела со глупых страхов; и она всегда сможет сделать шаг вперёд, если это поможет доказать друзьям, что здесь нет ничего опасного. Да она смеялась в лицо опасностям! До тех пор, пока вы не вписались в шеи людям и щеголяли в чёрной мантии с красным подкладом (не путать с мантией Гриффиндора, она лучше!), Уолш будет дёргать вверх одну бровь и усмехаться, не считая, что тут есть чего боятся.
И так было; в большинстве случаев, именно волшебница делала какие-то глупые поступки, не думая о последствиях. В конце концов, стала бы она иначе следовать своей мечте стать драконологом? Ты должен быть или безумцем, или храбрецом, а в ней прекрасно сочеталось два этих параметра. И всё же...
Стоя перед постелью Эвана Маккензи и держа его за руку думая, что это вполне может оказаться, Уолш боялась, как никогда в жизни. Детские переживания, школьные переживания, семейные ссоры или рабочие ужасы: всё это меркло по сравнению с тем, что могло произойти дальше. Если он не откроет глаза. Не скажет слова. Не проснётся. Шарлотт Эстер Уолш, действительно, хотела бы приукрасить; поверить в слова самого американца, где он говорил, чтобы она перевернула эту главу, продолжая жить. Но как и в любой ситуации, находясь здесь и сейчас, она не могла не преувеличивать драму в своей голове. И по этой же причине она не могла остановить ни слёз, ни страха за его жизнь.
На одно мгновение время остановилось. Ей казалось, что оно и раньше так делало – всё это время, пока он отсутствовал, но только сейчас она понимала, что дни сменяли друг друга, как и месяцы, ситуации и люди вокруг неё. И сейчас ей казалось, что даже пыль замерла в воздухе. Шарлотт скользила взглядом по его похудевшему лицу, словно закрой она глаза сейчас, и Эван пропадёт, а посмотри волшебница на руку – и сквозь пальцы лишь заскользит песок. Она слышала только негромкий звон в своей голове, он же мешал ей слышать слова мистера Маккензи, Лексы, Элены или Трэверс. Шарлотт не отвела взгляда, но при этом, не сразу поверила в встрепенувшиеся веки и еле слышный шепот.
Однако, ей не нужно было слышать, чтобы понять, что именно он сказал.
Эв... Эван, — Уолш не верит, — О Мерл... Эван! — громко повторяет ведьма, и в ту же секунду комната вновь наполняется звуками, словно у неё из ушей вытащили затычки или же она вынырнула из под воды. Оставалось бы только прокашляться и начать глубоко дышать, но у неё и без этого были проблемы, потому что секунды облегчения, что подкрались с существующим в сознании американцем начали уходить, стоило только, — Мис... Мистер Маккензи, он задыхается! — обернувшись на женщину, испуганно произносит гриффиндорка, уже готовая опустить вторую руку на его ладонь, будто это как-то поможет, но с последним рывком он говорит то, что говорит. И как она могла не послушаться?
Дальше никакого замедления. Секунды играют друг с другом на перегонки, и вот Уолш уже не слушая саму себя, оказывается рядом с Эленой; стараясь перехватить её, волшебница ведёт девушку на выход, всё равно стараясь заглянуть себе за спину. Он выживет. Пожалуйста, он ведь должен, он ведь только очнулся! Светловолосая бросает последний взгляд прежде, чем оказаться по ту сторону двери – казалось, волшебница находилась здесь так часто, что заполнила никому не заметные трещинки на плитках и стенах коридора. Да вот только если Чарли оставалась в сознании, то её компаньон – вовсе нет. Подбегая к отцу Эвана, который ухитряется делать сто дел одновременно: и кричать, и звать Вильгельмину, и спасать свою племянницу, она скомкано произносит:
Я п-позову колдомедиков, — хотя вряд ли они и без того не прибегут на весь поднятый ими шум. Уолш поворачивается в сторону выхода из отделения, и, действительно, не добегая до стойки видит торопящихся навстречу специалистов. Хватает одного удивлённого взгляда с их стороны, и Шарлотт указывает нужное направление, уже следуя обратно за ними, но сбавляя скорость, оставаясь позади всех. Словно из вне она смотрит на бессознательную Элену, взволнованного отца, на всю обстановку в целом, как Шарлотт чувствует, как стыд поднимается к самому горлу. Она не общалась с родителями Эвана тесно, но не заметить их каждый день в больнице, пока она навещала Питера или узнавала о состоянии американца через МакМилланов? Разумеется, они были здесь. И от мысли, что, возможно, они только что погубили их сына, единственного сына, ей хотелось забиться в угол и больше никогда не пытаться сделать лучше. Как показала практика, пока что, получалось плохо.
Все последующее, продолжая находиться в больнице, она помнит, словно сон. Элену определили в отдельную палату, ещё какое-то время из палаты Эвана доносились громкие наставления главного колдомедика, а потом наступило затишье. Волшебнице повезло уйти раньше, чем появилась мать американца со своим мужем, однако, не настолько, чтобы не узнать – он в порядке. Дышит, стабилизирован.
Шарлотт Эстер Уолш боялась так мало; но в который раз подтвердила сама себе, что жизнь Эвана Маккензи была одним из самых страшных, что они были способны потерять.
Волшебница вернулась в не спящий дом. Ей не нужно было смотреть на Джозефину, которая, конечно же, рассказала всё родителям. Ей не хотелось знать, каким чудом они не рванули в Мунго, но стоит отдать им должное. Чарли была готова к крикам, к своего рода расправе – в конце концов, не она ли пошла против правил, поддержав голландку? И всё же короткого «Он пришёл в себя» хватает для того, чтобы услышать облегченные вздохи. Сегодня улица на два дома не спала не потому, что кто-то умирал.


По меркам Шарлотт здоровый сон включал в себя хотя бы двенадцать часов, но позволить их себе часто ты не мог, хотя бы до того момента, пока в сутках всего было двадцать четыре часа. И всё же, вернувшись домой по среди ночи, подняв шуму на все помещения, она ещё долго не могла уйти спать. А когда легла, не могла уснуть. И всё же впервые за несколько месяцев она спала без переживаний или волнений, снов или дурных мыслей. Её словно вычеркнули из жизни, а затем вновь выдали, как монетку в старых играх, в которые они могли играть в доме родителей Элайджи. С другой стороны, ещё неизвестно, кому вложили в ладонь ту самую золотую монету. И ей это ещё предстоит узнать.
Она не слишком торопилась, словно назло себе оттягивая момент необходимой встречи. Быть честной, она не до конца была уверена, что ей вообще будет позволительно прийти. Дело было не в самом Эване, но его родители? Из того, что волшебница успела услышать за обеденным столом во время завтрака, Алексис запрещено подходить к палате мужчины на пушечный выстрел; грозит разбирательство, и пусть Эстер не почти никакого участия, точно также, как и не числится в больничном крыле, но это не означает, что ей всё сойдёт с рук. Тем более, теперь, когда Маккензи пришёл в себя, им нужно будет выяснить пару... Вещей. И не смотря на большое количество времени для размышлений, которое он дал ей, – хотя его никто не просил, стоит заметить, тем более, таким путём, – Шарлотт не была до конца уверена, как сказать всё то, что копилось в её голове несколько месяцев за один раз. Варианта с письмом, у неё, увы, не было. И всё же, собравшись, девушка делает шаг в камин, держа в одной руке горсть пороха, а другой придерживая сумку, волшебница чётко знает, что должна произнести.
С ночи больница ожила и наполнилась куда большим количеством пациентов и колдомедиков. С утра Чарли так и не рискнула сходить к Андерсонам, отчего брови поползли вверх, как только она узнала, что кузину Маккензи уже выписали и отправили домой. Пообещав себе, что сразу же направится к Питеру и Элене, как только выйдет из больницы, – если, конечно, они сами не придут сюда быстрее, – она узнала о возможности посещения к Эвану, неосознанно задерживая дыхания, словно она всё ещё могла сказать о том, что приёма не может быть по той причине, что юноше за ночь стало хуже. Однако, Шарлотт дают зелёный свет; гриффиндорка реагирует куда эмоциональнее запланированного и ловит на себе странные взгляды, пока не сворачивает в коридор. Пусто. Оглядываясь по сторонам, словно надеялась увидеть целую очередь, Уолш останавливается прямо перед дверью и задирает руку, сжимая пальцы в кулак. Однако стук каблучков отвлекает её и стушевавшись, волшебница убирает руки за спину, подняв взгляд и столкнувшись прямо с Мэрилин Маккензи, мамой Эвана:
О, здравствуй! Ты... Шарлотт, верно? — светловолосая волшебница выглядела бодрее обычного. Держа в руке подставку с тремя напитками, от которых отходил пар, женщина широко улыбнулась с надеждой на то, что попала в цель.
Да, миссис Маккензи, вы угадали, — Чарли, в свою очередь, была удивлена её доброжелательностью. Есть два варианта. Первый, где американку абсолютно не волнует ничего, что было в прошлом и что происходило с её сыном, раз он жив. Второй вариант – она беспонятия, что сумасшедший драконолог вообще участвовал в миссии по вытаскиванию Эвана с того мира.
Ты, наверное, слышала уже? Эван проснулся! — пытаясь уловить удивлённые нотки ни лице Уолш, волшебница продолжает, — Конечно, это было опасно, то что они сделали, я совсем не ожидала, но... — бодрее, не значит менее устало. Под слоем косметики, Чарли, натасканная на такие вещи благодаря младшей сестре, понимала, что вряд ли миссис Маккензи смогла поспать нормально этой ночью; как и другие, — Ох, сейчас ведь всё остынет!
Всё в порядке, миссис Маккензи, я не хочу вас беспокоить, — мягко произносит девушка, кивнув головой, и в знак поддержки своих слов, делает шаг в сторону, усаживаясь на скамью. Она подождёт. Столько, сколько нужно будет, даже не смотря на знания о его матери то, что у неё было желание находиться со своим сыном двадцать четыре на семь, если понадобится. Или не это происходило каждый раз, стоило Эвану напортачить на какой-то встрече? Что уж говорить о проблемах со здоровьем. Удивительно, но Мэрилин, и правда, скрывается в дверном проёме, оставляя Чарли наедине со своими мыслями. Неуверенно она мнёт край своего кардигана, отбивая своей ногой неопределенный ритм, и пугается того момента, когда дверь сбоку от неё внезапно открывается и оттуда вновь выглядывает светловолосая американка.
Что? Вы уверены, я правда не хочу вам... — но её было не остановить, — Ну хорошо-хорошо, — она негромко хохотнула себе под нос, понимая, что всё же, второй вариант был верен. Мистер Маккензи, как и сам Эван ничего не рассказали волшебнице, или же, посчитали, что корректнее будет всё скинуть на её сестру, хотя, пожалуй, вот это было бы вверх кощунства – бедная Джозефина даже не знает, что находилась в больнице под полной луной, нарушая все медицинские законы!
Она думала, что попадала во много неловких ситуаций. Но нет. О, нет, это вряд ли могло сравниться с тем, когда на тебя поднимают три разных взгляда члены одной семьи. Мэрилин, которая выглядела весело и устало одновременно, Алистэр, знающий больше, чем мог бы, и Эван. Эван, более не лежащий в горизонтальном положении, пытающийся сказать сквозь боль хотя бы что-то, сжимая её ладонь из последних сил. Всё ещё с выступающими скулами больше, чем прежде, – честное слово, если бы он выглядел также, как несколько недель назад оказавшись со своей матерью наедине на пару часов, она бы боялась эту женщину ещё сильнее, – похудевший, но выглядящий, дайте подумать... Живым.
Привет, — вторит она негромко, чувствуя, как вцепляется в ремень своей сумки ещё сильнее, не имея возможности отвести от него взгляд. И только голос отца Эвана прерывает её мысли, — О, нет, мистер Маккензи, ничего не надо, спасибо – я довольно плотно позавтракала, — и знающий её человек не поверит ей, потому что для десерта у Уолшей был отдельный желудок. И всё же, смогла отказаться от всего прекрасного в силу своего переживания; но недолго ей удалось сдерживать серьезное лицо, особенно, когда слышишь слова родителей напоследок. На её лице на мгновение появляется сжеванная улыбка, и приподняв ладонь ко рту, волшебница то ли кашляет, то ли усмехается себе под нос.
Он первым подаёт голос, но она не может выдавить из себя ничего, кроме неловкого кивка головы. Оглянувшись ещё раз – что, боится увидеть Маккензи старших за спиной, сделавших вид, что вышли из помещения, а на самом деле нет? – она делает неспешные шаги вперёд, концентрируя своё внимание на всём, кроме Маккензи, всё это время пытаясь подобрать фразу, с которой она начнёт. Что же, в этот раз он опять её спасает.
Я не уйду, Эван, — она отвечает сразу, подняв на него взгляд, встречаясь с его улыбкой и борясь с чувством дежа вю, — По-крайней мере, пока ты сам этого не захочешь, — и девушка не была уверена, что у него не будет поводов. Выдерживая паузу, Уолш приоткрывает рот, незаметно делая вдох-выдох, а затем спрашивает, — Как ты... Как ты себя чувствуешь? — в конце концов, она не была близким родственником для того, чтобы узнать о состоянии больного чуть больше, чем ничего, а спрашивать у кого-то ещё, кроме Трэйси МакМиллан, которой, она была уверена, было сейчас совсем не до проблем Уолш, у неё не было возможности.
Однако, волшебница подходит ближе и опускается на стул, стоящий у его кровати и осторожно опускает свою сумку на пол. Поправляет свои волосы. Снова дёргает край кардигана. Кладёт руку на своё колено, останавливая тремор ноги.
Я даже не знаю, с чего начать? — подав голос, произносит девушка, улыбаясь на один бок и посмотрев на волшебника, — Не то, чтобы я не представляла все возможные варианты этого разговора, но, хочу поздравить тебя, Маккензи – ты умеешь... Поставить девушку в тупик, — она вновь кашлянула, — Думаю, твои родители или успели, или успеют провести тебе взбучку о том, на что ты пошёл ради своего друга, — и казалось ей, что это ждало его впереди, потому что иначе кто бы ему приносил кофе в постель, если находился в состоянии максимальной злости? — Но ты должен понимать, что я бы с радостью встала бы в очередь, чтобы отлупить тебя, — до конца определить то, что крутилось в голове Чарли, слушая тон разговора, было сложно. Честно говоря, прокрути она в голове все свои слова, она бы давно заехала сама себе по лицу. Это она хотела сказать? Сидя около Эвана Маккензи, она не не испытывала все те чувства, которые он вызвал в ней своим присутствием; быть честной, они только усиливались с каждой секундой, и пожалуй, только последние нотки нормальности удерживали её от того, чтобы не накинуться на шею волшебнику и утопить его во всех эмоциях, которые она испытывала всё это время. Хотя, стоит отметить – слёз достаточно. Она бы ещё очень долгое время не хотела [float=left]http://funkyimg.com/i/2QyyS.gif[/float]чувствовать, как мир утопает в солёном море, созданном её руками.
Она замолкает вновь, но совсем ненадолго.
Эван, прости меня, — её пальцы дрогнули и она сжала кулачки на своих коленях, на миг опуская взгляд вниз, но затем вновь дёргая подбородком выше, смотря прямо на него, — Прости меня за то, что меня не было рядом, когда ты вернулся. Я сбегала снова и снова, не давая тебе шансов оправдаться, думая, что... Я злилась на тебя, но сейчас понимаю, насколько по-детски вела себя,— она больше не планировала убегать. Так много глупостей было сделано её инфантильным поведением. Ведь когда он вернулся, ему, наверняка, нужна была поддержка; а что делала она? Отскакивала, как от огня, как последняя трусиха, боясь правды, которую, в итоге, придумала сама себе! Как делала это и раньше, и повторяла свои ошибки снова и снова. Ей было стыдно и искренне жаль, и пусть она понимала, что её существование рядом с Маккензи не остановило бы его от того, чтобы помочь Питеру, но всё же, может, ей удалось бы исправить другие вещи.
Ты пропустил мой день рождения, — внезапно скакнув с темы, говорит Чарли, прикусив нижнюю губу, — Но Элена передала мне твой подарок, — гриффиндорка не стала брать с собой розу, оставляя её на прикроватной тумбочке, около фотографии, где они стояли все вместе – самые счастливые на свете, — Она великолепная, Эван, — её лицо трогает мягкая улыбка смешанная с ребяческим восхищением. Волшебница опускает взгляд вниз, встречаясь с его ладонью; медлит, но поднимает пальцы от своего колена и кладёт сверху его кисти, — Спасибо. Я уже воспользовалась и вложила туда несколько воспоминаний, о тебе, — шепча она добавляет, — О нас, — у неё было много тёплых воспоминаний, которыми драконолог мог делиться со всеми, не боясь, что их кто-то увидит. И всё же, она хотела отделить друзей от них; сделать её ещё более особенной, чем она уже была. Такой же особенной, каким был для неё молодой человек напротив.

8

Забавно, как просто потеряться во времени и пространстве, находясь в холодных неприветливых стенах госпиталя. Задернуть шторы, и отличить шумы, разносящиеся по коридорам Святого Мунго, от тех, находящихся на другом континенте, станет практически невозможно. Те же приглушённые голоса, скрип колёс передвижных столиков, гремящих фиалами и едой по расписанию. Всё в этих местах кажется замершим в неизменном цикличном движении и, может показаться, словно и вы сами давным-давно застряли во временной петле, навсегда оставшись ребёнком, как в сказке про Питера Пена.
Эван почти убедил себя, что забыл; растерял одно за другим детское воспоминание, пока не осталось ничего – чистый лист человека, не знакомого ни со сдавленными всхлипами за плохо закрытой дверью палаты, ни с заспанными лицами родственников, пугающих неубедительностью радостных улыбок. Стоило очнуться, привыкнуть к поначалу слепящему свету, сфокусировать взгляд на сидящих вокруг фигурах – воспоминания нахлынули, будто всё это произошло не больше недели назад. Волшебник знал: не он один переживал яркое дежавю, которое предпочли оставить в дальнем пыльном ящике подсознания.
И всё же он находит переменную, позволяющую распутать собранные воедино кадры сейчас и тогда. Поднимая взгляд на непривычно осторожную в своём шаге Шарлотт, он невольно задаётся вопросом: «Почему погрузившись в темноту две недели назад, он ждал, что очнётся от затянувшегося дурного сна, когда откроет глаза вновь?»
Он старается попадать в такт. Улыбается, слыша ёмкое: «Не уйду». Хмурится, когда запоздавший конец фразы ненадолго заполняет неожиданно душное помещение, отчего Маккензи тянется к горлу майки, растягивая его, словно оно давило на шею. Но сколько он ни пытается отогнать от себя постепенно парализующую панику, с каждым вдохом она побеждает всё больше и больше, заставляя и без того тяжелое тело казаться свинцовым. Он не успевает. То опаздывает, то спешит, всё никак не привыкнув к размеренному бегу стрелок часов, отчего Маккензи почти уверен – все его движения, слова выглядят вымученными и неестественными.
Лучше, чем вчера вечером, — негромко смеясь, он покачивает головой и ненарочно застревает на отставленном в дальний угол комнаты инвалидном кресле. Переводя взгляд обратно на Шарлотт, Маккензи думает – это не к месту, и наверняка лишнее. Зачем ей подробный рассказ о его самочувствии? По словам Вильгельмины, он жив и не рискует отправиться на прогулку по лабиринтам сознания в ближайшее время. Что же до подробных деталей, вряд ли последние хоть кому-нибудь нужны. По крайней мере, прямо сейчас.
Говоря о последнем, — глубокий вдох. Красноречиво округляя на девушку глаза, Эван прокашливается, — Извини, если напугал тебя. Не то что бы это было подвластно моему контролю, но... явно никому бы не пожелал стать свидетельницей попыток отойти на тот свет. Которых больше не предвидится – слова колдомедиков, — на удивление, его сочувствие к тем, кто не сталкивался с больничным антуражем и его сюрпризами каждый день, не притупилось с количеством пережитых эмоциональных встрясок. Эвану не составляло труда поменяться ролями, взглянув на себя испуганными глазами не знающей что делать девушки. В конце концов, он чувствовал то же самое, стоя в гостиной Андерсонов январским вечером, и множество раз до этого, и с удовольствием бы больше никогда не повторял.
Он видит – Шарлотт нервничает, иначе бы стала она красться на носочках и садиться на стул так, словно последний развалится, сделай волшебница лишнее движение? Но одно дело видеть. Маккензи так и не находит определенного ответа на мучающий вопрос: «Почему?» — и оттого чувствует себя ещё беспомощней, чем несколько часов назад. В последнюю их встречу Уолш была не только не готова с ним говорить, кажется, девушке была противна одна мысль о том, чтобы оказаться с Эваном в одной комнате. И при всей надежде, что две недели могли сгладить острые углы обиды, он не спешит списывать со счетов перепуганный шёпот внутреннего голоса о банальном сострадании, приведшим Шарлотт под двери его палаты.
Слова о родителях вызывают ненарочный табун прохладных мурашек, разбегающихся от позвоночника по всему телу, и лишают хлипкого ощущения уюта. В бесполезном порыве найти баланс на вязкой поверхности, Эван ерзает в белых простынях и оглядывает стены одну за другой, избегая молчаливого и одновременно слишком говорящего диалога с глазами сидящей рядом девушки. Думает, он не понимает? К сожалению, Эван Маккензи понимает чересчур хорошо, чтобы пытаться ответить ей. Что он может сказать? Он бы и сам не прочь встать в очередь оскорблённых, только ничьи слёзы, никакие оплеухи неспособны изменить произошедшего; будь у Эвана маховик времени – он бы тоже не стал ничего менять. Он бы никогда не поставил на кон собственную жизнь, рассматривай волшебник иные сценарии развития событий.
Я знаю, — поджимая пересохшие губы, негромко выдавливает из себя бледный силуэт. Проталкивая гуляющий туда-сюда ком в горле, Эван делает глубокий вдох и молчаливо поправляет сбившееся покрывало, цепляясь за единственный доступный ему способ стереть «помарки» на неприглядном полотне мира. Знать и сочувствовать – всё, что он мог сейчас делать; только кому оно было нужно?
Шарлотт, тебе не за что извиняться, — куда оживлённей реагирует волшебник, сводя брови на переносице и уставляясь прямо в лицо Уолш, — Меня не было рядом два месяца. Мне более чем понятны причины того, почему ты не хотела ни видеть, ни слышать меня. Если честно, я вообще удивлен, что ты пришла, — Маккензи собирается продолжить, но замолкает в надежде разглядеть... Он и сам не знает какого знака ждёт, чтобы вытолкнуть оставшиеся в груди слова наружу. А главное, Шарлотт не меняется, не привыкает к нему спустя пару-тройку фраз, переставая напоминать перепуганного кролика и возвращаясь в своё самобытное бесстрашное состояние. Спросить Маккензи, и ему вовсе кажется, что с каждой произнесенной им фразой она становится всё сдержанней и отдалённей, будто коснись он её ладони сам, Уолш тотчас одёрнет свою прочь.
Она начинает говорить неожиданно. Но, пожалуй, ещё неожиданней звучит то, куда Шарлотт вдруг решает направить разговор, отчего Эван застывает с неопределившейся эмоцией, заставляя себя негромко хмыкнуть спустя несколько бесконечный секунд, прежде чем она испугается, что с ним опять что-то стряслось.
Я рад, что тебе понравилось. Не знаю каким чудом я не угробил её и закончил к сроку, — он хмыкает снова, куда правдоподобней изображая добродушный смешок. Впрочем, последнее, что Маккензи сейчас хочется – это притвориться, словно он был в состоянии шутить, как ни в чём не бывало, чинно дожидаясь, когда Шарлотт поднимется со стула и, вежливо попрощавшись, закончит парад добродетели, — Мне бы хотелось вручить её самостоятельно, — он жалеет о сказанном в ту же секунду. Эван говорит так, будто произошедшее ему не подвластно, но волшебник прекрасно понимает – никто не мешал ему вручить подарок на совершеннолетие. Он самостоятельно лишил себя этой возможности и не собирался позволять юркому сознанию находить оправдания там, где их не было.
Теряясь в коротком приступе гнева, Маккензи не замечает движение в сторону своей ладони и вздрагивает с непривычки чувствовать постороннее тепло, недоступное ему последние две недели. Оборачиваясь к ней то ли с немым вопросом, то ли по велению механизмов подсознания, он вновь смотрит Шарлотт в глаза и не произносит ни звука. Он не видит в них ничего, и шумящие в голове попытки разрешить главный ребус не прибавляют ему ясности.
Надеюсь, не начала с того, где я выливаю тебе на голову бокал шампанского, — выдавливая из себя смешок, он крепче сжимает её руку и вдруг понимает – эти чёртовы две недели ничего не значат. Они снова на нулевой отметке – на кухне Андерсонов, где Эван выливает накопленную неделями желчь на мать Питера и пропадает из виду раньше, чем кто-нибудь успеет помешать ему. Проснувшись от затяжного сна, Питер Андерсон не забыл их последнего разговора. Фионна Уолш не прекратила видеть в нём всё худшее, что есть у человечества. Календарь проскочил на четырнадцать дней вперёд, а время двинулось с мёртвой точки только сейчас. И ему не надо знать почему она здесь, чтобы понимать – потребуется что-то получше попытки умереть, чтобы Шарлотт Уолш выкинула из памяти все те причины, по которым она всё ещё сидела на безопасном расстоянии посетительского стула.
Он замечает, что что-то не так только тогда, когда улыбка спадает с лица девушки, сменяясь чем-то менее определённым. Растерянно выискивая причину, Маккензи вдруг чувствует прохладу на собственных щеках и наконец складывает две переменные в цельное уравнение.

I'm forced to deal with what I feel
http://funkyimg.com/i/2RvD8.gif
[ there is no distraction to mask what is real ]
I   C O U L D   P U L L   T H E   S T E E R I N G   W H E E L

Дерьмо, — подтягивая обе руки к непрошеной эмоциональности, Эван старается смазать последнюю неаккуратными движениями, — Явно не то, что я планировал в данную секунду, — шмыгая носом, смеётся волшебник. Вдох. Выдох. Ещё одно неловкое усилие остановить то, что не собирались начинать – бесполезно. Вместо того, чтобы успокоиться, Маккензи паникует ещё сильней. Кирпичик за кирпичиком он складывает обрывки увиденного с тех пор, как он очнулся, обращая их в пугающее своими габаритами сооружение, готовое в секунду раздавить любого, кто остановится напротив, зазевавшись.
Да, чтоб тебя, — прикладывая обе ладони под глаза, злится мужчина и, запрокидывая голову к потолку, отчаивается, — Я знаю, что вряд ли это чему-то помогает, но мне правда очень жаль, что я не был на твоём дне рождения, — вздох, — Как, впрочем, и за каждый день, что меня здесь не было. Знаешь, ты сказала, что моим родителям стоило бы вытрясти из меня душу и... да, стоит. Как бы абсурдно это ни звучало, в момент, когда они это сделают, я смогу выдохнуть, потому что это будет значить, что моя мать наконец-то начнёт спать по ночам, а отец вернется к привычной сотне слов в секунду вместо одного, — бросая обращать внимание на поток слёз, он потерянно пожимает плечами и смотрит на волшебницу, — Если ты думаешь, что я не понимаю через что я заставил всех пройти, я понимаю и... очень бы хотел как-нибудь это исправить, но я не могу. И я не знаю почему мой воспалённый мозг решил, что я очнусь, и вся эта гора дерьма, которую я тяну за собой, будто это какой-то клад, испарится. Что весь этот суд, Питер, — взмах рукой, — Ты, – всё образуется само собой. Главное, я ведь никогда не хотел, — тряся головой, он не замечает, как его голос принимается дрожать, — Я не знаю, как я это делаю. Я ведь не хотел причинить боль никому из вас. И всё равно! Что бы я ни решил, в конечном итоге, страдают те, кого я люблю больше всего на свете, — разворачивая взгляд к Уолш, нервно смеётся волшебник, — Я, как будто, подсознательно делаю всё возможное, чтобы растерять всех, кто мне дорог. И так всю мою чёртову жизнь, — замечая, совсем не ту реакцию, которую он ждал, Эван резко меняется в интонациях, — Я не говорю тебе это, чтобы надавить на жалость. Я вообще не знаю, почему я всё это говорю и не могу остановиться. Я просто пытаюсь сказать, что... — глубокий вдох, — Ты не станешь плохим человеком, если выйдешь отсюда. Ты не должна сидеть со мной и улыбаться мне просто потому что я, — всплескивая руками, он указывает на палату, — Здесь. И если ты беспокоишься, что я попытаюсь остановить тебя, что ж, даже если бы я очень хотел, вряд ли у меня это получится, — отмахиваясь в сторону кресла, чеканит Маккензи, — Я виноват – я знаю. И ненавижу себя за это, — рваное пожатие плечами. Эван хватает воздух губами, снова задирает взгляд к небу, словно надеется увидеть там смысл жизни, — И я люблю тебя, Шарлотт, — драматическая пауза, — Теперь можешь идти, — ещё одна драматическая пауза, — Если хочешь, — Эван шмыгает носом, нервно улыбается и даже не напрягается, чтобы вытереть с лица утроенное им эмоциональное месиво. Потому что если Шарлотт Уолш встанет со стула и хлопнет дверью, его старания пойдут насмарку.

9

Шарлотт Эстер Уолш плохо умела в разговоры. Быть болтушкой, обсуждающей лучшие беговые дорожки в Бостоне – пожалуйста. Закусочные, рестораны или места, где можно перехватить два хотдога по цене одного – до бесконечности. Говорить не замолкая, громко смеяться и шутить шутки, понятные только ей самой или же в редких случаях делиться самым сокровенным, освобождая человека от гнета плохого настроения, давать почувствовать, что вот она, тут рядом.
Однако почему когда дело заходило до собственных чувств, собственных проблем или переживаний, она не могла связать и двух слов? Чарли думает, что говорит понятно, рассуждая о цветке, благодаря за подарок, извиняясь за своё поведение, и всё же, не пройдёт и нескольких минут, как она уже не будет знать, как исправить непоправимое.
Бегая по его лицу, то и дело она подмечает двухнедельную паузу в его жизни. Эван и после своего приезда выглядел несколько похудевшим и побледневшим, что же говорить сейчас, не смотря на еле заметный румянец на щеках волшебника, доказывающий, что по его жилам течет кровь. Не смотря на знание, – вот он, живой, не пытается откинуться назад и начать задыхаться, – всё же девушка коротко выдыхает, слыша о его состоянии. Отмахиваясь рукой и качая головой из стороны в сторону, Чарли опускает глаза, вновь воспоминая картину вчерашнего дня. Она открывает рот, но тут же захлопывает его, не желая поднимать эту тему, хотя бы сейчас. Не смотря на то, что у этой истории вышел лучший исход, но всё же, после ночи переосмысления, Уолш понимала, насколько большой и, к сожалению, без безрассудный, шаг они сделали для того, чтобы вернуть Маккензи. В конце концов, он мог бы не проснуться или они бы сделали ещё хуже, забивая сознание американца в самые недры разума. Или проснувшись, он мог бы не смочь дышать. Он бы умер, и как правильно сказала колдомедик, это была бы их ошибка; они бы убили Эвана Маккензи. Шарлотт старается проглотить застрявший в горле ком, и вновь дёргает глаза вверх. Он был жив, а его короткие смешки и ухмылки возвращали её в состояние покоя, не каждодневного размышления о том, что будет завтра. В каком-то понимании, у неё не было сомнения в том, что он поправится. Мерлин, он, практически, вернулся с того света! Если это нельзя назвать Чудом, о котором так часто говорят магглы, обращаясь к небесам, тогда как это назвать по-другому?
И всё же, она не может хлопнуть по коленям, громко засмеяться, толкая его кулаком в плечо и радостно начать говорить о том, что он пропустил за это время. Шарлотт сидит скованно, словно сдвинься она с места, и с ним что-то случится, и водоворот событий, от призыва помощи до сидение долгим днём в больнице в ожидании хоть какого-нибудь ответа вновь закружат её. И ладно она – это полбеды; вокруг них было достаточно людей, переживающих за волшебника даже сейчас, когда он пробудился и не выглядел умирающим.
Как я могла не прийти, Эван? — удивлёно дёргая бровями, спрашивает девушка, широко раскрывая глаза. Дело было не в том, что он... Был здесь. Конечно, больница имела в этом свою процентную долю, но всё же, сколько времени нужно человеку для понятия о совершенной ошибке? Чарли, пусть и была далекой от всех определений нормальности, но всё же, не смогла бы делать на лице задницу, тем более с имеющимися доказательствами о том, что она совершила ту ещё глупость, придумывая в своей голове небылицы. Она хотела видеть его две недели назад; хотела видеть на протяжении всего времени его отсутствия, и возможно это чувство притупилось в момент злости, и всё же, она явно не желала, чтобы Эван Маккензи навсегда пропал из её жизни. В таком случае, к своему третьему десятку Шарлотт осталась бы не только без брата с сёстрами, лучших друзей, но ещё и бабушек с дедушками, родителями и... Пожалуй, всем окружением, что хоть когда-нибудь или попадал под горячую руку Эстер, или же делал что-то, чтобы получить от волшебницы взгляд «Келпи найдёт и сожрет тебя, будь уверен.»
До последнего она не знает, что сделала не так. Не понимает, что сообщая: про семью, про то, что накинулась на него с кулаками, резко сворачивает на совершенно другую тему, извиняясь и благодаря, не делает лучше. Не делает лучше по той простой причине, что в её слов нет никакой конкретики, однако, Шарлотт упорно думает, что есть. Вот же она! Она говорит, что поместила туда их воспоминания, потому что они важны, потому что Эван важен. Извиняясь, она напоминает о том, что пообещала поздней зимней ночью, о том, что всегда будет рядом с ним, и не нужно быть гением для понимания, что речь идёт явно не про типичную дружбу. В конце концов, Шарлотт Уолш держит его за руку, и если для всех остальных это мог бы быть лишь жест вежливости, что же... На следующий день рождения подарите ей книгу о том, как говорить прямо всё, что крутится на уму, а не обходить темы, словно наступи она на подводный камень, и это окажется огромный гейзер, что поднимет её прямо к Солнцу, лучи которого её и сожгут.
Есть куда лучшие воспоминания, с которых можно начать, — чувствуя себя более расслабленной, волшебница смеётся, протягивая слова загадочно, а затем открывает рот, чтобы продолжить говорить, и даже успевает сказать «На самом деле, мне пришлось разложить все воспомина...» однако останавливается, стоит ей увидеть лицо Эвана. А точнее то слёзы, тонкими ручьями скатывающиеся по его щеке, пока тот крепко сжимает её ладонь, которую теперь она не была готова отдёрнуть ни под каким предлогом.
Одними губами она произносит его имя, смешивая на лице эмоции удивления и переживания. Если это было не то, о чём он планировал в этот момент и был растерян, стоит подумать, что чувствовала Уолш, явно не ожидавшая, что сможет... Это ведь была она? Она заставила почувствовать его что-то, отчего он начал плакать? Потом что если на самом деле под одеялом кто-то невидимый кусал его за пятку, и это были слёзы от боли, ему стоит прямо сейчас сообщить об этом, чтобы Шарлотт выкинула эту тварь в окно. И всё же, не смотря на попытки определить, что она сделала не так – тщетно. С другой стороны, кажется, Маккензи не планировал задерживаться с объяснениями.
Вот что самое забавное – идя сюда со знаниям о чувствах Эвана к ней, она словно выкинула из своей головы логичную мысль, что сам волшебник не в курсе о её собственных мыслях по этому поводу. Шутя по поводу очереди, – в самом деле, до его лица ещё нужно дотянуться, чтобы хорошенько вдарить, – сообщая о дне рождения, на котором американец отсутствовал явно не из-за собственного желания, она... Она знала, что ему жаль. Жаль за то, что он сделал со всеми, и объективно глубоко внутри она понимала, почему он поступил так, как поступил, не смотря на все те громадные риски, которые встали перед ним. Стоит ли отметить, что перед Эваном Маккензи нужно снимать шляпу, потому что он справился с этим сам? Зная о реакции родителей мужчины, которые ворвались в больницу, они были не на его стороне. Помня реакцию миссис Андерсон – и она не вставала рядом. Елена не была в курсе о том, что он планировал что-то сделать с собой, отчего и она не могла помочь ему со всеми переживаниями, которые, Шарлотт была уверена, явно присутствовали на его сердце. И это она перечислила только тех, кто непосредственно касались его по родству или же по прямой касательной шли до Питера, которого он и спасал. И разумеется, если бы он мог, то вручил бы ей подарок самостоятельно.
Подожди, Эван... — шепчет она, но поезд не остановить. Её руку выпускают, и инстинктивно она сжимает ткань под своей рукой, не отводя взгляд от волшебника в сторону всё то время, пока он говорил. Она замечала и то, как он дёргал руками, тряс головой, без сил пожимал плечами. Светловолосая с силой прикусывает свою губу, прижимает коленки друг к другу, вжимает голову в плечи, словно говоря это, он на самом деле отсчитывал её; нет, конечно нет, и всё же, она чувствовала невероятный стыд, невероятную злость на саму себя, потому что не каждый был способен заставить Эвана вывалить на тебя такой поток слов.
В больничной палате и до этого казалось, что время течет медленнее, чем на улице. Стрелки часов лениво перемещаются по круговой, за дверью еле-еле слышно скрежетание колясок или перемещающихся кроватей, разговоров колдомедиков, лучи солнца неподвижно падали на край кровати и на данный момент кресло, на котором долгое время по очереди спали родители американца. Слушая Эвана, время фактически остановилось для неё. Шарлотт не слышала бешено колотящееся в груди сердце, не чувствовала сбившееся дыхание и подкатывающий к горлу очередной ком, ворох мыслей, носящийся из стороны в сторону, громко трубящий тревогу от незнания, что делать, что сказать, как...

I just wanna know how you feel
want a love that's so proud and real
http://funkyimg.com/i/2RUaA.gif http://funkyimg.com/i/2RUaz.gif http://funkyimg.com/i/2RUay.gif
you make me wanna go out and steal
I just want it fuh you, I just want it fuh you

Нет, — словно не говоря целую вечность, её голос предательски хрипит и нахмурив брови, она дёргается вперёд, словно это поможет ей говорить, — Эван, пожалуйста, — она говорит так, словно он не просит её уйти по собственной воле, а выгоняет из палаты от злости и нежелания видеть её. Волшебница, действительно, поднимается с места, но только для того, чтобы пересесть на край его кровати. Почти сразу же она она усаживается ещё удобнее, оказываясь не на последних десяти сантиметров, с которых её было бы возможно скинуть за считанные секунды. Прохладными пальцами, – обычно так случалось при волнении, когда конечности Шарлотт остывали за мгновение, словно кровь ползла в противоположную сторону на помощь громыхающему сердцу, – она дотрагивается сначала до его рук, груди, а затем прикладывает их к его лицу, осторожным движением стараясь остановить поток его слёз.
Эван, я... — пауза, — Пожалуйста, прости, я не хотела хоть как-то надавить на тебя – ни родителями, ни подарком, ничем, я просто... — нервно дёрнувшись вперёд, она подсаживается ещё на пару сантиметров вперёд к нему, продолжая делать упорные попытки остановить не останавливаемое, — Я здесь не потому, что с тобой что-то случилось. — Она дёргает головой, сведя на мгновение брови, а затем быстро тараторя, — Точнее, по этому поводу тоже, но я вовсе не зашла ради банальной вежливости, чтобы в итоге выйдя за дверь и выдохнуть, смахивая воображаемый пот со лба. Мерлин, Эван, кто в своём уме так вообще готов поступать! — были бы её руки свободны, она бы с удовольствием хлопнула себя по бокам для пущей убедительности, однако решает, что, возможно, доведёт Эвана до куда худшей реакции чем сейчас, если продолжит молчать о самом главном:
Эван, я люблю тебя, — упираясь в него взглядом, светловолосая дёргает уголками губ, выпаливая слова на одном дыхании, опуская ладони на его шею, — Я пришла сюда, чтобы извиниться за своё поведение и сказать то, что не смогла, узнав об этом от тебя впервые, — слышать это от него вслух было удивительным; но она никогда не сможет забыть себя на ступеньках перед домом в Бостоне, крепко сжимающей его письмо. Быстрым движением англичанка дёргает ногой, тем самым виртуозно подкидывая сумку, и подтягивая её к себе, осторожно, словно это было сокровище, вытаскивает плотный конверт, — Заводя разговор про подарок, я хотела сказать тебе об этом тоже. Елена передала мне твоё письмо, — опуская сумку обратно, волшебница оставляет его рядом с собой, находя его руку и крепко сжимая его пальцы:
Я поступила очень глупо. Я вновь придумала то, что не было правдой, закрылась, и не дала тебе возможности объясниться. И тогда, когда нужна была тебе – не оказалась рядом. А когда появилась в больнице – было уже слишком поздно. Это мне очень жаль, Эван. Я знаю, всё, что ты сделал – не из-за явного желания отправиться на тот свет, я всё прекрасно понимаю, — её голос то тараторит, то становится медленнее, выделяя нужные слова. Она смеётся, поднимая взгляд в потолок и прикрывая глаза на мгновение, — Теперь моя очередь обещать тебе, что я заплачу, если ты не перестанешь, — а она, будьте уверены, научилась за это время не сдерживать эмоции в своей душе. Шарлотт внезапно дёргается вперёд, рухнув на его грудь, шумно вздыхая:
Я безумно рада, что ты в порядке и я невероятно горжусь тобой, Эв, — глухо говорит девушка, а затем замолкая на несколько мгновений поднимает голову, оказываясь прямо перед его лицом:
Что если я скажу, что тогда, когда я залезла к тебе в окно спальни, когда мы тестировали на мне ногу, когда ты громко пел песни или подарил мне розу на Барбадосе, когда всегда садился рядом на любом празднике, и ещё так много моментов «когда», я очень хотела, чтобы ты поцеловал меня, — глаза в глаза, и та самая улыбка, делающая Шарлотт собой, — Ты попросишь меня пойти успокоиться спрятав голову под одеяло или вылив на себя воду из под цветов? — с самого начала она прекрасно знала, что хотела сказать; осталось только надеяться на то, что Маккензи не предложит третий вариант, где она должна будет остудить себя в душе. Может даже воспользоваться тем, что был в его палате, да бы поскорее выкинуть из своей головы неугомонные мысли.

10

Маккензи перестаёт слышать собственный голос, и на одно бесконечное мгновение комната погружается в звенящую в ушах тишину. Тщетно он делает попытку унять вставшую поперёк горла истерику, но замученный разум отказывается подчиняться хозяину. Стоило ожидать – он заталкивал всякую неугодную эмоцию так долго и так глубоко, что вываленные наружу переживания были лишь вопросом времени. И всё равно Эван умудряется разозлиться, будто мог потерпеть ещё немного, а вместо этого дал слабину раньше срока и совсем не перед тем, кем надо.
Впрочем, разве это удивительно?
Эван слышит собственное имя и пытается снова, делая глубокий вдох, прежде чем Шарлотт Уолш вынесет его приговор. На миг у него получается усмирить расходящуюся до конечностей дрожь, смотря на девушку упрямым взглядом напротив.
Пожалуй, не удивительно от слова совсем. Для человека, способного подавиться сердцем от одной встречи глаз, он ведёт себя весьма самонадеянно и опрометчиво. Потому что, расправь Уолш плечи, вышагнув из его жизни насовсем, что он станет делать с кучкой никуда не девшихся чувств? Тех самых, что ему не приходилось испытывать ни с кем раньше, что уж говорить про вытравливание последних из организма.
Шарлотт поднимается со стула, и Эван не успевает отследить, как дергается с места, видимо, в порыве остановить волшебницу, но тут же встречается с сопротивлением из неподдающегося недоступной команде тела. В один миг он перестаёт дышать и, о чудо, заливать чистую одежду солёным потоком, готовясь ко второму залпу, когда заведомо ненавистная дверь скроет спину Уолш. Или...
Неужели, он рано смирился с худшим?
Лицо Маккензи меняется в ту секунду, когда вместо уверенного разворота на пятке перед ним происходит не менее уверенное движение навстречу. Правда, дышать от этого проще не становится, отчего легким приходится напомнить о себе непредвиденным кашлем. И даже тот заканчивается так быстро, как ладони Шарлотт дотрагиваются до его собственных, не слишком отличных по температуре, затем касаются груди, вызывая непроизвольный парад мурашек, пока не останавливаются на его щеках, отчего Маккензи спешит поймать их освободившимися руками, неуклюже морщась от стеснения за устроенный спектакль чувствительности.
Перестань, ты ничего не сделала, — неразборчиво бормочет Маккензи. Голова подводит Эвана, лишая его, поначалу, и без того скудного словаря, а следом и возможности устроить дебаты на ровном вместе. Хотя едва ли у него найдутся силы на бессмысленный спор «кто заслужил сто ударов розгами». Ей они не грозят – не за что. А свои он получил – за неделю молчания, за две недели отсутствия и прямо сейчас, когда на долю секунды поверил, что Шарлотт Уолш выйдет из палаты и никогда уже к нему не вернётся.
Моя голова считает, что все нормальные люди, — почти неслышно отзывается Эван, ослабевая сцепленные с ладонями Шарлотт руки, чтобы выпрямиться – куда уж прямее? – и освободить девушке клочок больничной койки рядом с собой.
Ошибка номер один, потому что Эван Маккензи явно не готов к тому, что звучит парочкой невнятных вдохов позже. Настолько, что он ненарочно белеет, фиксируя летящее между делом признание, и успевает пожалеть, что не лежит пластом – покидать бренный мир было бы удобней в горизонтальном положении, а не скрючившись в непонятной позе. Если быть предельно искренним, звучащие пять-шесть следующих слов проплывают мимо внимания Маккензи, застрявшего глазами на девушке перед собой. Наверное, именно поэтому он не повторяет заезженную пластинку о лишних с её стороны извинениях. Как и, впрочем, не произносит совсем ничего. Тяжело подавать признаки жизни, когда получил смертельный удар в левую часть грудной клетки. Хотя Уолш не сдаётся, вынуждая очнуться от мимолётной комы чрезмерным копошением.
Ошибка номер два. Лучше бы Эван продолжал существовать на границе с реальным миром, потому что стоит глазам зацепиться за чересчур знакомый конверт, а измученному органу в груди прыгнуть через огненное кольцо ещё раз, из волшебника вырывается чёткое и уверенное:
Что? — Маккензи резво трясет шевелюрой, прогоняя вызванное ненавязчивым уточнением о чувствах головокружение. Он собирается продолжить парад из что-как-почему, но сталкивается с достойным его прорванной плотине потоком и сдаётся, громко выдыхая. Это придётся выяснить у самой Елены, неожиданно решившей, что «почти умер» было хуже, чем «умер».
О, ради Мерлина, не надо, иначе всё будет очень плохо. Поверь мне на слово, мы отсюда не выйдем, а выплывем, — наконец находя в себе силы на что-то более членораздельное, чем выкрикивание вопросов к небесам, быстро проговаривает волшебник. Стоит отдать должное Шарлотт, он, действительно, прекращает затапливать окружающую действительность самим собой. На смену истерической дрожи приходит та самая, с которой ему пришлось познакомиться ещё в январе; и не сказать, что ей Эван Маккензи совсем не рад.
Не произнося ни слова, Эван ловит её в объятья и, не особо сопротивляясь дрожащему дыханию, утыкается губами и носом в макушку Уолш. Она может не беспокоиться, Маккензи не потребуется слишком много времени, чтобы собрать себя в привычный образ демона-истязателя. Но сейчас ему совсем не хочется прикрываться ни хитрыми ухмылками, ни чужими красными лицами. Ведь не нужно быть искренним, когда все вокруг тебя скончались в стеснении.
М? — приподнимая подбородок, он внимательно слушает то, как меняется настроение слов волшебницы, и не сдерживает тянущихся вверх уголков губ. Казалось бы, вымотанный в конец пульс напрочь забывает и про сердечные остановки, и про яркие картинки худших исходов этого разговора. Высвобождая одну руку, Маккензи вытирает последние напоминания о том, во что он верил каких-то пару минут назад, и всецело отдаётся поселившейся в сознании правде: Шарлотт Уолш любит его? Пожалуй, пока что не без вопросительного знака. И дело не в том, что признание девушки звучало недостаточно правдоподобно – он верит ей. Чего нельзя сказать про собственную голову, способную, по мнению Эвана, выдумать что угодно, лишь бы не мириться с неприглядной реальностью, где Уолш уже давно пропала из больничных коридоров.
И всё же, в таком случае, необходимо отдать должное детализированной фантазии – шкодливая улыбка Шарлотт выглядела самой, что ни на есть, настоящей.
Вылив на себя? — значительно понижая тембр голоса, вздёргивает бровями Маккензи, — Ну, во-первых, если я соберусь выливать на кого-то воду, сам своей жертвой я точно не стану. А, во-вторых, неужели я такой неоригинальный в твоих глазах? — шутить становится тяжелей с каждым произнесёнными словом. Эван звучно вздыхает и в следующий момент роняет голову, утыкаясь носом в тёплую девичью щёку, — Чем ближе ты находишься, тем тяжелей мне, — красноречивая пауза, — Быть, — тихий смешок, — На самом деле, я бы сказал, что ты самый талантливый конспиратор, которого мне только доводилось встречать. Не сомневайся, Шарлотт Уолш, если бы я умел слышать мысли, то ждать, когда я тебя поцелую, тебе бы пришлось печально недолго, — переставая общаться с боковой частью лица Уолш, он перекладывает ладонь ей на шею, слегка отдаляется и складывает большой палец под губами девушки, не церемонясь с излишне довольной ухмылкой. Издевается? В таком случае, только над всеми присутствующими сразу. Но ей придётся простить этот странный порыв растянуть мгновение, потому что от резких падений на дно и не менее стремительных подъемов вверх у Эвана Маккензи сварилось то последнее, что можно было считать за мозг.
Смеясь собственным мыслям, он подаётся вперед и целует, правда, вряд ли то, что его просили. Сначала щёку, потом висок, внезапно шею, и, чувствуя, что сейчас ему влепят ладонью по лбу, наконец губы, не сдерживаясь от ехидного смешка. Самое время начинать узнавать старого-доброго Эвана, который, зная что его любят, вряд ли уже когда-нибудь успокоится и оставит её душу в покое. Или она хочет сказать, что ей не нравится? Противно? Перестать? Как жаль, что теперь никто уже не поверит.
Однако отстраняется Маккензи довольно внезапно. Так же внезапно, как затуманенный рассудок приходит в чувства, когда на попытку подтолкнуть Шарлотт коленкой ближе к себе, он получает... ничего? Перекладывая ладони на щеки волшебницы, Эван глубоко вдыхает и, упираясь ей в лоб, негромко отзывается:
Я не могу не спросить, — нехотя отодвигаясь от девушки так, чтобы иметь возможность посмотреть ей в глаза, он вновь хмурится и становится куда серьёзней, чем парочку кадров назад, — Сейчас будет максимально прямо, потому что я не знаю, как извернуться в завуалированной форме, — многозначительное движение бровями, — Шарлотт, я не ставлю твои чувства под сомнения. Ни в коей мере. Я просто... — вздох. Эван застывает в молчаливой попытке подобрать нужные слова, однако последние не приходят. Одна за другим фразы получают печать бракованных, оскорбительных, неверных. Потому что он не сомневался – она прекрасно понимала, что с ним произошло; она и близко не напоминала человека, способного отвернуться от кого-то, потому что он не мог догнать её на своих двух – технически, он не мог этого делать и до сегодняшнего дня. Ну, ладно, мог, только очень недолго. И чем дольше Маккензи молчит, тем очевидней становится – что бы он ни спросил, прозвучит, как бред отъехавшей с концами крыши.

. . . I've been running through the jungle . . .
http://funkyimg.com/i/2SvEh.gif http://funkyimg.com/i/2SvEg.gif
I ' v e   b e e n   r u n n i n g   w i t h   t h e   w o l v e s
to get to you

Всё ещё боюсь тебя потерять, — нервно дергая плечами, подводит заключительную черту мужчина, — А теперь, когда я не знаю, что я буду из себя представлять через... день, неделю, месяц, у меня паника, что любая причина – отличная причина, — проглатывая панический ком, Эван собирает всю растерянную по пути храбрость и наконец-то выпаливает: — Что если я теперь навечно буду идти в комплекте с, — кивок в угол, — Тем другом? Что если человек, который уезжал из Англии, вернулся только... на какую-то часть? Я имею в виду, Мерлин, почему всё это звучит так глупо. Я знаю, что это не должно быть важно. Но это важно. Я миллион раз видел, как это становилось важным, и... Наверное, я хочу сказать... Я не знаю, что я хочу сказать. Можно было остановиться на «я боюсь тебя потерять» и добавить, что, не сомневайся, — на его лице вновь всплывает ухмылка, — Сбить тебя с ног я смогу в любом состоянии. Тем более, что нет в этих стенах, – в этом мире! – человека, владеющего инвалидным креслом более виртуозно, чем я, — Эван вздергивает бровями так, будто только что похвастался о своей новомодной метле, на которой способен сделать мертвую петлю, — В общем, Шарлотт Эстер Уолш, ты будешь со мной встречаться, несмотря на то, что я отсталый немощный инвалид с мерзким чувством юмора и нездоровой любовью к твоим краснеющим щекам? Только подумай хорошенько, такие «подарки» на дороге не валяются. Ну, только если в буквальном смысле, — хватит с них слезливой драмы на сегодняшний день. Если он раскроет Уолш глаза на то, с чем девушка не готова справляться, что ж, лучше он сделает это с улыбкой в тридцать два, нежели заливая волшебницу бьющими через край эмоциями. Тем более, она имела право понимать, на что шла. И как бы ему ни было больно, он бы понял, сделай Шарлотт резкий шаг назад и разворот на сто восемьдесят. Никто не был обязан подписываться на подобный аттракцион сложностей на ровном месте – кто, как не Эван, осознавал это лучше всего.

11

«Перестань, ты ничего не сделала» — а она могла уверить Эвана, что сделала достаточно дерьма. У неё нет времени задуматься, но не вырывайся бы из неё поток слов для того объяснений, и будь шанс просто сесть на стульчик, Уолш бы вспомнила все те случаи, когда не слушала, забывала, делала всё по своему, наплевав на чувства окружающих. Если задуматься, дело было не только в Маккензи – она поступала так со многими: начиная от родителей, которым с самого детства приходилось ходить за одной из близнецов с веником, собирая всё то сломанное и уничтоженное, до чего смогли дотянуться её ручки и заканчивая самыми близкими людьми, Эваном. Шутки шутками, но спустя годы, оборачиваясь назад и смотря на свою симфонию, она понимала, почему мать разозлилась в тот день, стоило им перешагнуть порог их дома. И всё же обычно извинения проскальзывали вскользь – конечно ты поймёшь! Конечно, забудешь! Да это же была ерунда, шутка, неудавшийся эксперимент.
Шарлотт поджимает губу на мгновение, тряся головой в отрицании. Самое ужасное, что она знала – это был ещё не конец. Впереди ещё будет столько возможностей, о которых она даже не подозревает! Наверное, будь у неё совсем другая сила, всё, к ему прикасалась бы Шарлотт Уолш взрывалось бы к чёртовой матери; повезло, что у неё оставался ещё малый процент концентрации в крови?
И всё же, как она не планировала выходить за пределы этого помещения, и сам Эван не желал гнать её, не смотря на всё, что было до этого.
Стоит тебе напомнить, что я всё делаю совсем по-другому, — что было самой настоящей правдой. Там где люди шли прямо, Шарлотт была готова показать все свои возможности стояния на руках, где ели вилкой она использовала пальцы в качестве китайских палочек, а говорили от чистого сердца – ломалась и подбирала слова с трудом. Чарли нельзя было считать особенной, – она была уверена, что среди миллионов людей, наверняка нашёлся бы кто-нибудь куда более сумасшедший и несносный, – и всё же, учитывая обстоятельства, слова о собственной нормальности вызывают лёгкую ухмылку на лице.
Выдавая слово за слово, она не замечает, как сердце, пусть и начинает биться сильнее, но чувствует себя намного легче, точно также, как и ком в горле, что рассасывается под её сбивчивый голос. Извиняясь, стараясь поддержать, говоря о собственных чувствах, Шарлотт не специально пропускает мимо ушей громкий вопрос, потому что тут же хотелось переспросить тот же самый в ответ. К этому они ещё вернуться, но пролетающая мысль звенит в ушах – может, она не должна была знать о существовании этого письма? Елена ошиблась, и есть, на самом деле, другая Чарли, которой оно было адресовано, и расписано по полочкам, что нужно в случае магического взрыва, например, рыдать и есть перья из подушки, чтобы хоть как-то заглушить собственное мычание?
Я хорошо держусь на воде, так что, — вряд ли её слова можно разобрать, с учетом того, что она бубнит их в его грудь, чувствуя прикосновение к своей макушке. Шарлотт, наконец, расслабляется, отпуская зудящие в голове мысли. Зуд оставляет её в покое, как и ежедневное желание метать из стороны в сторону в поисках правильного ответа и решения – что делать, что сказать, как быть. Та тяжесть, что она наложила на саму себя, спадает, и такое чувство, что подуй ветер, и он сдует её в сторону! Настолько лёгкой она стала относительно почти трёхмесячной разлуки. Может, поэтому к ней так быстро возвращается игривость, что так долго заставляла себя ждать?
Думаю, наоборот, вода стала бы куда более необычной на фоне всего остального, — а являясь одержимой странными идеями, Шарлотт могла бы ещё и оскорбиться, что на неё была вылита вода, а не ожидаемое шампанское! Качая плечами вверх-вниз, волшебница хихикает себе под нос, а затем и вовсе дёргает подбородком вверх – или заставлять Эвана Маккензи жить тяжелее в хорошем ключе не должно было вызывать у неё чувство гордости? — Ну, ты знаешь, у меня много талантов, — шепчет она, — Правда, не думаю, что сейчас мы должны говорить об этом, — кладя руку ему на грудь, она слышит неровное сердцебиение, усмехаясь. И дело было не в том, что она не могла поставить себя на его место – Шарлотт стояла чуть ли не на ступеньку выше, и с каждой секундой: с его прикосновением к её лицу, устремленным взглядом в её глаза, слова, сказанными с придыханием, понимала, что или в помещении становилось слишком жарко, или это всё американец и его способности вызвать в ней ураган эмоций с щелчка пальцев.
Шарли давно призналась себе – она любила Эвана. Сначала думала о лёгкой влюбленности, что не мешала их дружбе, потом, что всё больше и больше утопала, – или хотела утонуть? – в происходящем, и, конечно же, от его решения не становилось проще. И всё же, он здесь. Здесь, перед ней, спасший своего лучшего друга, очнувшийся и, кажется, не планирующий покинуть этот мир в ближайшие... У Маккензи был какой-то лимит на выживаемость? В конце концов, Уолш лучше всех знала, что такое уходить и жить одним днём – или кто-то забыл, кем она работала?
Стоит ему коснуться её щеки губами и она словно специально наклоняет её в нужную сторону, а виска и Шарлотт жмурит один глаз, шеи – девушка неровно выдыхает, неосознанно подбирая пальцами ткань его рубашки на груди, а прежде, чем у неё появляется возможность высказать всё что волшебница думает в коротком «Эван!», он вновь оказывается прямо перед её лицом. Вечно взрывающаяся, громко говорящая, требующая к себе внимания, можно сказать – она добилась того, что хотела. Освободившееся ранее место на больничной койке, уже было занято – ведьма прильнула к волшебнику, словно останься между ними хотя бы миллиметр, и быть беде. Это было то самое мгновение, когда сознание Чарли полностью замолчало, перестав скакать с места на место, переживая обо всём и даже больше.
Быть здесь, сейчас, находиться именно в этом моменте... Если бы у неё была возможность выбирать для себя самое яркое воспоминание Патронуса, это было бы оно. Хотя, в таком случае, сколько их ещё ожидается впереди?

Boy you got my heartbeat runnin' away
Beating like a drum and
it's coming your way

Шарлотт вздыхает, словно ещё секунда – и она была бы лишена воздуха насовсем. Волшебница не сразу понимает, что происходит, и глупо улыбается до того момента, пока его серьёзность не завладевает её вниманием. Шарлотт прижимается к нему горячим лбом. Её щёки, в прочем, тоже горели – она могла поклясться, что видела это, стоило опустить взгляд и заметить кончик своего носа.
Ты просто?.. — ведьма удерживается от того, чтобы закончить своё собственное предложение миллион и одной вариацией. «Но всё же сомневаешься?», «Не думаешь, что это правда?», «Хочешь вызвать во мне очередную паническую атаку своей внезапной серьёзностью?» Однако шутка или нет, но даже волшебница умела держать язык за зубами в тот момент, когда видела, что момент не ждал шутки. Чем больше молчит Маккензи, тем с большим волнением она смотрит на мужчину, сбитая с толку. И ведь в её голове даже не возникло... мысли, о чём именно он хотел её спросить. Всё ведь хорошо: она здесь, он здесь, все живы, поговорили, кажется, их поцелуй тоже был не самой плохой идеей, – или может передача слюны изо рта в рот становится противней, когда эта мысль щёлкает в голове? Нервно она смотрит в его бегающие глаза, прислушиваясь к его дыханию, уже готовая выкрикнуть нервное «Да что случилось, Эван!»
Можно только порадоваться тому, что он не выдерживает ещё пары секунд молчания.
Становится ли ей легче от сказанного? Гриффиндорка хмурит взгляд, смотрит в сторону того самого «друга», которого игнорировала всё это время – ещё с того момента, когда Эван, фактически, нервно прокричал это, отправляя её за дверь в свободное плаванье. В одно время ей приятно от мысли её необходимости рядом, но в то же время – его боязнь? Чарли перекладывает пальцы на юбку сарафана, расправляя складки на последней, задумчиво рассматривая цветы, словно находясь совсем не здесь, а где-то в своём мире. Будьте уверены, дело было не в том, что она задумалась над его словами, терзая себя вопросами «быть или не быть?»; просто ждала, когда он перестанет нести то, что её, действительно, никогда не будет волновать до того момента, пока светловолосая могла находиться с мужчиной рядом.
Ты... Представляешь, насколько необычно, — пытаясь выкрутиться в нужном слове, она продолжает, — Было бы, если после поцелуя и всего того, что я сказала тебе, я бы всё ещё встала и ушла? — Шарлотт забирает часть волос за ухо и дёргает уголками [float=left]https://funkyimg.com/i/2SFNW.gif[/float]губ, натыкаясь вновь взглядом на письмо, — Ещё мгновение, и я подумаю, что раз у меня есть официальное письменное подтверждение всего, — она хлопает пальцами по сухому пергаменту, — То и мне нужно написать такое, чтобы ты не волновался по... Эван, — не договаривая, она зовёт его по имени, хватаясь за его ладони своими, а затем Шарли начинает набирать обороты:
Я знаю, что, возможно, подаю поводы думать так – всё ещё не нужно заглядывать далеко, и смотреть на то, что я натворила. В свою очередь, обещаю – я исправлюсь, а тебе просто не позволю думать в таком ключе, дай подумать... Никогда, — выпуская одну из кистей, она прикладывает руку к его щеке, проводя по ней пальцами и мягко улыбаясь, — Маккензи, я люблю тебя, ты слышишь? Тебя – парня с двухколёсными друзьями, самыми лучшими шутками, и, — она вздыхает, — Над нездоровой любовью мы ещё поработаем. Я хочу сказать, что, — Уолш на мгновение замолкает, уставляясь куда-то сквозь волшебника, а затем продолжает, — Я не знаю, что будет завтра, и конечно, могу только надеяться на самые лучшие исходы – так и будет, и не спрашивай, откуда я знаю. Но если нет... То я не оставлю так легко тренировки, чтобы не дать тебе возможности себя догнать, — на мгновение она возвращает себе то самое лисье выражение лица, — А может и поддамся специально, только для того, чтобы заставить тебя катать меня, пусть и в качестве проигравшей стороны.
Она вздыхает, открывая рот практически сразу же, не давая ему вставить и слова:
И всё же, на такие официальные заявления мне ещё не приходилось отвечать, — пауза, — Тем более, положительно, — пауза, — Эван Уильям Маккензи, теперь я официально твоя девушка, — внезапно она тянет руку к своей голове, снимая невидимую шляпу, — Дай поставлю свою подпись, — и поправляя такие же невидимые очки, девушка оттягивает в сторону его руку, выпрямляя в локте, и лизнув кончик вымышленного пера, рвано расписывается, максимально представляя свою подпись... Как можно было догадаться, просто водя пальцами по его коже. Ещё и дату пишет.
Стоит спектаклю одной актрисы закончиться, как тут же она звонко смеётся, словно радуясь собственной шутке, – и почему здесь присутствует словно «словно»?! Так и есть! – а затем в несколько движений перелезает на другую сторону кровати, вновь заставляя Маккензи подвинуться, при этом, перекидывая на него свои ноги.
И если ты скажешь хоть что-то, что заставит мои щёки вспыхнуть – тебе несдобровать, — и в первый раз в своей жизни этот был тот момент, когда она специально лезла в клетку к медведю, зная, что её ждёт. С другой стороны... иногда в отношениях приходится идти на жертвы. Так почему бы ей не стать первой?

12

Маккензи всё казалось, что вот-вот, и он очнётся. Его сны всегда были живыми, почти реальными, если не присматриваться к деталям, режущим глаз по пробуждению. Взглянуть на прикроватный столик с зельями – перепуганные колдомедики изрядно потрудились, залив в него все доступные снадобья «на всякий случай», и правдоподобные галлюцинации оказались бы более чем ожидаемым побочным эффектом. Наверное, ему было проще поверить во что угодно, чем вернувшуюся к нему Шарлотт.
Ему редко давали вторые шансы. По крайней мере, в вопросах сердечных, Эвану везло только на молчаливые выходы по-английски или на достойные Голливуда выступления без опции разворота на сто восемьдесят. И, пускай, Шарлотт Уолш была похожа на кого угодно, но не на щедрый послужной список Маккензи, предположить, что Эван был способен довести даже её, вышло более чем натурально.
Всё ещё не объясняет того, почему «я люблю тебя, Эван Маккензи» не дало желанного эффекта? Что ж, в своё оправдание волшебнику оставалось сослаться на двухнедельное пребывание в стране грёз и ночную попытку поселиться там навсегда. Немного жалости к сваренным мозгам, пожалуйста! Он и без того старался изо всех сил не отставать от прыткой реальности.
Да, — выдерживая паузу на раздумья, морщит нос Маккензи, — Это была бы лучшая запоздалая первоапрельская шутка, — вполне заслуженная за пропущенный праздник.
Не собираясь спорить с очевидным, Эван закрывает лицо ладонью и растирает кожу, словно стараясь пробудить здравый смысл, который бы предупредил парад глупых вопросов, маячь он где-нибудь на горизонте. Тихий выдох. Шарлотт продолжает пробиваться сквозь стену безумия, и Маккензи не сдерживается, чтобы не подсмотреть, открывая загораживающие обзор пальцы и морщась в улыбке.
На деле, его одновременно пугала и забавляла неконтролируемая паника от всякой мысли, что в любое мгновение Шарлотт Уолш имела абсолютное право забрать свои слова обратно и выпрыгнуть из зоны досягаемости. До сих пор последняя навещала волшебника лишь по поводу живучести Питера Андерсона и уже как две недели не имела поводов для существования. В остальном, Эван всегда знал, что бы ни случилось, он будет в порядке. Не подумайте, расставания не давались ему проще остального населения планеты, но никогда не заставляли задаваться вопросом: что с ним случится, оправдайся худшие ожидания Маккензи? Проваляется пару недель, общаясь на высокие темы с потолком, проведёт пару ночей в кустах и, в конечном итоге, оправится. Во всяком случае, так было раньше с акцентом на было и раньше, потому что оборачиваясь на свой двухмесячный опыт разлуки, Эван был готов ставить ставки, что не отделался бы от хандры так просто на этот раз. Если бы отделался вообще.
Что? — резко щурясь, он толкается в прохладную ладонь Шарлотт, — Можешь повторить ещё раз, а то я не расслышал, — издавая красноречивый смешок, ерничает Маккензи. Конечно же, он прекрасно её услышал и в самый первый раз, однако в припадочном восторге был готов изображать глухоту, заставляя девушку повторять одно и то же снова и снова. Пока не уляжется как следует, а последнее не угрожало случиться в ближайшее время. И не в ближайшее тоже.
Несмотря на всю важность согласия Уолш, у него не выходит сдержать смех, протягивая руку волшебнице для закрепления их договора. Наверное, со стороны они выглядели как угодно, но не серьёзно. Наверняка, нашлись бы скептики, готовые предсказать им недолгий срок, и это было бы последним, во что Эван бы согласился поверить. Может быть, именно поэтому они и стоили друг друга. Способные превратить любой крупный жизненный момент в комедийное выступление, ни Эван, ни Шарлотт не уменьшали его значимости. Просто они были достаточно нескучными, чтобы не сидеть с каменными мордами, клятвенно обещая трудиться на благо новых отношений.
Стоит девушке закончить, и Маккензи аккуратно ударяет кулаком о свою ладонь, громко оглашая:
Продано Шарлотт Эстер Уолш. Больше ставки не принимаются, — Маккензи собирается сказать что-то ещё, но неожиданное копошение со стороны волшебницы заставляет его повременить с глубокой мыслью. Честное слово, если бы он знал, каким эффектом обладало официальное приглашение на прогулки за ручку, пожалуй, она бы получила его с порога. Не скрывая собственного приятного удивления, Эван поджимает губы и коротко кивает, игнорируя предостережения о возможных увечьях, ляпни он лишнего. Как показывала практика, ему не требовалось открывать рот, чтобы вызвать здоровый румянец на щеках его – даже думать об этом было приятно – девушки.
В таком случае, кажется, у нас проблемы, Хьюстон, потому что, — ухмыляясь, он приближается к уху Шарлотт и сбавляет громкость своего голоса до шёпота, — Не заставляй меня краснеть, но я запрыгну на тебя – не это ли мастерство двойных сигналов. Недолго Шарлотт Уолш пряталась в подушку, — роняя голову волшебнице на плечо, чуть громче смеётся мужчина, замолкает, утыкаясь носом в так удобно подставленную шею, и обнимает Уолш крепче.
Последние два месяца не прошли для них бесследно. Он замечал это в своей волнообразной то сдавливавшей дыхание, то дающей несколько мгновений на передышку панике. Видел это в несвойственно осторожных движениях девушки, словно безмолвно спрашивавшей: «Ничего, если я коснусь тебя здесь? Ты не против, если я сяду ближе?» И, пусть, со стороны они всё больше и больше походили на типичных Шарлотт и Эвана, волшебник понимал – им потребуется чуть больше, чем полчаса, чтобы прогнать из головы накопленные неделями страхи.
К слову о письменных доказательствах, — подаваясь чуть назад, прокашливается Эван, — Не то что бы я не собирался сказать тебе всё то же самое сейчас, но... явно планировал сделать это не так драматично. Мне страшно представить в какой момент Елена решила вручить тебе это «счастье», — морщась и дергая бровями, красноречиво ужасается Маккензи, — Потому что я сказал «если всё будет плохо». В смысле, смертельно плохо. И, кажется, моя дорогая сестра решила, что почти живой это хуже, чем неживой, — многозначительно поджимая губы, выдыхает волшебник, — Прости, если это было ужасно, — корчась в виноватой улыбке, Маккензи пожимает плечами и негромко хмыкает. Смеяться по этому поводу теперь было гораздо проще, чем десятком минут ранее, когда Шарлотт была вежливым посетителем, а он навсегда провинившимся козлом.
Перемены в лице Эвана происходят так резко, что ему впору вручать приз за сына, достойного своего отца.
Хотя, — опираясь подбородком о плечо волшебницы, ухмыляется мужчина, — Ты же... Как ты там сказала? Любишь меня? Придётся простить драматичную натуру, — она ведь понимала, что это только начало?
Не сдерживая нежного порыва, он тыкает Уолш под ребро и сжимает хрупкое тельце сильнее, обрезая пути к побегу. Бежать стоило тогда, когда предлагали. Теперь поздно. И даже ограниченная скорость передвижения не остановит его в стремлении ухватить Шарлотт за пятки.

o h ,  l o v e ,   I ' m   i n   t r o u b l e
I'm sorry, but you got me gushing all over the place
(  д в е   н е д е л и   с п у с т я  )

Эван Маккензи всегда причислял себя к пессимистично настроенным реалистам, когда дело касалось собственного здоровья. Он предпочитал не надеяться на магические излечения, не слишком рассчитывать на свой исключительный случай и жил ото дня ко дню, принимая изменения в организме или их отсутствие такими, какими они были. Он совсем не ждал, что на следующий после его пробуждения день он почувствует странное покалывание в нижней части тела, а к вечеру сможет различать прикосновения на кончиках пальцев. Он не думал, что ещё через пару суток передвинуться без помощи рук перестанет быть непосильной задачей, а ещё через пару он оттолкнется пятками в сидячее положение, чем вызовет редкую экспрессию недоумения на лице Вильгельмины. Ведьма была первой, кто предупредила его о возможном отсутствии изменений, и Эван искренне верил в правдивость её предсказаний. По крайней мере, ему не приходилось удивляться в одиночестве, то и дело ведя диалог вздернутыми бровями с колдомедиком. Потому что хватало взгляда на Шарлотт, начинало казаться, что иначе быть просто не могло; или она зря ему обещала?!
Постепенно вываленные наружу страхи в первый день отпускали Маккензи. Им потребовалось совсем ничего, чтобы вернуться к своим «привычным» версиям и ещё меньше, чтобы освоиться к новым привилегиям в виде безнаказанных вмешательств в личное пространство и безграничный лимит на прикосновения к коленкам. Чем чаще Эван видел светлую макушку на входе, тем прочней мысль о том, что Шарлотт Уолш не планировала бросать «неспортивного» кавалера усваивалась паникующей головой. И, пожалуй, Маккензи бы сказал, что проживал своё лучшее время в Англии, получи он билет на выход из четырёх белых стен. Увы, он даже не пытался, зная, чем это закончится со стороны хрупкой нервной системы матери, и был бесконечно благодарен Уолш за напоминания о мире за пределами Мунго в виде человеческой еды и рассказов о каждом незначительном событии на улице на два дома.
На вторую неделю от своего пробуждения, Эван впервые очутился в реабилитационном зале – месте, о котором он не смел думать, не рассматривая вариант, где вернувшаяся к ногам чувствительность могла значить что-то большее. С каждым днём Маккензи набирался сил, и это касалось не только физической оболочки. Он догадывался, что всё обошлось не без пинка для храбрости, но это вовсе не уменьшало значимости появления Питера в его палате на следующее утро после визита Шарлотт. Стремительно его жизнь переставала напоминать падение в тёмную бездну, расставляя себя по полочкам без явных усилий от Эвана. И, если быть честным, самое время. Он ждал этого последние двадцать три года и на порядок утомился.
...знаешь, думаю, что Мунго стоит поменять мнение на счёт гонок в коридорах. Представь только насколько бы веселей было существование в больнице, имей пациенты возможность посоревноваться в чём-то увлекательней скраббла. Или шахмат. Пф, такое чувство, что мы в пансионате для престарелых, — дожёвывая пронесённую контрабанду, сетует волшебник. За последние две недели они с Шарлотт выстроили своеобразный график свиданий, насколько их возможно было назвать таковыми, и Эван исправно гнал все отвлекающие факторы прочь, умудрившись убедить даже родителей в том, что он не собирался подавиться обедом и умереть.
Мерлин, почему моя девушка – самый прекрасный человек на свете? — вздыхая, словно хот-дог – лучшее, что происходило с ним, бормочет мужчина, — Никогда не думал, что начну жаловаться на еду. Но, чёрт, как же они задрали со своей проклятой овсянкой, — каждый-божий-день. Он собирается откусить ещё кусок божественного блюда, как вдруг громкий шорох открывающейся двери заставляет Эвана подавиться воздухом и провально спрятать нелегальные товары за тело Уолш.
Хорошая попытка. У тебя кетчуп на лице, — скрещивая руки на груди, смеётся темноволосая девушка, совсем недавно получившая обратно форму и доступ к палате Маккензи, — И ещё раз привет, Чарли, — улыбаясь второй раз с утра соседке по улице, отзывается Алексис, тут же оборачиваясь к больному, — Вильгельмина просила передать, что ждёт тебя в реабилитационном зале.
Сейчас? — не скрывая удивления, мгновенно реагирует волшебник.
Да, сейчас. Они успокоили заколдованные стулья. И, кажется, она сказала, цитирую: «Он не хочет дождаться, когда я за ним приду». Пока, Чарли, — беспечно пожимая плечиками, Алексис пропадает так же быстро, как и появилась.
Проходит несколько секунд с момента, как входная дверь хлопает на всю палату. Наскоро моргая, Эван осторожно откладывает хот-дог на прикроватную тумбочку и пару раз стопорится, прежде чем начинает говорить:
Кто-то из пациентов заколдовал большинство тренажеров, и те лягались как лошади, поэтому зал был закрыт всё утро, — поднимая взгляд на часы, Маккензи неохотно высчитывает, что они провели вместе... чуть меньше пятнадцати минут? — Не думал, что они разберутся с этим так быстро, — прикусывая себя за язык, Эван вновь замолкает. Он не задумывался о том почему Шарлотт приходила в обеденное время и, если не заканчивала слишком поздно, возвращалась вечером после работы. По крайней мере, до наступления выходных, на которых ничего не изменилось, и на время его «развлечений» девушка испарилась по своим делам. Впрочем, и тогда он предположил, что она не вкладывала в свой уход никакого глубинного значения, кроме планов, которые включали не только просиживание пятой точки в Мунго. Или, может, не хотела проводить слишком много времени в его обществе? Или боялась стеснить его своим присутствием? Чем больше Эван позволял сознанию перемалывать ничего не значащее событие, тем массивней становился ком сомнений. И он совсем не собирался распутывать его прямо сейчас без всякой подготовки. Но у Вильгельмины, кажется, было совершенно другое мнение на этот счёт.
Ты... — тяжкий вздох, — Пойдешь домой или подождешь меня здесь или, — Маккензи резко щурится, кусает себя за губу и, громко вдыхая, срывает «пластырь», — Я бы предложил тебе пойти со мной, но я не уверен, что ты воодушевлена идеей встретиться с моим главным комплексом лицом к лицу, — нервный смешок, — В смысле, я... не против. Как впрочем и не стану рвать волосы на голове, если ты предпочтёшь пережить без такого опыта, — ещё один смешок, — Не знаю насколько адекватно это звучит. Родителей и Питера я особо о таком не спрашивал, а остальных как-то не приходилось, так что, — растеряно улыбаясь, он корчит что-то между виновато-вопросительным и одновременно ужасающимся видом, — Готовенько, — пожимая плечами, Эван презентует в воздухе воображаемый первый блин комом и старается не обращать внимание на вставшее посреди горла сердце. Главное, продолжать изображать абсолютную непринуждённость, приправленную юмором за триста, и она обязательно не заметит белеющего лица и ухудшающейся с каждой секундой аритмии.

13

Пожалуй, явно не Шарлотт была бы автором книги, которая расписала бы о всевозможных расставаниях и схемах, что сделать, чтобы предотвратить это. Таким человеком могла стать Джозефина, правда только в том случае, если бы смогла посмотреть на себя объективно с о стороны, а не считать, что последнее слово, сказанное в разрушенных отношениях, должно быть за ней.
Поэтому единственный вариант, который есть у Чарли, это слушать и смотреть на то, что происходит вокруг неё; учиться на чужих ошибках, и быть честной, для человека, который редко видел что-то дальше собственного носа, это было трудной задачей. Джозефина заводила отношения, чтобы почувствовать себя значимой здесь и сейчас, в то время, как старшая сестра не вступала ни с кем в связи по одной простой причины – она боялась, что это закончится. А когда она попробовала... Что же, мы все знаем об этом печальном опыте.
И сейчас, находясь меньше, чем в метре от Эвана Маккензи, у неё не было ни сил, ни мотивации, ни желания думать о последствиях. Было ли дело в том, что чувства к американцу жили в ней больше полугода, или в том, что она просто забыла снять розовые очки – всё это было не важно, потому что стоило только закрасться червячку сомнения, как тут же он перехватывал её ладонь своей, говорил то, отчего согревалось всё внутри, делал что-то, что заставляло её откинуть... любые мысли? Полностью концентрируя своё внимание на волшебнике.
Девушка кривит лицо, стоит только хитрому выражению лица появиться из-за ладони. Думая несколько секунд, она вздыхает, и складывает свои ладони в подобие трубы, а затем прикладывается к уху Маккензи:
Пш-пш, как слышно? Я люблю тебя, Эван Маккензи, — и нет, она не стесняется. Ладно, может, немного, потому что за последние полчаса она повторила эту фразу уже больше трёх раз, а вы спросите её собственную мать, как часто она сообщает даже своей семье о своих светлых чувствах? И попросите её откинуть все те случаи, когда кто-нибудь приносил ей еду в постель – это точно не должно быть засчитано.
Выигрышный «лот» заставляет её широко улыбнуться, и наклонить голову вбок, оглядывая волшебника с головы до торса, по крайней мере, до того момента, что позволяло сделать одеяло:
Что же, скажу, что приятно быть победителем целого аукциона, — в этом были они. Шутили, играли в какие-то свои игры, смотрели друг на друга, словно придумывая, что сказать ещё, заумного, заковыристого, что вряд ли придёт в голову кому-то другому. Эстер нравилось то, что она могла быть с Эваном... самой собой. Конечно, и ребята с улицы видели в ней эти качества, но ещё они видели только то, что девушка сама хотела показать им – сильную и самостоятельную, пробивающую дверь головой, если только попросить, вытаскивающую всех из любой ситуации и не имеющая ни одной проблемы. Маккензи за короткий срок смог увидеть, что скрывается за стеной не потому, что она позволила ему это сделать, мужчина справился с этим своими силами. В нужный момент и в нужный час можно было стать серьёзными – разве они не доказали это минутами ранее? С другой стороны, если речь заходила о таких вещах, как кто лучше станцует друг перед другом с бубном, что же... можете быть уверенными, такое шоу лучше не пропускать никому.
Во-первых, я не пряталась, а не могла удерживать свою голову от усталости! Во-вторых, — дрогнув от максимальной близости к собственному уху, заумно произносит Шарлотт, чуть ли не дёргая подбородком повыше, — Очень даже вяжется! — пауза, — Давай, скажи, чтобы обратно пересела, — потому что его улыбка, голова на плече вместе с утыкающимся неё носом говорило совсем об обратном. Чарли пытается сдержать усмешку, сжимая губы, негромко добавляя, — Щекотно мне, — хотя дело было явно не в страхах дёргаться в сторону, тем более, зная возможности Маккензи схватить её достаточно широких размахом руки. Однако, как победить себя саму, и перестать содрогаться от каждого вздоха или дыхания в её ухо, щеку или шею?
Шарлотт прикрывает глаза, сидя молча до того момента, пока плечо вновь оказывается свободным, отчего она поворачивает голову на Эвана. Это... могло показаться ей странным несколько часов назад, дней, месяцев. Странным было даже не ощущение спокойствия и чувства, что всё получилось; а думать о том, что это было невозможно. Уолш хотела бы быть оптимистом, думать о том, что стакан на половину полон, но довольно сложно верить в собственное везение, когда стоишь на против огромного существа, превышающие твои собственные размеры на несколько тонн; или точно также, как и думать, что победа их родителей с десяток лет назад – это просто удача.  Люди могли бы приуменьшать значимость отношений, волшебники могли бы, тем более, те, кто сталкивались с опасностью каждый день – было ли у них время подумать о том, кто в кого влюблен? И всё же, Шарлотт чувствовала облегчение, окрыление и то самое спокойствие, которое искала так давно.
Не успевает англичанка отреагировать на одни его слова, как он вновь сжимает её крепко в объятиях совсем с другим выражением лица.
Так, что я сказала? «Над нездоровой любовью придётся поработать?» Кажется, зря я не уточнила время, — она усмехается, пытаясь вывернуться и ткнуть его в ответ, но затем угомонившись, вздыхает и облокачивается на него сама, ища удобное место где-то между телом и его рукой. Уолш вновь не подавляет смешок, – вот уж явно драматичная натура, – и приобнимает Маккензи одной рукой, кладя её поверх его живота:
Я никак не могла сосредоточиться на дне рождения, и поэтому в основном топталась где-то поодаль от всех – тогда-то меня и нашла Елена. Она вручила мне письмо вместе с твоим подарком, — должна ли она рассказать? Сама англичанка отпустила свои переживания, но будет ли чувствовать Маккензи за это свою вину. Шарлотт хмурит брови, и сразу поднимает взгляд на Эвана, словно в надежде найти немой ответ на её вопрос, — Это не было ужасно, хотя и явно не без слёз, — мягко произносит Эстер, решая, что «я практически создала озеро вокруг себя» будет не самым приятным дополнением к этим словам, — Я не теряла надежду, что ты очнёшься, но тот факт, что мы не поговорили... — пауза, и Шарлотт сильнее упирается макушкой в его плечо, — Знаешь, я перечитала его очень много раз, фактически, выучив его – твоей методике завидовал бы каждый преподаватель в моей школе. И я никогда не забуду чувство, когда читала его впервые – я могла представить твой голос в своей голове, я, практически, чувствовала, что ты рядом. И это помогло, потому что тогда я подумала, — легко отталкиваясь ладонь, светловолосая на мгновение приподнимается, смотря на юношу в упор, — Не дай Мерлин мне не дадут поговорить с тобой ещё раз – тогда Вселенной несдобровать, — широко улыбаясь, произносит Уолш боевым голосом, а затем резко роняет себя обратно на нагретое место, смеясь, тем самым, давая понять, что это действительно не то, что заставляет её грустить или переживать сейчас. Корить себя последнее, что она хотела бы от Эвана Маккензи; пожалуй, в таком случае, они смогли бы посоревноваться в кто больше плетей заслужит для себя.
Стоит отдать должное миру – он решил по правильному пути, а не перешёл Шарлотт Эстер Уолш дорогу.

I don't know what compels me
to do the very thing that fells me
I wake up, still high on you
BUT BY THE NIGHT, I'M CRASHING THROUGH, SO

Четыре недели назад она была самым разбитым человеком на свете и быть честной, Шарлотт не думала, что чувствовала столько эмоций хотя бы раз в своей жизни. Две недели назад мир развернулся на сто восемьдесят градусов, и вот она – девушка Эвана Маккензи, дайте подумать, но самого лучшего мужчины на свете?
Волшебница не заметила, как проскочили четырнадцать дней с момента, когда она пришла к нему в палату впервые после долгого молчания. Вернувшись в тот день домой, она сразу же столкнулась лицом к лицу с Джозефиной, которая не отстала от сестры до того момента, пока та полностью не раскололась. Удивит ли кого-то, что случилось это довольно быстро, тем более, с талантом Джо выпытывать информацию у любого человека вокруг неё? Пожалуй, только самый слепой, или, пожалуй, отсутствующий на улице на два дома из-за переезда не заметил, что за сутки произошли колоссальные изменения с волшебницей, на лице которой ещё несколько недель назад можно было устраивать кладбища.
Больше всего на свете она не хотела возвращаться на работу. Минуты тянулись, и она то и дело бросала взгляд на ручные часы – сколько прошло? Час? А сейчас? А может быть уже больше? Скоро обед? И если раньше она ждала перерывов больше всего на свете из-за чувства голода, скручивающего её желудок на несколько морских узлов, то теперь это означало, что у неё есть время на встречу с Эваном. Обычно обедающая в компании, теперь она сбегала каждый раз, – отчего даже получила несколько обиженных лиц! – забегала куда-то по пути, чтобы перехватить поесть и себе, и Маккензи, и устремлялась в сторону больницы. За это время даже трансгрессия стала более привычным делом, хотя она по-прежнему бы с удовольствием выбирала куда менее мгновенные, но безопасные методы передвижения. А после, возвращаясь на работу обратно, она вновь дёргала кисть повыше и хмурила брови – когда же закончится смена? А сейчас? Что, остался целый час?! Чем ближе были выходные, тем более воодушевленной становилась Уолш, потому что понимала, что сможет оставаться в палате до посинения или пока сам волшебник не попросит её куда-нибудь деться; или это сделают колдомедики больницы, и всё же, на правах близкого человека нескольким работникам, у неё было куда больше птичьих прав, нежели у всех остальных посетителей. И, разумеется, она не хотела занимать всё время Эвана ещё и потому, что понимала, что помимо неё были и другие люди, желающие проверить здоровье мужчины – начиная от родителей и заканчивая нагрянувшими американскими друзьями.
Ворвавшись в его палату совсем недавно, она напоследок выглянула из помещения, щурясь и проверяя, не было ли никаких людей, как работников, так и посетителей рядом. От неё несло мясом и прогретой булкой за километры, и сама Шарлотт не раз попадала под взгляд тёти Трэйси, чётко следовавшей всем законам больницы, – вспомнила бы она лучше себя в молодости! – поэтому лучше было лишний раз перестраховаться. Теперь же, сидя на кровати американца с вытянутыми вдоль кушетки ногами, упираясь башмаком в стоящий рядом стул, она с удовольствием наблюдала за тем, как волшебник уплетал принесенную ею еду. Хот-доги самой Уолш пришлось съесть прямо на входе в больницу, иначе бы её не пропустили дальше; именно его она показала всем вокруг, лишь бы никто не заподозрил, что у неё есть ещё одна контрабанда.
Скажи, да?! — всплеснув руками, говорит волшебница, на секунду сосредотачивая внимание на его щеке с красным пятном, но говорит совсем о другом, — В детстве, когда мы болели, я не понимала, по какой причине нам нельзя притащить в больницу мётла – тут ведь можно было бы сделать самые улётные соревнования в коридорах! — она делает паузу, отводя взгляд в сторону двери, а затем усмехается, на мгновение проваливаясь в свои воспоминания, — Как-то мы пронесли [float=left]https://funkyimg.com/i/2TshJ.gif[/float]одну сюда вместе с Джо, когда Тео посадили на карантин в отделение тёти. Что же, могу сказать, что после нескольких разбитых окон и потраченных нервов бедных пенсионеров, нам на какое-то время запретили появляться здесь вовсе, — она пожала плечами, добавляя, — Ну как, «нам.» Мне. Однако, у меня была по прежнему возможность посещать Теодора под предлогом, что я не Чарли, — хитро блеснув глазами, заканчивает свой рассказ Уолш. Правда, несколько подумав, со вздохом добавляет, — Но к сожалению, МакМиллан любит шахматы, так что, пронести метлу второй раз не имело никакого смысла, — с содроганием она вспоминала все эти бесконечные игры. Сейчас, спустя много лет, волшебница бы вновь смогла сесть за шахматную доску и сыграть партию, с другой стороны, вспоминая школьную скамью, и соревнования, которые они устраивали... В шахматах не было проблемы, как и во всех играх, в которых нужно было раскинуть мозгами; не была проблема ни для кого, кроме Шарлотт Эстер Уолш, абсолютно не имеющая возможности сосредоточиться и понять, какой тактически верный ход она должна совершить.
Думаешь, делаю это безвозмездно? — внезапно произносит она, дёргая бровями и расплываясь в широкой улыбке. Облокотившись на свой локоть, светловолосая добавляет, — Могу тебя понять – никогда не забуду обсыпной лишай и несколько недель проведенных в больнице. После того, как я вернулась домой, мне хватило одного вечера, чтобы вернуться сюда снова, правда, в этот раз, от плохого самочувствия из-за переедания, — смеясь, Уолш кладёт руку себе на живот, несколько раз похлопав по нему, — Это был единственный раз, когда он подвёл меня, — и как раз в этот момент она слышит скрип двери, сразу же дёргая головой в сторону нежданного посетителя. Дёргаясь вперёд, пытаясь помочь скрыть Маккензи все улики, она не сдерживает широкой улыбки от внимательности Алексис. Махнув ей рукой, она дёргает бровью, стоит ей только услышать о том, что сейчас должны начаться восстановительные занятия, о которых она слышала впервые. Как, кажется, и сам Маккензи со своими нотками удивления в голосе.
Ещё увидимся, Лекс! — успевая кинуть ей предложение в спину, произносит Шарлотт прежде, чем дверь за ней закроется. Между ними повисает тишина, и сама Шарлотт, негромко кашлянув, спускает ноги на землю, перекладывая ладони себе на коленки, и поворачивает голову на американца:
Что же, будь я на месте шутника, то так легко бы не остановилась – боюсь, что вас могут ждать уже не лошади, а слоны. Как бы не затоптало, так что, будь осторожен, — усмехнувшись, неловко говорит гриффиндорка, подняв на него взгляд и быстро дёрнув уголками губ. Она понимала, что это было необходимо, и вряд ли что-то поменяет тот факт, что волшебница только что пришла – Эван даже не успел доесть свой хот-дог. И даже на секунду почувствовала укол совести – это ведь всё делается ради него, ради его здоровья! Даже спустя несколько дней, обдумав всё, она не посмела даже подумать в сторону мысли, где променяла бы Маккензи на кого-то, у кого есть возможность ходить; разве в этом был всеобщий смысл? И всё же, не порадоваться в тот момент, когда он смог почувствовать покалывание в пальцах ног? Опустить ноги на пол, встать? Уолш была далека от колдомедицины, и дальше базовых навыков, которые были обязательны при работе с опасными магическими существами, не смотрела, поэтому когда Вильгельмина вместе с Маккензи удивлялись происходящему, ей не оставалось ничего, кроме как радоваться и болеть за мужчину всеми своими силами, надеяться, что всё пойдут в лучшую сторону и дальше.
И всё же, хотелось ли ему делиться с ней этим? На протяжении всей своей жизни она избегала все те ситуации, где могла показаться слабой людям. Мало кто видел, как Чарли плачет, разбитые коленки не мешали ей быстро подняться с асфальта, и поскакать дальше, отбрасывая все попытки помочь ей, как и протянутые руки помощи там, где Шарлотт сама хотела со всем справиться. Что если он... стеснялся? Что если она могла сказать что-то, что его расстроит или, наоборот, разозлит?
Уолш поворачивает на него голову сразу же, когда Эван начинает говорить, и уже открывая рот, чтобы ответить ему, так и остаётся сидеть с полу-открытым, слушая всё, что он говорит. Устремляясь взглядом куда-то сквозь, голос светловолосой по началу звучит несколько растерянно:
Я останусь? В смысле... Я могу остаться? — прокручивая его слова вновь в голове, Чарли выдыхает, и видно, как расслабляет плечи и себя саму – потому что для  неё то совсем нет проблем в том, чтобы пойти вместе с Эваном, и даже наоборот – разве это не здорово знать, что твоё нахождение рядом важно? — Ты точно не против? Потому что, — внезапно она притягивает руки к лицу, протирая ими лицо, и усмехаясь в ладони, — Я очень хочу быть рядом с тобой, поддержать тебя моральным духом, но, — отнимая пальцы, Уолш поджимает губы, и добавляет, — Переживаю, что могу [float=right]https://funkyimg.com/i/2TshH.gif[/float]сказать или сделать что-то, что, — давно ли я говорила о том, что «говорить» и «говорить понятно» было вовсе не её коньком? И дело было не в том, что ей нечего было сказать, а в том, что ей нужно было ещё в школе поставить «Т» по английскому, и оставить её умирать. Сердце начинает биться сильнее,  Шарлотт нервничая, пытается перевести всё в другое русло, — Знаешь что, забудь! Я просто хотела сказать, что буду рада находиться рядом с тобой где угодно, и просто совершенно не хочу ничего испортить! А теперь давай, доедай свой хот-дог – тебе ведь нужно избавиться от всех улик, иначе когда-нибудь нас точно словят с поличным, и уж тогда тебе придётся только пытаться исправлять овсянку сахаром или корицей, — взбодрившись, весело говорит волшебница, подпрыгивая на ноги и отдёргивая задравшиеся шорты ниже, — Тебе помочь с чем-нибудь? Или на перегонки? Кто знает, может быть именно сегодня будет тот счастливый день, когда колдомедики увидят плюсы в гонках по коридорам, — делая шаг обратно к кровати, она нагибается на уровень его лица с усмешкой на лице, добавляя, — Можно и приз какой-нибудь придумать, — а затем поднимая свои пальцы к щеке, смахивает остатки кетчупа, о котором говорила Лекса, произносит:
С другой стороны, твоё лицо в кетчупе – разве можно получить приз лучше? — и подмигнув мужчине, облизывая палец, Шарлотт выпрямляется и по лисьи улыбается. Пожалуй, если бы не Алексис, неизвестно, когда бы сама гриффиндорка сказала бы ему о попытке хот-дога поцеловать его.

14

Может быть, дело было в том, что друзьями Эван и Шарлотт стали многим раньше, чем влюбились друг в друга. Потому что претендуя на выходящую из ряда вон открытость, волшебник пронырливо обходил сюжеты, способные изменить взгляд, которым его встречал окружающий мир. Он не вдавался в подробности своего взросления, не расчерчивал параллели со здоровьем Питера, не вставлял ценное замечание, рискующее дать фантазии лишней пищи, но он ведь не скрывался! Разве можно было обвинить Эвана Маккензи в намеренном скрытии правды, когда последняя просто-напросто не приходилась к слову?
Нет, дело было определённо в том, что он слишком хорошо знал Шарлотт Уолш, чтобы усомниться в упрямом бесстрашии последней. Одна лишь попытка убедить себя в мнимой опасности, кроющейся за разглашением личного, казалась образным плевком в девушку, ни раз доказавшую верность выбранным ею людям. Но Маккензи бы соврал, если бы принялся заверять, что не было в его жизни ни достойных людей, ни удобных случаев задолго до встречи с англичанкой.
Они не говорили с Айзеком о трудностях балансирования между ремиссиями и рецидивами. Бриенну не приглашали на спектакль борьбы за собственный организм. Со временем любой, кто сближался с Эваном, неизбежно знакомился с очевидным и также неизбежно о нём замолкал. Без просьб, без предостережений «о том, о чём нельзя говорить» соответствующей загробной интонацией. И, наверное, Маккензи было необходимо оказаться на нулевой координате, чтобы наконец понять: отчего вдруг он так настойчиво запирал своё прошлое в прошлом, вынуждая окружающих следовать единственному верному примеру.
Сколько бы он не твердил себе об обратном, Эван свыкся с мыслью, что пережил худшее. Да, возможно, он не был, как все. Возможно, его непохожесть бросалась в глаза маленькими деталями, вроде плохой переносимости холода или частыми простудами посреди жаркого лета. Однако он был «здоров». Эвану Маккензи больше не грозили костыли, инвалидные кресла, сливавшиеся воедино сутки в четырёх стенах собственного дома. Всё это превратилось в затянувшийся детский кошмар, забытый за широкими плечами уже давным-давно не ребёнка. Так, скажите, зачем ему было волочить этот проклятый груз? Если бы он знал, что, в конечном итоге, окажется здесь, проснётся тем самым мальчишкой, осознавая, что никогда не переставал им быть. Прошло столько лет, и, кажется, он только начинал понимать – у него никогда не получится спрятать неприятные параграфы своей судьбы, оставив лишь то, чем Маккензи гордился. Эван был сыном удивительных людей, талантливым инженером и верным другом в той же мере, что и одиноким ребёнком, огрызавшимся на недобрый окружающий мир всю свою сознательную жизнь. И если бы ему пришлось выбирать человека, перед которым он был готов это признать – она сидела напротив него, сердечно сокрушаясь о больничных несправедливостях.
О, Мерлин, — одного слова «метла» хватает, чтобы Эван приложил ладонь к лицу, заглушая пробивающийся наружу хохот. Несмотря на то, что мужчина внимательно слушает разворачивающуюся перед ним историю из детства, часть его уже знает – какой бы она ни оказалась, Маккензи обязательно будет смеяться сквозь слёзы в конце. Или кто-нибудь в этой Вселенной думал, что сочетание Шарлотт Уолш на метле в закрытом помещении могло завершиться без разрушительных последствий?
Ты заставляешь сожалеть меня о том, что я не родился в Англии, и мы не познакомились раньше, — переставая качать головой, волшебник протирает чуть прослезившиеся то яркой картинки ужасающихся стариков глаза, — Мне кажется, если бы в Америке были другие больницы с отделениями, специализировавшимися на редких недугах, меня бы обязательно выгнали трепать нервы другим санитарам. Я помню, что как-то раз мы с Питером заколдовали нашу кровать. Видишь ли, наше отделение выходило окнами на океан, куда нас никогда не пускали, а если и приводили, то совсем ненадолго. Питер всё мечтал там поплавать, ну, а я просто не мог не подчиниться его желанию, — невзначай пожав плечами, прокашливается Маккензи, — Ты можешь себе представить насколько тяжело остановить несущуюся на всей скорости кровать? Чтобы сократить путь, мы вылетели в открытые двери балкона и поломали пару десятков деревьев. К слову, в океане мы поплавали. Недолго правда, — давясь смешком, он шлёпает ладонью по лбу, — И не скажу, что это событие не повлияло на мою любовь к воде, — щурясь, Эван поджимает губы и многозначительно покачивает головой. В то время его инженерный гений существовал в зародыше и не мог просчитать, что оставленные на постели простыни могут оказаться бездушным Кракеном, тянущим своих жертв на морское дно. Учитывая, что это был не первый и далеко не последний раз, когда солёная вода стремилась забрать Маккензи в свой плен, удивительно, что он вообще подходил к океанскому берегу.
Хотел бы я на это взглянуть, — косясь на неё хитрым взглядом, негромко отзывается волшебник. Ему было тяжело представить Шарлотт болеющей. За всё его пребывание в Англии, он не помнил ни единого дня, когда девушка отсиживалась в домашнем уюте, каким бы неубедительно здоровым ни был её внешний вид. Впрочем, насколько он помнил, Уолш редко болела. А когда болела, всё равно не болела, разворачивая пугающее количество деятельности вокруг себя, и одна мысль, что её насильно приковали к кровати, оставив под присмотром колдомедиков Мунго, рождала много красочных сцен, где одна безумная волшебница пыталась развлечь себя в «доме смерти».
Ты серьёзно? — роняя голову, Эван устало смеётся, — Я видел сколько ты можешь себя вместить тортов, я не представляю какое количество еды ты съела, чтобы тебе стало плохо. После такого вообще живут? — риторический вопрос. Можно было предположить, что человек размеров Эвана Маккензи должен был её понять, но даже волшебник умудрялся поражаться талантам безразмерного желудка Уолш, значительно превосходившего возможности мужчины, который был... в два раза массивней на вид хрупкой Шарлотт?
Он бы предпочёл мериться нездоровыми детскими идеями, нежели поспешно собираться в место, копившее все самые «светлые» моменты его взросления долгие годы. Конечно, Эван не рос в больнице Святого Мунго и посещал реабилитационный центр меньше двух недель, но это не мешало набору металлических тренажеров с пугающей точностью зеркалить детские воспоминания. Да и кто сказал, что больницы в противоположных точках мира выглядели по-разному? Менялись декорации, суть оставалась одной и той же.
Эван улыбается всплывающей в сознании картинке слоновьего стада, громящего госпиталь, однако не продолжает шутливой ноты, на которой держалась их предшествующая появлению МакМиллан беседа. Неуверенным взглядом он застывает на растерянном лице девушки. Совсем не удивительно, ведь кто в своём здравом уме задаст вопрос, самостоятельно на него ответит, а затем всё же предложит второй партии вставить свои пять кнатов, на случай, если промахнулся? Он видит напряжение и смятение напротив, но не пугается, как сделал бы это в первый день своего пробуждения. Как показала практика, Эван Маккензи обладал исключительной способностью сбивать Уолш с толку, обрушивая фонтан искренности на несчастную – она вполне заслуживала полминуты на переваривание предоставленного блюда из противоречащим друг другу предложениям. Или иди, но останься выглядела самой что ни на есть логичной просьбой на свете?
Ты просишь меня предсказать будущее? — стараясь снять налёт серьёзности с их разговора, щурится Маккензи, — Да. Конечно, — мгновенно меняясь в лице, он утвердительно кивает на прилетающий вопрос на вопрос. Тем не менее, последующие слова девушки заставляют волшебника застопориться, внимательно вдумываясь в услышанное. Она боялась, что могла сделать... сказать что-то? Но что? От внезапного открытия, что не один Эван мог опасаться за отрицательные реакции близких, он застывает, переоценивая всё, о чём думал неполные двадцать четыре года. В его двухмерном измерении, падали в обмороки окружающие. Сколько мужчина себя помнил, он никогда не предполагал, что друзья могли беспокоиться за его задетые чувства, и вполне резонно – вспомнить Пэттисон с её выступлением чуть меньше года назад. Это Эван был неудобным, Эван был недостаточно «обычным», чтобы не прикладывать усилие к принятию его личности. Он замалчивал часть своей жизни не из страха, что кто-нибудь придумает прозвище обидней «ходячего костюма на Хеллуин» – он слышал их всех. Он боялся потерять этих самых близких людей, потому что те не справятся с неприглядной картинкой его настоящего; без мишуры беззаботности и опрятного внешнего вида вопреки плохому самочувствию – в болезни не было ничего приятного глазу. И если вы хотите сказать, что следовало бы отправить всех этих недовольных увиденным в далёкое путешествие, что ж, он бы так и поступил, оправдайся худшие ожидания Маккензи. Поэтому он и молчал. Зачем попробовать и разочароваться, если можно продолжать существовать в нарочном незнании?
Эй! — Шарлотт начинает тараторить так быстро, что мужчина умудряется притормозить этот поезд лишь тогда, когда поезд решает сделать это самостоятельно, — Ты не могла сказать мне этого раньше? — хватая волшебницу за запястье, с улыбкой сокрушается Маккензи, — Ты можешь остановиться хоть на секунду или эта опция сегодня не доступна? — смеясь, вопрошающе смотрит на неё Эван. Она должна понимать – этот взгляд не предвещает ничего хорошего для Уолш, собиравшейся оставить незамеченной заминку перед словарным взрывом, обрушившимся следом.
Морщась, он приподнимается на свободной руке и оказывается на краю кровати лицом к Шарлотт. Не отпуская схваченной в плен руки, Маккензи настойчиво возвращает девушку, готовую вылететь из палаты, к себе и, коротко щурясь, смотрит ей в глаза.
Шарлотт, — ухмыляясь редкому случаю, когда ему доводилось видеть её снизу вверх, аккуратно зовёт волшебницу Маккензи, — Я очень сомневаюсь, что ты способна задеть меня словом или действием. Я знаю много злобных и жестоких людей, но ты даже близко не похожа ни на одного из них. Ты не сможешь задеть меня, только потому что я знаю, что ты не хочешь этого сделать. А ещё я знаю, что ты один из самых заботливых и отзывчивых людей, с которыми я знаком. Да и вообще, — резко хмыкая, Эван дергает бровями и поворачивая голову в сторону своих «временных» ног, подзывает кресло к постели, — Не уверен, что существует человек, способный побить безжалостные комментарии Питера Андерсона, — и плевать, что ему якобы было можно! В адекватном мире общая болезнь не означала зелёный свет на щедрые звания, вроде «профессора колесо» или «больничного гонщика». Однако волшебник прекрасно понимал, что близкий друг вовсе не искал способа уколоть его в болезненное место. Просто Питер был тайным воплощением ехидства, на которое Маккензи никогда бы не посмел обидеться, предпочитая скорее ценить мрачные шутки Андерсона, чем их упрекать.
Отпуская руки Шарлотт, он методично перескакивает с кровати на инвалидное кресло и, бросив последний печальный взгляд на недоеденный хот-дог, двигается в сторону выхода. Пропуская Уолш вперёд, Эван задерживается на мгновение, хмурясь девушке в спину. Спросите его, верил ли Эван, что англичанка волновалась за их отношения в той же мере, что и он, он бы, не задумываясь, ответил положительно. Но слышать подтверждение «очевидного» вслух чувствовалось совершенно по-другому. Будто он никогда и не был уверен в абсолютной взаимности до этой секунды.
Нам в ту сторону, — догоняя волшебницу, он кивает в заданном направлении и неспешно двигается по коридору, дожидаясь нужного момента. Замечая толпящихся со стороны Уолш колдомедиков, Эван невзначай едет так, чтобы они оказались у неё на пути через несколько десятков шагов. Ещё несколько толчков колёс, прежде чем мужчина убеждается, что его ничто не остановит... Медленно Эван оборачивается к своей спутнице, одаривая Шарлотт улыбкой, не требующей слов. В следующую секунду Маккензи делает подготовительный к спринту толчок и чеканит околошёпотом:
Гли-зень, — о, Мэрилин Маккензи, будет очень недовольна рассказом, который ждёт её во время вечернего визита. Но Эван просто-напросто не может ничего с собой поделать. Когда Шарлотт Уолш говорит ему: «А, давай», — всё, что Маккензи может ответить это: «Давай».

ogni cuore  h a   l e   s u e   p i e g h e
O G N I   V O L T O   H A  LE SUE RUGHE

non hai fatto mai promesse ma le hai mantenute tutte

Стоило ожидать, без разрушений не обойдётся. В приступе детского азарта, Эван разогнал кресло до такой скорости, что единственным способом не переехать что-нибудь живое было врезаться в стену, уронив Шарлотт Уолш в свои руки по пути. С грохотом парочка влетела в каменную плитку, амортизировав встречу с твёрдой поверхности громким «Арресто Моментум», не таким эффективным без волшебной палочки. К их большой удаче разлившийся по коридору гогот обратил внимание не только разъяренных санитарок и собравшихся на шум колдомедиков, но и самой Вильгельмины, появившейся из входа в реабилитационный зал с лицом, полным загробного спокойствия. Впрочем, для привыкшим к её малой экспрессивности было достаточно посмотреть в глаза ведьмы, чтобы прочитать всё, что не было произнесено. Теперь она понимала почему. И тактично пригласила неизлечимо больную парочку внутрь, пока не поздно.
Большая часть упражнений не выглядела впечатляюще, в особенности, для человека имевшего полный контроль над собственными ногами. Сгибания коленей, подъём стопы в носок в сидящем положении. Для того, чтобы Шарлотт не скучала, ведьма предложила девушке присоединиться к небольшой группке инвалидов без кавычек, вручая ей коврик; в конце концов, хуже ей от пары дополнительных движений за день точно бы не стало. А с редкими возгласами Маккензи: «Девочки, не замедляемся, помним, пляжное тело зарабатывается кровью и потом!» — вполне могла прибавить себе пару часов жизни вместе с другими ребятами, раздражавшими остальных пациентов чрезмерной шумливостью и смехом.
Ну, что? Сегодня попробуем снова? — спокойная улыбка женщины нависает над ним, намекая, что спрашивала она из вежливости.
А я могу отказаться? — прикладывая тыльную часть ладони к мокрому лбу, тихо выдыхает мужчина.
М, нет. Давай, поднимайся. Сначала разбудим твои мышцы, — страдальчески улыбаясь, Маккензи поворачивается в сторону Уолш.
О, эта часть тебе очень понравится, — многозначительно дергая бровями, он приподнимается на локтях и подтягивается к креслу, стоявшему за тренировочным матрасом, — Я дам тебе попробовать, обещаю, — следуя за ведьмой-колдомедиком, с неизменной таинственностью добавляет Маккензи.
С виду всё выглядело безобидно. Небольшой бассейн с маленькими голубоватыми медузами, сверкавшими около дна. Единственное, что выдавало подвох – резко сморщившийся нос, стоило волшебнику опустить пятки в полупрозрачную воду. И даже это можно было списать на неожиданно прохладную температуру или непроизвольную гримасу, исчезнувшую так быстро, как Эван понял, что скорчил её. Привык он практически сразу; долгие годы детских тренировок, помноженные на двухнедельные страдания – Маккензи не обращал внимания на то щекочущее, то колющее ощущение, расходившееся от стоп вверх по ноге вплоть до самого копчика.
Рискнешь присоединиться? — произносит он с расчётом, что вызовет в Шарлотт вполне ожидаемую реакцию, и совсем не ошибается. Эвану только и остаётся, что жалеть об отсутствии колдографа, способного запечатлеть палитру эмоций волшебницы на долгие века, — Что такое? — изображая абсолютное непонимание, удивляется мужчина, — Ты... что? Тебе... щекотно? — ужаснувшись так, словно Шарлотт собиралась признаться ему в страшном преступлении, он даже прикладывает ладонь к груди. На каждую попытку вернуть ногу в воду, Маккензи дергает бровями. На всякую гримасу, вновь щурится. Честное слово, он бы продолжал играть в эту игру до заката, но, чувствуя разочарованный в смысле жизни взгляд Вильгельмины со стороны, Эван не сдерживается и сгибается от смеха пополам.
Шарлотт! — поднимая голову к девушке, он улыбается ей самой широкой улыбкой, — Что же ты... Я люблю тебя, — качая головой, смиренно произносит волшебник. Не только за болезненное упрямство, заставлявшее Шарлотт совать свои пятки туда, куда она определённо не хотела, лишь бы убедить десяток калек, что никакая щекотка не была ей неподвластна. Он любил её за то, что волшебнице не пришлось думать дважды, чтобы прийти сюда по первому зову; она просидела здесь ни меньше часа и продолжала вести себя так, будто не было занятий увлекательней, чем отбивания дури из ног с ним на пару. Маккензи никогда не думал, что найдётся в этой Вселенной человек, не связанный с ним ни болезнью, ни родством, готовый переживать светлые и мрачные моменты в одинаковой мере. Тем более, что последние не казались ему таковыми, когда Шарлотт Уолш гневно прожигала медуз взглядом.
Кто-то выглядит вполне бодрым. Так, давай, вылезай из этого пруда счастья и покончим уже со всем на сегодняшний день, — скрещивая руки на груди, ведьма кивает в сторону небольшого сооружения: двух перил и трёхметровому коврику посередине – своеобразной дорожке жизни, в которую Эван так любил пикировать носом.
Признайся, ты испытываешь удовольствие, наблюдая за чужими падениями? Где-то я слышал, что у немагов этому посвящено что-то вроде фильмов. Только для них ни нужна пленка, как в кинотеатре. Может мне узнать, как такой приобрести? Представляешь, час падающих людей!
Маккензи, вылезай уже!
Как скажете, госпожа Гитлер, — салютуя от виска, Эван хмыкает себе под нос и вместо того, чтобы пересесть обратно на кресло, подтягивает к себе костыли, заботливо оставленные Вильгельминой.
Пусть, Маккензи дал себе обещание не делать этого, непроизвольно он старался не подавать виду последний час. Поднимать носки было тяжело. Сгибать колени было тяжело. Всё, что Шарлотт делала на автоматизме, было для него сродни забега на скорость. И там, где большинство пыхтели и вздыхали, Эван продолжал поддерживать общий дух парадом шуток и беззаботным выражением лица. Стоит ли уточнять, что выпрямиться в полный рост и дойти туда, где ждала его колдомедик, было не меньшей проверкой на выносливость, чем само упражнение?
До сих пор он не поднимался у неё на глазах, несмотря на то, что ему удавалось это делать последние несколько дней. И вместо того, чтобы думать как, мысли Маккензи концентрируется лишь на этом факте, забывая смотреть по сторонам. Глубокий вдох. Рывком он поднимает себя на ноги, стараясь игнорировать причитающий голос подсознания, заклинающий волшебника не падать. Неуверенно покачиваясь, Эван успевает поймать баланс и делает первый неспешный шаг. Второй. Третий. То и дело отвлекаясь на шумящую голову, мужчина не замечает мокрых следов, оставленных попытками Уолш совладать с щекоткой. Сложите два плюс два, и вы получите летящее в следующую же секунду тело, громко хлопающее спиной по твердому полу.
Эван издаёт что-то напоминающее чих и кашель одновременно. Эван морщится, чувствуя, как всю поясницу пронизывает боль от встречи с далёкой от мягкой поверхностью. И где-то между попытками сделать вдох и сдвинуться из мертвого положения, он замечает странную эмоции на лице Шарлотт Уолш, сравнимую со сдерживанием пердежа на званном ужине – иначе не назовёшь.
Тебе смешно? — его интонация прыгает так, словно секунда, и Эван Маккензи разрыдается в обиженной истерике. Увы, вместо истеричных рыданий, он выдерживает многозначительную паузу, а затем разрывается истеричным гоготом, едва выговаривая по слову за раз: — Ты бы видела своё лицо! Шарлотт, у тебя запор? — она ведь не ожидала, что он и впрямь расплачется? Он может! Лишь бы волшебница не расстраивалась слишком сильно.

15

Чарли была открытой девочкой. Её семья и близкие были удивительными людьми, потенциально способствующими тому, чтобы слова, вылетающие из её рта, никогда не стали табу. Хочешь говорить про драконов и места их обитания? Пожалуйста. Квиддич, и то, как в будущем ты будешь делать мёртвые петли получше своего отца? Он даже не будет отрицать этого факта, вселяя всё больше надежды в свою дочь, не страшась взглядов своей жены! Она могла придумывать, изобретать и не думать о том, что кто-то посмотрит на неё странно – все ведь свои, и они такие же чудные, как и была сама волшебница. Так чего боятся?
Шарлотт «что на уме, то и на языке» как ученика Хогвартса была ещё громче, веселее и открытей, словно книжка с полок новинок магазина в Косой аллее. С лёгкостью, иногда наперебой с Джозефиной, она рассказывала об их путешествиях по разным странам благодаря отцу, горделиво крутила носом, говоря что была в кабинете у самого Министра магии, – и не важно, что всё это время она держала за руку свою мать, – и, конечно же, никогда не умалчивала об родственниках в доме и через дорогу, важно делясь тем, что у неё была и старшая сестра ходящая на пару с Лексой, и Теодор, и даже Кевин, довольно быстро получивший популярность среди своих однокурсниц, пусть и только-только прибыл на первый курс. Чем старше она становилась, тем больше она говорила про других, нежели про себя, если речь шла о совершенно посторонних людях; если же говорить о тех, с кем она просиживала свои штаны всё оставшееся время, что же, кто готов слушать по десять раз одну и ту же накрученную пластинку? И всё же, они слушали. А Уолш не оставалось ничего, кроме как выкапывать самой себе яму, создавая вокруг образ такой неуязвимой, сильной, практически, всемогущей. Кто не ударит в грязь перед самыми важными людьми на свете, а даже если и подскользнется, что же, выкрутится из ситуации так, что это было сделано специально – так она помогает дяде Элайдже ловить преступников на другом конце планеты Земли.
Шарлотт Эстер Уолш могла сколько угодно выставлять из себя того, кто не существовал, но слишком долго она верила в то, что никто не обратит на это внимание. Дело было в том, что она сама оплошала, показав собственную слабость или просто это всегда было на поверхности, но никто из её друзей этого не замечал – сама светловолосая вряд ли когда-нибудь признается в первом варианте, будьте уверены. Но одно она знала точно. Эван Уильям Маккензи был тем человеком, перед которым, даже если бы она очень сильно захотела, у неё просто не было бы возможности быть кем-то, кем она не является. Конечно, она всё ещё может выпячивать грудь и рассказывать невероятные истории из её жизни, потому что они реальны, точно также, как и сама англичанка, с другой стороны? Делая то, что никогда не делала прежде, пусть и громче всех всегда заявляла, что это никому не нужно, она... чувствовала себя счастливой?
То с открытом ртом, то повторяя «Не может быть» и не подавляя своего смеха, она сидела и слушала историю Маккензи о том, что они решили выйти в открытое плаванье вместе с другом на одном «борту». Не нужно думать, что оставь их в комнате наедине, и они заговорят друг друга до смерти – судя по количеству рассказов, которые волшебники наперебой сообщали друг другу при каждой встрече, так и будет, и если у них самих появится иммунитет против друг друга, то что же, пусть крепиться тот, кто окажется с ними рядом. Шарлотт видела его искренние эмоции, и ей хотелось реагировать точно также; и чёрт будь у них больше времени, то обязательно поделилась бы с ним историей про попытку своровать Теодора из больницы св. Мунго, когда он всё ещё продолжал болеть, а ей стало скучно на их собственной улице.
Что же, ты тот ещё джин, исполняющий желания, — усмехаясь, протягивает Уолш, качнув головой из стороны в сторону, — Правда, думаю, что если бы ты родился в Англии или мы бы познакомились раньше... Эван, эта планета бы погибла от наших совместных рук, — смеясь, Шарлотт складывает ладони вместе на мгновение, прижимая их к губам и прикрывая один глаз, только на мгновение представляя, чтобы случилось, будь это их реальностью. Вспоминая их первые встречи, и переворачивая их на сто восемьдесят градусов, где всем они бы занимались против других людей заодно, и, пожалуй, она бы точно не удивилась, если бы их кто-нибудь подкараулил в темном переулке и попытался запугать, потому что остановить их каким-то легальным способом было бы просто невозможно.
Конечно, она всегда выглядела веселой там, где даже чувствовала себя плохо. Я имею ввиду, если всё совсем не было плохо; если же говорить про здоровье Уолш, то ей всегда было придерживаться теории, где не замечая болезнь, ты просто не даёшь ей победить над собой. Заставляя себя поднимать по утрам, когда единственное, что ты хочешь делать – это отхаркнуть накопившуюся за ночь жидкость, которой было не место в твоём рту, и лечь умирать обратно, Шарлотт просто не думала о том, что это может её сломить и дело было сделано. Единственное, о чём она не предполагала, что подвергала риску людей вокруг себя и вполне была способна заразить каждого, кто прикоснется или окажется с ней рядом, но... не всё же она могла видеть, пока находилась в состоянии «я не болею, и никто не докажет мне обратного», верно?
Тебе придётся подождать какого-нибудь особенного полнолуния в таком случае для этого. А ещё чтобы в это же время сам Министр магии трижды подпрыгнет и цокнет своими башмачками, не зная, что за его шиворот в это время закинут несколько слизней, — остановите её, потому что иначе Шарлотт продолжит придумывать несуществующие варианты, что равносильно, почему она никогда не болеет. Усмехнувшись себе под нос и качнув головой несколько раз, внутри себя Уолш понимала, по какой причине не хотела лежать дома, завернутая в три тысячи одеял, с кружкой бодрящего напитка на тумбочке и грелкой где-то под боком. Стоило только кому-то чихнуть на улице, как тут же можно было словить взгляд тёти, смотрящей на тебя с подозрением и спрашивающей о твоём самочувствии. Стило только карантину пробраться в дом, и все начинали видеть в тебе слабого человека, который с трудом мог встать и пойти опорожнить кишечник, – даже если это и так, – которому нужно предложить свою помощь! И это неплохо; только хотела ли она беспокоить кого-то и отвлекать их внимание от дел, которые будут куда важнее, чем подтирать сопли за неё? Думаю, не нужно отвечать на этот риторический вопрос, все и так знают ответ.
Могу сказать, что тогда мы только пытались договориться с ним, — она смеётся так, словно говорит не о своём животе, а о каком-то отдельном организме, друге, — И, торты? Эван, ты обижаешь меня – видел бы ты меня на конкурсе поедания хот-догов. — Скрепляя пальцы в замок, она непринужденно потягивается, подмигнув ему и продолжая улыбаться. На мгновение она меняется в лице и нахмурившись, задумчиво произносит, — Знаешь, до сих пор не понимаю, почему нам продолжают давать возможность участвовать. Может, они ставят ставки на мою семью и зарабатывают на этом куда больше, чем тратятся на хот-доги? — лишь на мгновение она звучит, как любая теория заговоров, но будьте уверены, так быстро из головы волшебница это не выкинет. Ещё обязательно спросит вечером у отца или матери, не доплачивают ли им какой-то процент за то, что их семья вечно забирала все кубки на ярмарках. В любом случае, если вы хотели найти человека, который больше всего на свете гордился своими талантами, связанными с едой – он сидел прямо перед вами, и со стороны никогда не скажешь, что Шарлотт способна съесть целого слона и даже не поперхнуться.
Она говорит так быстро, перескакивая со слова на слово, что не замечает, как резко подскакивает пульс, а ком, подступивший к горлу проходит только в тот момент, когда она получает ответ на свой вопрос – он не против, если она пойдёт; точно. И, на самом деле, этого бы ей хватило, и не нужно было бы дополнительных объяснений, но Эван, кажется не был бы Эваном, если бы не постарался остановиться на том, что Уолш попыталась пропустить как будто сказанное было совершенно не важно.
Кто знает, может, это был твой стратегический запас, — как ни в чём не бывало, при этом говорит ведьма, вовсе не пытаясь сравнить Маккензи с хомячком или любым животным этого вида, хранящим в закромах своих щёк еду. Она пытается уже открыть рот, чтобы как-то отшутиться, что после такого её нужно обязательно заключить в плен, как Маккензи, который оказывается слишком близко к ней заставляет её так и зависнуть, не имея никаких шансов перебить мужчину, пока тот не договорит.
Вокруг множество людей, которые привлекали к себе внимание обратными предложениями, которые нужно было читать сквозь строки. Говоря, что боялась, она вовсе не хотела намеренно вызвать реакцию успокаивания, пусть это и было то, что ей нужно на самом деле. Не смотря на двухнедельную спокойную жизнь, Шарлотт чувствовала, что перед ней есть ещё множество барьеров, которые она сможет побороть со временем. Скажи она самой себе несколько лет назад, что будет сообщать кому-то, что переживает за мнение о себе или о том, что может сказать что-то не так, она бы лишь громко рассмеялась и тыкала в себя, громко повторяя «Ты?! Быть такого не может!»
И всё же, вот она. Говорит вслух о том, что боится всё испортить; и вместо мыслей, что она могла набивать себе так цену, он успокаивает её, говоря, что она не смогла бы обидеть его?
Ты, кажется, забыл как я выгляжу, когда голодная, — округляя на него глаза и поднимая свободную ладонь в воздух, поджимая при этом губы, Уолш вздыхает, опуская взгляд, но при этом, дёргая уголками губ, — Я поняла, — пауза, — А безжалостные комментарии Питера были знакомы и мне тоже, — она опять покачивает плечами, невзначай добавляя, — До его первого синяка, правда, — шутка. Или нет, но уход от серьёзный темы помогает ей как-то справиться с собственными замешательством и слишком долгим взглядом на лице Эвана Маккензи. Выпрямляясь, она расправляет скрученную на спине от сидения вверх ногами ткань, и перекидывает распущенные волосы на одну сторону, словно пытаясь сделать со своими руками, с собой хоть что-нибудь; быть пойманной за руку по причине, что человек хочет остановить накручивание переживаний в твоей голове – это то, с чем сама Уолш сталкивалась довольно редко. И могу точно заверить, почти все последние разы принадлежали именно американцу.
Она выходит из палаты, мешкаясь первые секунды, но затем тут же разворачивается в нужную сторону. Засовывая руки в карманы, она делает несколько неспешных шагов, оборачиваясь на волшебника в полоборота, а затем продолжает свой путь, стоит ему оказаться рядом. Он находился в больнице больше двух недель, и пусть суммарное время провождения самой Шарлотт в св. Мунго было на несколько месяцев больше, и всё же, это была крупица по сравнению с тем, как жил Эван всё это время. С каждым днём он выглядел бодрее, чувствовал себя лучше, и она видела все эти улучшения; не могла поверить, что ещё несколько недель назад она думала, что он не вернется. И это был только один случай в её жизни, а сколько их было у его родных на протяжении всего времени?
Она сбавляет шаг в два раза, понимая, что у неё нет возможности протиснуться между колдомедиками, и не помешать Маккензи; только чего она точно не ожидает, что тот всё продумав наперед, ринется вперёд, чтобы сыграть в её предложенную ранее игру:
Я тебе сейчас покажу, глизень! — возмущенно вырывается из неё со смешанным смехом, и она срывается с места в то же мгновение, когда понимает, что была одурачена таким простым способом. В спину ей уже летит «не бегать по коридорам», «имейте совесть», но нет необходимости бежать зигзагом – что же, кто-то из целителей поднимет на них палочку, чтобы остановить?

Nothing in this world can take the place of persistence. Talent will not: nothing is more common than unsuccessful men with talent. Genius will not; unrewarded genius is almost a proverb. Education will not: the world is full of educated derelicts. Persistence and determination alone are omnipotent. The slogan «press on» has solved and always will solve the problems of the human race.                                                                                                                                                  — Calvin Coolidge


Топот ног, поскрипывание колёс и сиденья, шуршание одежды: всё это, возможно, было бы слышно, если бы не громкие голоса перекрикивающихся волшебников и их смех. Вместо того, чтобы остановиться, проще крикнуть, чтобы все отскакивали в сторону. Несколько раз она чуть не врезалась в открывающиеся перед ней двери, и в самый последний момент, чуть не перевернувшись через себя, волшебница оказывается в кресле с Маккензи, крепко хватаясь за него и ручку, чтобы не вылететь и не попасть под его колёса.
Ну и скорость! — громко произносит Уолш, потирая лодыжки, воодушевленно смотря в ту сторону, откуда они прибыли и какой отрезок преодолели за такое короткое время. Правда, сразу же она сталкивается с взглядами персонала и пациентов, которые еле-еле избежали шанса смерти или, хотя бы, получить седые волосы в довольно юном возрасте. Ей не было неловко; будьте уверены, Шарлотт Эстер Уолш выглядела так, словно так и должно было произойти, и она явно ни о чём не жалеет. Так что, мимо Вильгельмины она прошла, пусть не с вздёрнутым к небу носом, но уж точно не пряча свои плечи в покатой форме.
Она не знала, что её ждёт. Конечно, Эван рассказывал о том, чем они занимаются, и всё же, сидеть здесь и наблюдать за небольшой группой людей, что старательно повторяли одни и те же действия, чтобы пробудить свои конечности, не могли не заставить задуматься. В конце концов, каждый мог оказаться здесь, пусть и не после такого же случая, как у американца. А те люди, которым и вовсе приходилось переучиваться пользоваться той или иной конечности из-за отсутствия другой? Шарлотт помнила несколько коллег, которые по той или иной причине оказывались в больнице не из-за самых радушных случаев. Конечно, они могли и сами не следовать техники безопасности, но из-за этого она явно не пожелает никому остаться без руки или ноги.
Быть причастной к делу – ещё больше вдохновить Уолш и возложить на неё определенную ответственность. Прежде, чем согласится, была видна еле заметная тревога на лице Шарлотт, – а что если кто-то подумает, что она не может понять, что чувствуют люди здесь? – и всё же, она перехватывает рукой коврик, и находит себе место рядом с Маккензи. Пусть всё, что она делала было сравнимо с лёгким уровнем разминки, которую она проходила каждый день перед бегом, и всё же, она не ленилась, старательно и тянула носок, и держала колени согнутыми или выпрямленными столько, сколько могла. Единственное, что не слишком сдерживала свои смешки и улыбки, стоило только Эвану открыть свой рот и напомнить всем об очередной необходимости тренироваться – лето-то не за горами. С любопытством и энтузиазмом она оглядывала пациентов разных возрастов. Старательные, даже если им было тяжело, они продолжали делать это ради себя и своего будущего; и не смотря на то, что на лице Маккензи было написана абсолютная непринужденность и расслабленность, по каким-то мелочам она могла уловить, что это всё ещё не даётся с такой легкостью, с какой хотелось бы. Что и было бы логично – иначе здесь бы его не было?
Попробовать что? — с удивлением спрашивает Шарлотт, но ответ уже на свой вопрос не получает. Остаётся только скрутить осторожно свой коврик обратно, и двинуться следом за целительницей и мужчиной, чтобы утолить свой интерес. Собственно говоря, была ли она удивлена небольшому бассейну с переливающимися медузами внутри? Это сразу напомнило ей одну из поездок на море, и её попытку наругать одного мальчишку на пляже заодно с Теодором, который вытаскивал из воды медуз и закапывал их в песок. Несколько раз её жалили медузы тоже, оставляя ожоги на коже девочки, и всё же, кажется, друзья Эвана были не такие опасные. Она наклоняется над бассейном, пропуская мелькнувшую гримасу волшебника на лице, а стоит ему предложить ей последовать его примеру, Шарлотт тут же выпрямляет спину:
Что значит «рискнёшь», как будто ты думаешь, что это напугает меня, — она щурится, а затем тут же стаскивает с ног короткие носки. Усаживаяась на край, Уолш не подозревая ничего погружает обе ноги в воду, и первые несколько секунд и правда ничего не чувствует, а затем... — Мерлин! — вылетает из её рта, и она прижимает ладонь к лицу, выдёргивая стопы. Ей давно пришлось научиться сдерживать себя от щекотливого чувства, и всё же, уметь – это не не боятся. Она дёргает головой на Маккензи, уже практически признаваясь, однако, стоит ему сделать это выражение лица, театрально прикладывая руку к груди, как Шарлотт ту же дёргает головой в сторону воды обратно, — Не боюсь я щекотки, вода холодная! — что, в прочем, как аргумент от Уолш был явно пропитан враньем. Ведьма правда думает, что «холодная» хоть как-то вязалась с образом человека, кто носил топы-бандо с начала апреля?
Попытка. Ещё одна. Практически уже вычислила, какая именно медуза бьёт её током и остановила себя от того, чтобы раздавить неугодную. Каждый раз она опуская ногу задерживает дыхание, но выдыхает вместе с этим покидая водные просторы с тяжелым раздражительным вздохом. Она настолько сосредотачивается на этом, словно не сразу слышит громкий смех американца, а потом и её имя. В тот момент, когда светловолосая поднимает на него взгляд, на неё саму обрушивается признание в любви, к которому она не подготовилась морально. Щёки её начинают тут же рдеть, а ноги от неожиданности погружаются в воду сильнее, чем пятки, заставляя её громко засмеяться вместо того, чтобы сказать что-то полноценное, а стоит ей смочь остановиться и, наконец, поставить ноги рядом с собой, вложить максимально уверенности в свой голос, чтобы вновь повторить:
Я не боюсь щекотки! — и не важно, что выглядела она не слишком убедительно минутами ранее. Ему всё равно никто не поверит. И всё же, смотря на него, она невнятно улыбается, тронутая его словами, убирая выбившиеся от активного дёрганья волосы из высокого пучка на голове, который она предварительно сделала перед тем, как сесть на свой коврик, за ухо, оглядывая при этом группу людей, с любопытством смотрящие на её потуги победить воду. Что же, ей придётся прийти сюда ещё несколько раз, чтобы у неё получилось, но даже не думайте, что она так быстро сдастся.
Однако, всё это была только подготовка. Шарлотт переводит взгляд на перила, к которым, как оказалось, они готовились при помощи силы медуз, и проглатывает нервный ком. Ещё лет в четырнадцать, упав с метлы и сломав себе ногу, ей пришлось прыгать несколько дней на собственноручно сделанных костылях, пока Теодор не подмешал ей в тыквенный сок Костерост, который она отказывалась наотрез пить. Это выбивало из сил, заставляло злиться, когда единственное, что могло спасти тебя от крушения, это стена, об которую ты успевал облокотиться, а Эван? Ещё пару недель назад они не знали, сможет ли он ходить, и теперь? Шарлотт, вытерев ноги, перемещается в другое место, усаживаясь на небольшую скамью, скрещивая широко расставленные ноги, не отводит от Маккензи взгляда. Каждый его самостоятельный шаг заставляет чувствовать её душевный подъем – он идёт, сам, без чьей-либо помощи! Однако, [float=left]https://funkyimg.com/i/2Uapw.gif[/float]довольно быстро она сталкивается с реальностью, где научиться ходить заново – это труд не одного дня, как она думала, в то время, как Маккензи сталкивается с другой реальностью. Стоит ему подвернувшись, упасть на спину и подать непонятный звук, Уолш вместо того, чтобы на панике воскликнуть... Издаёт полу-свинячий звук, резко наклоняя голову вперёд. Дело было не в том, что на мечтала видеть, как Эван падает! Однако, это было что-то, что она не смогла остановить. В прочем, получив вовсе не ту реакцию американца, которую она хотела получить, Шарлотт застревает на испуганном, явно охваченном ужасе лице, практически чувствуя всеми фибрами своей души, что именно тот страх, о котором она сообщала Маккензи больше чем с часу назад вырвется наружу, через три... Два...
Твою ж... Эван! — хлопнув себя по коленям, сквозь внезапно появившийся хрип говорит Чарли. Не нужно быть гением, чтобы определить – он явно не обижался на неё смертельной обидой, не планируя говорить с той, кто смеётся над его падениями, — Нет, но я знаю, что надо съесть, чтобы вызвать его, так что, будь осторожнее с хот-догом в следующий раз! — складывая руки на груди и откидываясь на стенку, говорит волшебница угрожающе, стараясь сдержать недовольную мину как можно дольше, и всё же, сдаётся спустя несколько секунд, — Ты как, в порядке? — уточняет девушка, смахивая выступившие на края глаз слёзы после непродолжительного, но громкого хохота, вновь дёргаясь вперёд, уже даже думая помочь ему подняться, однако, останавливает себя, смотря на не слишком торопящуюся Вильгельмину, мечтающую протянуть руку своему пациенту, и вовсе подающую намёки на самостоятельный возврат себя на две ноги.
Конечно. Они все падали, и поднимались снова, и снова шли к своей цели. И смотря на то, как старается Эван, она не могла не подумать, насколько воодушевляющим он был для неё, насколько необычным и особенным. Как он мог сомневаться, что гриффиндорка проигнорирует его просьбу и не придёт сюда? Потому что ей хотелось поддержать, – пусть и через хрюканье, – его больше всего на свете; а после увиденного? Пусть не удивляется, если в следующий раз она придёт сюда с помпонами и в костюме черлидера. И не пожалеет ни секунды глупого вида, если это сработает, как надо.
Прощаясь с Вильгельминой и с пациентами, которые проходили вместе с ними тренировочный путь, Шарлотт оказывается возле Маккензи.
Эй, — улыбнувшись, — Знаешь, что я люблю в тебе, помимо всего остального? — не держа долго паузу, Эстер продолжает свою мысль, — Что не смотря на сложности, с которыми ты сталкиваешься, ты посылаешь всё это в глубокое и темное место, продолжая идти дальше. Я знаю, знаю, что здесь может вполне звучать «А как иначе, не делать же ничего?», но... Не знаю, если ещё несколько недель назад я была просто уверена, что всё станет лучше, слепо веря в неизвестность, то теперь? — она протягивает свою руку, осторожно поправляя выбившиеся пряди на его голове после всех тренировок, укладывая их по направлению роста, — Ты шагаешь огромными шагами. И я не могу не гордиться, не могу не смотреть на тебя с воодушевлением, мыслью, насколько же ты, — внезапно она останавливается, и затем смеясь, добавляет, — Почему в моей голове появилось слово «отпадный»? Кажется, я забрала от родителей старческие гены, потому что иначе я не знаю, откуда это слово девяностых всплыло в сознании, — легко кашлянув с усмешкой в кулак, волшебница несколько раз топчется на месте, а затем смотрит на него исподлобья. Что же, как сказали бы её родители в свои более молодые годы, она точно «запала» на него, или это Эван «подцепил» её?
Бросая взгляд на часы, висящие на стене, Уолш вновь подаёт голос:
Устал? Не проголодался? Потому что, — подсчитывая, сколько времени они здесь находились, и провалился ли у мужчины в желудке недоеденный хот-дог, светловолосая продолжает, — Я подсмотрела расписание, если отправиться в столовую к персоналу, предварительно найдя Лекс или тётю, то тебя будет ждать сегодня что-то лучше, чем овсянка. Второй вариант – десять минут моей отлучки, и я принесу наивкуснейшие, – ну, сравнительно с тем, что есть здесь, – гамбургеры. Или фиш энд чипс? Пицца? Ведро куриных крыльев? — так ярко представляя всё это, Шарлотт усмехается перебивающей её активный монолог собственный желудок, что решает включиться в разговор, — Ш-ш, тебя никто не спрашивает, — хлопнув по себе, она переводит взгляд обратно на мужчину, приподняв бровь, — Что скажешь? — потому что если всё вместе – она тоже не будет против; а пронести всё в палату будет тот ещё вызов, и поверьте, она уж точно не побоится сложностей, по крайней мере, до тех пор, пока это не бассейн с медузами.

16

Многие любили отзываться об Эване Маккензи, как об открытой книге. Откровенный; его нельзя было смутить ни гневными обвинениями в худших грехах человечества, ни вопросами в лоб на любую тему. Он привык игнорировать внешний поток информации, о дефектах его характера, до тех пор, пока люди не бросались рассказывать о них с кулаками. И все думали: вот он – человек, достаточно бесцеремонный, чтобы не стесняться даже самой неприятной правде о самом себе. Конечно, он не стеснялся. Как можно стесняться того, что и на половину не соответствовало реальности?
На деле, Эван Маккензи был куда скрытней, куда недоверчивей того впечатления, что он оставлял у людей. Спросить, к примеру, многие ли знали о его детстве, и вряд ли бы сторонние наблюдатели смогли бы связать обрывки сплетен в цельную картину. Сказать по правде, не все люди, подступившие к Эвану на расстояние короче вытянутой руки, смогли бы. Маккензи нарочно молчал. С барахлящей точностью он выверял личностей, для которых история о беззаботном детстве звучала равносильно той настоящей, которую мог поведать волшебник. Он говорил только о том, до чего мужчине не было дела. Всё остальное продолжало существовать под таинственной вуалью обрывков газет, случайных догадок и разговоров шёпотом за спиной.
Ещё год назад он бы нервно усмехнулся, узнав, что позволит заглянуть за кулисы его «собранного» образа. Конечно, год назад Эван не знал, что переживёт все радости своего взросления по новой, но опираясь на опыт юности – он и тогда не показывал всей палитры собственной личности тем, кого со всей искренностью называл близкими друзьями. Разумеется, всем рано или поздно доводилось лицезреть широкую улыбку Маккензи, выглядывающую из-под белоснежного больничного одеяла. Но существовала разница между уставшим лицом и грохотом от падения носом в холодный кафель госпиталя, и именно эту разницу Эван предпочитал оставлять за кадром. По крайней мере, до сегодняшнего дня.
Святая мать Тереза, — хватаясь за сердце, он смотрит на неё снизу вверх и, едва сдерживая смех, продолжает кривлять ужас, который ему пришлось лицезреть в исполнении Шарлотт несколько мгновений назад, — Что же я наделала! Как мне теперь быть! — прикладывая ладонь к сердцу, причитает Маккензи и постепенно успокаивается. Вовсе не из-за угроз хот-догом с магическим послевкусием, о котором он ещё пожалеет. Не готовая к встрече с твердой поверхностью спина начинает предательски ныть, вынуждая утихомирить приступ неподдельного веселья. Он знает – рано или поздно ему придётся встать, несмотря на уставшее тело, которое так не вовремя подвело своего хозяина. И вряд ли стоящая в нескольких метрах Вильгельмина внезапно сжалится над своим пациентом. Если потребуется, женщина будет отгонять от него милосердные души хоть до самого утра – в этом Маккензи ни на секунду не сомневался.
Приподнимаясь на локтях, волшебник тихо закашливается. Быстро кивая на вопрос девушки, Эван делает глубокий вдох и опирается ладонью об пол, стараясь оценить степень плачевности собственного положения. Надавливая на пол одними пальцами, он повторяет череду едва слышных вдохов и выдохов, а затем резким толчком усаживается в сидячее положение, роняет голову вниз, громко вздыхает и, поднимая взгляд обратно на девушку, беззвучно улыбается. Он был в порядке. Он был в порядке еще неделю назад. Правда, ходить от этого Маккензи быстрее не стал.
Эван? — неподвижное молчание, затянувшееся на пару минут, прерывается чересчур громким шагом за спиной волшебника. Оборачиваясь через плечо, он замечает сдвинувшийся с места силуэт Вильгельмины. Нервно выдыхая, Эван подхватывает лежавшие по бокам костыли, служившие ему опорой, и рывком пересиливает сопротивляющийся организм. Женщина поспевает как раз в ту секунду, когда левый костыль вновь скользит из неустойчивого положения, и подхватывает его под руку.
Полегче, ковбой, — не успев скрыть своего волнения, хмурится ведьма, но тут же одергивает себя, — Всё нормально. Мы говорили об этом. Шаг вперёд. Откат назад. Всему своё время, — аккуратно ударяя ладонью по груди Маккензи, женщина дожидается, когда Маккензи вновь найдёт равновесие и постепенно отступает.
Эван кивает несколько раз, едва слышно соглашаясь. Конечно, он понимал, что не будет показывать чудеса выздоровления на каждом сеансе. Он говорил себе, что вообще не рассчитывал на выздоровление. Однако, с каким бы задором Эван Маккензи ни приходил на «коврики для летних сеансов йоги», он оставался живым человеком, не машиной, окрашивавшей любую ситуацию в оттенки розового. А живые люди имели свойство обнадеживать себя раньше времени. И всё бы ничего, но он бы предпочёл, чтобы это произошло в любой, кроме сегодняшнего, день.
Видимо, я больше не смогу поднять тебе настроение сегодня, — усмехнувшись, волшебник смотрит на Шарлотт с тёплой улыбкой и дожидается, когда брошенное у входа кресло окажется у него за спиной, усаживаясь в него следом. В надежде, что явивший себя ком в солнечном сплетении пройдёт незамеченным, Эван вручает костыли колдомедикам и спешит выбраться в коридоры, — Но я запомнил кому на самом деле требуется часовой фильм падающих людей, — хитро щурясь, говорит, как ни в чём не бывало мужчина, — Уверен, отец Теодора поможет нам, появись на то нужда, — пожалуй, он готов обсудить, что угодно, лишь бы не возвращаться к произошедшему минуту назад.
Эван не выносил выглядеть слабым ни перед кем. Стоит ли говорить, что в списке людей, перед которыми он бы хотел эту слабость проявить, Шарлотт Уолш стояла последним пунктом? Разумеется, он не развалился на части, не захныкал, как маленький ребёнок, но чтобы обвинить себя в слабости, Маккензи не требовалось истеричных проявлений эмоциональности. Называйте это старомодностью, навязанными воинственным родом идеалами, перенасыщение историческими романами, которые были в изобилии в отцовской библиотеке, Эван стремился быть не только эмоциональной поддержкой. Он хотел быть каменной стеной. Хотел иметь возможность замахнуться на любого, кто посмеет кинуть недвусмысленный взгляд в сторону Шарлотт. Ещё несколько месяцев назад он наглядно доказал это, надолго запомнившись Ноа Мюллеру. Теперь? Он смог бы погнаться за ним на полной скорости инвалидного кресла, угрожая переехать, правда, если немец не боялся людей с ограниченными возможностями, выглядело бы это скорее комично, нежели устрашающе.
Отпадный? — не без тихого смешка, повторяет мужчина. Голос Эстер отвлекает его от гудящего в висках монолога раздражённого подсознания. Мгновенно перехватывая ладонь, теребившую волосы, в свою, Маккензи благодарно улыбается, проводит большим пальцем по аккуратным костяшкам девичьей руки и отпускает её на свободу. Возможно, она не пыталась сделать это намеренно, но короткий приступ бессилия отступает под натиском восхищения волшебницы. Если Шарлотт всё ещё находила в нём причины для гордости, значит, он делал что-то правильно. Или в ней было достаточно веры и сил, чтобы видеть это там, где Эван чувствовал, будто стоял на уходившей из под ног почве.
Что ж, ты тоже ништяковая клюшка, я за базар отвечаю, — кривляя интонации ниже привычных, подмигивает ей Маккензи и тут же давится подступающим хохотом, — Не спрашивай, почему я это знаю, — не далёк тот день, когда и сама Уолш сможет познакомиться с ходячим словарём и его отцом по-совместительству поближе. Тогда-то она и прочувствует, что такое: Алистэр решил, что сегодня он ударится в подзаборный жаргон, стараясь прощупать стиль общения персонажей новой книги.
Я стараюсь, — меняясь в лице, он становится чуть серьёзней, — Не могу сказать, что у меня всегда получается, но, — сводя брови на переносице, растягивает последнее слово Маккензи, — Это, наверное, прозвучит странно, но я никогда не думал, что мне не повезло. По крайней мере, никогда не верил в это. Знаешь, я... — толкая кресло вперёд, он застывает взглядом на точке впереди, словно переживает что-то заново, — Практически все люди, с которыми я рос, не доросли до моего возраста, — поднимая глаза к девушке, он сжимает губы, — Только Питер. Он один. Каждый раз, когда я думаю о том, что мне сложно, мне не повезло, где же справедливость, — фыркая, наигранно ворчит волшебник,  — Я вспоминаю о них. И... я бы сказал, что это довольно отрезвляющее воспоминание, — сглаживая неожиданно мрачные нотки, заключает Маккензи и, опираясь на подлокотник, подставляет кулак под щёку, чтобы одарить Уолш красноречивой экспрессией, — «Люблю» и обращение ко мне в одном предложении звучат отлично. Ты продолжай, не останавливайся, — нет, он никогда не устанет. Ни-ког-да.
Если несколько часов назад Эван мог объяснить своё решение подпустить Шарлотт ближе, чем кого-либо, внутренним порывом, которому он подчинился, теперь уверенное ощущение обрело весьма осязаемые причины. Шарлотт Уолш была сильной. Куда сильнее, чем «супергерой», которого девушка любила из себя кривлять. Она могла пугаться бестолковых вещей, вроде Эвана в костюме Дракулы, но не бежала прочь тогда, когда любой другой бы собрал чемоданы и отправился в другой конец земного шара, взяв обещание посылать новости о самочувствии – вдруг выздоровеет и можно будет вернуться. Она не боялась ситуаций, ломавших семьи, что уж говорить, про отношения, отметившие свой двухнедельный юбилей. Да, Эван Маккензи хотел быть её опорой. Но сам того не ожидав, нашёл свою собственную в хрупкой драчливой англичанке, которую, перестань мужчина осторожничать, он мог вполне раздавить.
Мне кажется, что Вселенная бы меня не простила, если бы я отказался. Или не Вселенная, — кивая в сторону третьего собеседника, смеётся волшебник. С тех пор, как он потерял с десяток, если не больше, килограмм, голод посещал его реже, чем раньше, — У меня есть третий вариант, — его тон становится заговорщическим. Указательным пальцем он подзывает Шарлотт к себе, собираясь поделиться страшной тайной, — А что если, — начиная шептать, он делает короткую паузу, вдыхает и резким движением сокращает расстояние между своим лицом и щекой девушки, изображая из себя пса лабрадора. В попытках спасти то, что осталось от его тела, он откатывается назад и громко смеясь, причитает что-то про столовую персонала. Да-да, Шарлотт, отличная идея. Не такая отличная, как облизанная щека, но не всем маленьким радостям суждено длиться вечно. Что вовсе не значило, что ей можно было терять бдительность. Когда твой молодой человек носит фамилию Маккензи – никогда.

https://funkyimg.com/i/2VckU.gif https://funkyimg.com/i/2VckT.gif
(  e щ ё   д в е   н е д е л и   с п у с т я ,  н а ч а л о   м а я  )

С каждым днём ему становилось лучше. Не всегда заметно, не всегда так, как хотелось бы Эвану, однако проведя в больнице Святого Мунго четыре недели, Маккензи был готов выписаться из неё новым человеком. К его лицу вернулись привычные краски, щёки волшебника перестали впадать так очевидно, а временно утраченный аппетит всё больше и больше походил на то, с чем были знакомы ребята с улицы на два дома. Отчасти, за вернувшуюся «форму» стоило благодарить Шарлотт, потому что на заботливо приготовленных больницей блюдах можно было существовать, но никак не поправляться. Пугающая «дорожка жизни» больше не выглядела таковой. Теперь он мог преодолеть её, не рассмешив свою личную команду поддержки ни разу. И всё же, каким бы колоссальным ни был его прогресс за короткий промежуток в месяц, Эван знал – это была лёгкая часть. Он добрался до неё запасом сил собственного организма и бараньей воли. На остальное одного лишь желания бы не хватило.
Маккензи подозревал о том, что рано или поздно, разговор о необходимости вернуться в Америку повиснет мертвым грузом в обжитой за последние четыре недели палате. Вильгельмина сделала всё, что было в её силах – благодаря ней Эван Маккензи вновь держался на ногах. И это могло быть достаточным свершением, если бы от него не требовалось больше. Он не мог «просто держаться». Он должен был мотнуть абстрактную стрелку своих часов на месяцы назад, должен был отсчитывать успех с декабрьской отметки, становясь выносливей прежнего. И как бы ему ни хотелось, перевезти весь необходимый персонал в Мунго не мог даже такой влиятельный клан, как Маккензи.
Впрочем, то, что было весомым аргументом для мужчины, было лишь дополнительной причиной для его матери. Если поначалу намерения Мэрилин запереть своего сына в детской комнате на ближайшую вечность ощущались прохладным морским бризом, то, чем здоровей выглядел Эван, тем настойчивей становились ураганные порывы, хлещущие в его лицо – это был не вопрос с правом на несогласие. Он ехал в Америку. Точка. Может быть, в любой другой ситуации Маккензи бы воспротивился, но не в этот раз. Он прекрасно помнил измученное лицо женщины, дождавшейся его пробуждения месяц назад. Если его временный переезд был способен вернуть щекам Мэри былой румянец, это было меньшим, что Эван мог сделать для неё.
Единственное, о чём он попросил – рассказать самостоятельно. Без случайных «вылетевших новостей» с последующими извинениями за неудачный сюрприз. Разумеется, он беспокоился далеко не за то, с каким энтузиазмом Теодор или Фионна отреагируют на отъезд волшебника. Все его мысли вертелись вокруг Шарлотт. И проклятая осведомлённость о причине её последнего расставания не помогала Маккензи увидеть будущий разговор в свете, полном неподкупной надежды.
Он выписался рано утром, распрощавшись с большей частью породнившихся лиц персонала и пообещав писать парочке пациентам, разбавлявших досуг Маккензи между посетителями из внешнего мира. Никто не сомневался, что стоило ему оказаться на знакомой улице, его не ждал спокойный приём со скучающими физиономиями. Пожалуй, все четыре недели он тренировался в зале реабилитации лишь затем, чтобы пережить этот день. И сидя на кровати в подвале, по которому он успел изрядно соскучиться, Эван упрямо боролся с накатывающей волнами усталостью, что было совсем не сложно в присутствии Шарлотт.
Не хочу показаться стариком, любящим придаваться ностальгии, но, пожалуй, этот подвал хранит в себе лучшее из того, что мне довелось видеть, — удивительно, но чувство самосохранения у Уолш продолжало барахлить, иначе девушка уже давным давно бы обзавелась иммунитетом к комментариям Маккензи. Как показывал месячный опыт – Эван не растерял магической ауры, вызывавшей красные щёки одним томным взглядом в душу. И не сказать, что его это сильно расстраивало, — Вряд ли ты можешь сказать то же самое, — тем не менее, он оставляет паузу для неозвученного «хотя, кто тебя знает». Не обязательно говорить вслух то, что выведено в каждой микро-эмоции Маккензи.
Что? Не будешь в этот раз грозиться спать на полу? — подтягиваясь к изголовью кровати, он внимательно следит за Уолш, — Ладно-ладно, я молчу, — шлепая ладонью по губам, он сдерживает своё обещание на несколько секунд, — А вообще я хотел с тобой поговорить, — бубня сквозь прилепленную руку, мужчина дожидается, когда Шарлотт окажется в зоне досягаемости и разворачивается к ней всем корпусом, подпирая щёку кулаком. Маккензи теряется взглядом в простынях, хмурится и очевидно подбирает слова, ненарочно затягивая пугающую тишину в своих лучших традициях.
Это на счёт отъезда моих родителей в Америку, — негромко начинает Эван, обращая своё внимание к лицу Шарлотт, — Они говорили с больницей в Калифорнии, их колдомедики предполагают, что, возможно, смогут повторить всё то, что сделали десять лет назад. Без гарантий, разумеется, — дергая плечами, прокашливается волшебник, — И это не всё, — глубокий вдох. Эван прикрывает глаза на пару мгновений, — Моя мать не успокоится, пока я не перееду хотя бы ненадолго в дом. Я знаю, что это звучит так, как будто мне снова шестнадцать, но если это успокоит её душу, — вздох, — Я знаю, что это... не лучшая новость. Ты и так пережила этот месяц, буквально переехав ко мне в больницу, и я пойму если, возможно... — Маккензи замолкает, морщит нос, мысленно чертыхается, — Я не знаю, как предлагать встречаться, когда ты уже встречаешься. Только с пометкой... на расстоянии? — морщась так, будто ему собираются ударить молотком по мизинцу, протягивает мужчина, — Это не навсегда. Думаю, мне понадобится... пару месяцев? И я приеду, как только смогу. Через две недели. Может... может даже раньше! Я не даю тебе ответить. Извини, — прикусывая губу, вновь затыкается Маккензи. Кажется, он забыл добавить: «Я буду звонить каждый день!». Благо, впившиеся в кожу зубы не позволяют выкрикнуть ещё пару сотен слов. Он бы написал диссертацию «почему это сработает», если это поможет склонить ответ в положительный.


Вы здесь » luminous beings are we, not this crude matter » flashback » take me back to the night we met