[indent]Грант Чапман бы, наверное, мог сказать, что побывал на бесчисленном количестве дней рождения и в первую очередь, конечно, на своих собственных. Июль всегда держал слово: тёплый, почти ленивый месяц, подставляющий плечо солнцу так щедро, будто хотел оправдать саму идею праздника. И всё же для Гранта этот жаркий воздух никогда не становился приглашением. Он помнит свои дни рождения как странные, чуть перекошенные сутки, когда ничего не менялось: те же стены пристанища без семей, как у него, тот же запах дешёвого мыла и заветренного супа, тот же длинный коридор, если повезёт, с вывешенными детскими рисунками, где шаги отдавались глухим эхом. Празднование в таких местах превращалось в формальность — пару невнятных хлопков по плечу, угощение, которое почти не отличалось от обычного обеда, и карточка, подписанная няней с аккуратным, но отчуждённым почерком. Подарки — по списку, как если бы его существование само по себе было пунктом в перечне дел: новая зубная щётка, книжка, носки; порой что-то, чем можно было делиться с друзьями, как мяч или потрёпанная временем настольная игра, явно найденная в ящиках для потерь.
[indent]Он едва ли способен вспомнить, что именно чувствовал. Скорее, он воспринимал собственный день рождения как сухое, ничем не выделяющееся утверждение факта: в этот день он просто появился на свет, и не более того.
[indent]Чапман бывал и на днях рождения друзей — если слово «друзья» подходит к их шаткому, рассыпающемуся братству. У тех, кто сбивался в крошечных квартирах с грязными окнами, в полуподвальных комнатах, где от стены к стене перекатывался запах табака и чего-то более резкого, сладкого, обещающего забвение. Они собирались вместе оттого, что их собственные дома никогда не становились домом; потому что легче было держаться бок о бок с теми, кому тоже некуда возвращаться. Или попросту не хотелось. Там никто не считал годы, да и сами праздники редко выдерживали хотя бы час без ссоры, странного резкого смеха или вялой попытки спрятать чужой приступ отчаяния под музыку, играющую слишком громко. Порой Грант и сам не понимал, чего в этих вечеринках было больше — дружбы ли, тоски, или попытки хоть чем-то заглушить пустоту, которая шла по пятам. И всё же он ходил, потому что тогда это казалось единственным способом не исчезнуть окончательно.
[indent]— Грант?
[indent]Голос выводит его наружу, точно рывок за край воротника, разрывая последнюю нитку воспоминания. Он моргает несколько раз подряд, будто меняет объектив, пока вновь не выхватывает из шумной комнаты знакомый силуэт — выше его самого, кучерявый, стоящий близко, чтобы его можно было принять за кого-то другого. Он едва заметно улыбается Люпину, кивая головой.
[indent]— Задумался, не обращай внимание, — звуки собственного голоса тонут в шуме вечеринки. Тёплый воздух, перенасыщенный запахами нагретого помещения и людей, обволакивает его: сладковатый аромат вина и пива, пряная нота табака, что гуляет между говорящими, лёгкая кислинка от фруктовых закусок и тортов, остатки сырного фондю, смешивающиеся в странном, почти приятном хаосе. Смех, голоса, легкий звон бокалов — всё это будто вибрирует в груди, отзывается тихим, но уверенным теплом. Юноша видит, как Римус кивает куда-то в сторону, тут же следуя за ним, а затем и слышит вопрос: о чём?
[indent]Он долго обходил одну мысль стороной: Грант никогда по-настоящему не верил в то, что дни рождения могут быть… нормальными. Да, тихими или, наоборот, шумными как эта, но не в опасную сторону, простыми, как чужие рассказы о встречах в кругу друзей; типичными — в том бытовом, почти обыденном смысле, который он всегда считал роскошью. Без того, чтобы кто-то, пусть случайно, испортил настроение через пару часов; без зацепок, упрёков, пытливых взглядов. Без зависти, стоит только протянуть принесённый подарок имениннику, что проскакивает в глазах, как неудачный отблеск света. С тортом, который не исчезает преждевременно или не падает на пол в чьих-то неуклюжих руках. С настоящими свечами — в том количестве, которое отмечает прожитые годы, а не прячет их.
[indent]Грант, чувствуя, как уголки губ сами пробуют выстроить что-то похожее на улыбку, фыркает так, будто выдыхает пыль с давно не тронутой полки:
[indent]— Да так… вспомнил один день рождения, — они выходят из гостиной почти незаметно, Грант только и успевает, что кивнуть двум новым знакомым лицам — Чапман до сих пор не знал всех друзей Аларика и Римуса, но искренне старался держать в голове имя каждого, с кем знакомился, — и короткого жеста с их стороны достаточно, чтобы сохранить тонкое, негромкое ощущение принадлежности, как если бы он подтверждал самому себе: он здесь уместен.
[indent]Странно. Прошло несколько лет, а он всё равно систематически ловит себя на этой мысли: собственной принадлежности к чьему-то, практически чужому, миру.
[indent]В кухне меньше шума, словно стены на секунду прикрывают уши от хаоса вечеринок. Логично; он бросает короткий взгляд на друга, в который раз прикидывая, на какой громкости ему приходится жить. Неудивительно, что одно из самых любимых хобби, о котором с ним делились — это что-то на старо-дедовском, сидеть под пледом с Сэлвином на диване и читать книги. Зато в покое.
[indent]Для него самого тишина всё ещё остаётся необычной диковинкой. Годы, в которые вокруг все говорили громко, спорили, смеялись, ругались, включали музыку, хлопали дверьми — всё это было фоном, который Грант принимал за норму. Наверное, даже можно было сказать, что приют раздражал своим могильным существованием; неудивительно, что он вечно искал приключения себе на задницу, лишь бы не оставаться в этом затишье перед бурей надолго. И только недавно он начал понимать, что мир может звучать иначе. Что можно стоять в кухне, где слышен только лёгкий гул разговоров за стеной, и чувствовать, как эта полутональность становится чем-то вроде отдыха.
[indent]Ему в нос бьёт запах домашней еды — тёплый, чуть пряный, и внутри всё становится мягче, светлее. На столе что-то нарезано, рядом лежит сбитое полотенце, явно использованное для того, чтобы вытащить что-то из духовки, кто-то, кажется, оставил свой недопитый стакан с пивом, но при этом и кружку ещё горячего чая. Грант не всматривается во все детали — только отмечает общую картину, ту, что создаёт ощущение чужого, но уютного пространства.
[indent]И как только он делает шаг за угол, взгляд почти сразу находит Аларика, рядом — Элио, и Грант улыбается шире, чем собирался. Он ловит себя на том, что вглядывается в итальянца дольше обычного: небрежно раскинутые волосы, хитрый взгляд голубых глаз, заметная улыбка. Естественность татуировщика делает его особенно симпатичным; Чапман хмыкает своим мыслям, ненавязчиво произнося:
[indent]— Пахнет очень вкусно, — констатирует он не думая дважды, — Что это? — с любопытством дёргая подбородком выше и делая несколько шагов в их сторону, заглядывая из-за спины, будто это поможет понять, что происходит.
[indent]Он задерживает взглядом на итальянце, понадеявшись, что Чапман не помешает их компании, — Люпин ведь не стал бы вести его куда-то, где он был бы лишним? — и только потом вновь оборачивается к Римусу:
[indent]— Так вот, — произносит он так, словно возвращается к началу фразы, которую отложил на полпути. Чапман отходит, облокачивается о стену так, чтобы иметь возможность смотреть на всех, но не оказаться под ногами: не похоже, что еда приготавливается сама собой. Чапман качнул стаканом с тёмной жидкостью в своей руке, — День рождения. В тринадцать? Тот, где торт был сделан из хлеба и сахара, потому что повариха у нас сбежала за два дня до этого. Мы его ещё называли «торт отчаяния». — он качает головой, смешок выходит негромким, но живым, словно это действительно забавно, а не просто ещё одно несовершенное прошлое, которое зачем-то бережётся. — Помнишь? Я тогда ещё думал, что хуже не бывает, — Грант смеётся со всей искренностью, округляя на них глаза, тут же отшучиваясь: — А потом наступили мои четырнадцать, но это уже другая история.
[indent]Слова, сказанные вполусмешке, как будто зависают в воздухе — лёгкие, ничего особенного, почти анекдот из прошлой жизни; он слышит смех Люпина, и его собственные воспоминания о том дне, которые юноша с лёгкостью описывает Аларику и Элио, и лёгкие Гранта не набираются свинцом слишком очевидно. И всё же внутри у него что-то чуть сжимается, не от стыда даже, а от странной, привычной уязвимости. Грант чувствует, как неловкость касается его плеч, лёгкая, терпимая, будто прохладная ткань, к которой он будто бы привык, но которую пока не найти, как сбросить. И стоит ли?
[indent]Раньше он бы не позволил себе и рассказать ни о чём подобном, свернул разговор, сделал вид, что всё это вовсе не важно. Перед Римусом не было так страшно и прежде, но годы рядом с Сэлвином — правками в тетрадях, когда тот учил его английскому и математике, его терпеливыми объяснениями, — сделали своё. Человек, который вытянул Гранта, когда казалось, что он сам уже опускается куда-то глубже, чем можно выбраться, вряд ли посмотрел бы на него осуждающе.
[indent]Но жалость… жалости Чапман боялся куда сильнее. Ведь он не рассказывает всё это, чтобы выпросить у кого-то мягкий взгляд или объятие. Он просто говорит, как всегда это делал.
[indent]Только теперь, желательно, думая дважды о том, кому.
[indent]Да и разве у него был выбор о том, каким содержимым будут наполнены его рассказы? Разве он когда-то мог похвастаться счастливым детством или теплом, которое не приходилось вырывать у мира зубами? Да и те редкие, искренние, по-настоящему живые моменты, что появились в его жизни последние пару лет, казались чудом именно своей простотой. Письмо от Сэлвина. Чашка чая, купленная Люпином, когда Грант сообщил, что разбил свою. Даже адрес, выданный ему Элио много месяцев назад, по которому он так никогда и не написал, но был искренне удивлён и рад получить последний в свои руки. Мелочи — но от этих мелочей внутри будто становилось тише. Светлее. И всё же делиться этим было трудно: как можно говорить о том, что у него наконец-то что-то начинает складываться, когда вокруг — жизнь людей, которым достались куда более глубокие шрамы?
[indent]Когда рядом волшебники, пережившие политические игры, смерти своих друзей, войну, о которой Грант даже не знал и мог никогда не узнать, не окажись его друзья уж слишком упрямыми и добрыми по отношению к нему и его жизни?
[indent]Он делает глоток пива и осторожно отставляет стакан на стол. Выдыхает негромко, стараясь отогнать тяжёлое, как будто в груди можно развести руками воздух и дать ему разойтись. Мысли о войне — как тень, которая всегда движется чуть позади. О мире, в котором он жил, пока другие сражались и теряли. О магии, о которой он узнал так поздно, что ей успели придать привкус горечи, прежде чем она стала чем-то настоящим.
[indent]— Как проходят дни рождения в доме Сэлвинов я примерно понимаю, — задумчиво произносит он, прикрывая глаз, качнув головой в сторону Аларика прежде, чем перевести взгляд на итальянца, — А у тебя, Элио? Учитывая таланты, — Чапман мягко улыбается, — Я могу представить только ноль «отчаяния», уж точно не съестного.
[indent]Пожалуй, хватит. Чтобы не увязнуть совсем в абсолютно непраздничных настроениях собственной головы, он возвращает себя обратно, к их небольшой компании. Грант чувствует, как уголки его губ поднявшись, не торопятся опуститься. Есть в этом зрелище какое-то тихое очарование: словно он смотрит на сцену, в которой нет места ни плохому, ни прошлым ранам, — только трём людям, которые делают что-то простое, земное, и делают это рядом.
[indent]Он ловит себя на том, что хочет спросить Элио о куда больших вещах — о быте, о работе, что ему нравится в музыке, что он думает о людях, о городах, в которых он побывал. Чувство, которое Перэс подарил ему в их первую встречу, до сих пор отзывается тёплым, чуть обескураживающим толчком изнутри; иронично вспоминать, сколько раз Грант спрашивал у Аларика, нормально ли вообще к ним присоединяться, не будет ли это выглядеть… неправильно. А точно ли ему подойдёт? А точно не нужно спрашивать? А потом пришёл момент, когда все его опасения разом рассыпались, как будто натыкаясь на простую, но очень убедительную истину — никто и не думал смотреть на него косо. И было в Элио что-то притягательное и одновременно удивительно простое: из-за этого говорить о себе рядом с ним казалось не испытанием, а естественным жестом, почти таким же, как выдохнуть из лёгких воздух.
[indent]Правда, при всём уважении к друзьям, делать это в их окружении — вовсе не то же самое, что быть услышанным наедине. Грант, по итогу, больше всего всегда ценил именно такую близость: не обязательную, не громкую, а возникающую в тех местах, где разговоры становятся честнее. На кухне, когда в глазах собравшихся уже давно погасли огни, и только самые стойкие готовы оставаться до утра — с чаем или стаканами воды в попытке вернуть помутневшему разуму чёткость, с редкими признаниями между строк. Или в паузе, начавшейся с зажжённой сигареты на балконе на одну минуту, затянувшейся на добрые полчаса в попытке понять совместно ответы на все философские вопросы.
[indent]Он всё же смиряется, мягко откладывая это желание — пообщаться с Элио наедине — до времени, которое само себя обозначит; может быть, их снова сведёт случай, как сегодня, и тогда разговор не придётся удерживать за хвост между репликами других людей. Сейчас же он незаметно для себя растворяется в общей волне слов, в перебрасывании фраз, в каком-то моменте оказывается уже сидящим за столом, будто так и должно было быть, машинально допивая свой стакан, но не поднимаясь за новым. Покидать пространство не хочется — словно стоит ему встать, и он потеряет ту тонкую нить разговора, из которой переплетается этот вечер; а потерять её — значит потерять что-то невесомое, но важное.
[indent]Разговор между делом перескакивает на кино, и вот Люпин, небрежно, словно это ничего не значит, говорит, что они с Алариком пару дней назад сходили на фильм про того самого искателя приключений-археолога, о котором мировой кинематограф говорил последние полгода. Грант хлопает глазами — слишком заметно, слишком искренне, как будто его внезапно обделили тем, что он давно хотел разделить. На миг в груди поднимается тёплая, но чуть обидчивая волна, и он тут же одёргивает себя, почувствовав совестливый укол. Он действительно будет осуждать их, учитывая обстоятельства? Слава Богу, что Люпин вообще стал надевать штаны и выходить из дома.
[indent]Но всё равно сердце отзывается тихим, глупым расстройством — фильм-то он до сих пор не посмотрел, и теперь эта деталь кажется не просто фактом, а чем-то, что он упустил, хотя очень хотел успеть поймать. Он представил себе кресло в тёмном зале, звук шуршания попкорна, мелькающие лица на экране и… пустоту рядом. Чапман попадал в кино часто и один, но разве в компании не веселее? На мгновение эта мелкая досада, почти детская, сжимает грудь, и он ловит себя на том, что внутри что-то щемит от того, что снова придётся смотреть одному.
[indent]И тут мысль вспыхнула сама собой, неожиданно и чуть смущённо: может Перэс пойдёт с ним?
[indent]— Элио, — Чапман заговаривает быстрее, чем успевает осознать, что делает шаг, — он находит взглядом молодого человека, к которому обращается, продолжая мысль с аккуратной улыбкой: — Ты… не смотрел его ещё? Не хочешь сходить со мной?
[indent]Это ведь не странно, что он его зовёт?
[indent]Тело реагирует раньше, чем разум успевает выстроить слова: лёгкое сжатие груди, едва заметный узел в горле. Он старается выглядеть непринуждённо, чуть наклоняя голову, отпуская плечи, позволяя рукам свободно лежать на столе, будто этот вопрос вовсе не вызывает ни тревоги, ни волнения. Он и не вызывал, пока он не подумал. Грант бросает короткий взгляд на Аларика, как бы проверяя, что друг видит в этом только простую искренность, а не что-то большее. Затем взгляд снова возвращается к Элио, ловя его реакцию, стараясь не задерживать взгляд слишком долго, но позволяя себе едва уловимое сияние интереса. Он поднимает руку, делая лёгкий жест в сторону, с уверенностью добавляя:
[indent]— Обещаю, скучно точно не будет, — что-что, даже если итальянцу не подойдёт компания Чапмана, кто-то, снявший фильм про акулу-убийцу не сможет их разочаровать.

Подпись автора

— right now I'm just happy to be alive. —

[indent]Слушать чужие истории всегда было для Гранта Чапмана особым занятием — почти привычкой, выработанной за годы, когда говорить о себе было либо опасно, либо попросту не с кем. Он слышал многое. Иногда это было что-то совсем тривиальное: рассказ о новом виде мороженого в лавке за углом, о неожиданно удачном вкусе, способном вызвать детскую радость у людей, у которых вообще не так много поводов для улыбки. Иногда — длинные, тяжёлые истории, цепочки событий, переломивших человека настолько, что ему пришлось пересобирать себя заново, с нуля, будто другого выхода и не оставалось.
[indent]Хорошие истории Гранту, разумеется, нравились больше всего — пусть само понятие «хорошего» у него всегда оставалось размытым и подвижным. Украдкой он смотрит на Элио, ловя его профиль, жесты, то, как тот говорит, и сам не замечает, как раз за разом улыбается шире, чем собирался. Почему-то кажется, что у Элио не будет ни одной истории, которая не нашла бы в нём отклика — даже самой обычной, рассказанной между делом.
[indent]Поэтому, когда тот подхватывает вопрос и начинает говорить о семье, о праздниках, шуме голосов, дышащих одной мыслью, о доме, где всегда слишком много людей и слишком мало тишины, Грант не сдерживает тёплого смешка; благодарного, будто его пустили ненадолго в пространство, где всегда было место смеху, столу, разговорам, и где никто не задумывался о том, можно ли позволить себе радость.
[indent]— Боюсь, мне до Римуса всё равно далеко, но я бы с радостью поделился с ним своей половиной порции, — намекая на количество еды, которая может быть поглощена другом напротив, за раз, он незаметно подсаживается на стуле чуть поближе, словно это поможет ему подхватить упущенные детали, — И по-моему, это справедливо. Я понимаю, день особенный, но разве он не станет ещё лучше, если ты ещё и сам положишь розочку на центр своего торта? Я бы хотел, — посмеиваясь, Чапман на мгновение смотрит в сторону, пусть и продолжая улыбаться.
[indent]Что такое большая и счастливая семья?
[indent]Он правда не знает.
[indent]Чапман пытается представить, каково это — когда тебя будят слишком рано, ещё до того, как тело успело вспомнить, кто ты и где находишься: несколько человек разом залезают на кровать, смеются, путаются в одеяле, целуют в щёки и громко выкрикивают поздравления, создавая вокруг маленький, но удивительно тёплый хаос. Он думает о длинном столе, за которым никто не сидит ровно: кто-то тянется через весь центр к сковородке с только что вытащенным из печи рагу, кто-то спорит за последний кусок, а кто-то, наоборот, с улыбкой передаёт огромную миску с картошкой дальше, накладывая себе и соседу одновременно, будто это не требует никаких объяснений. Он думает даже о стирке — о верёвках, натянутых во дворе, о бесконечном количестве развешанных вещей, по которым любой прохожий сразу понимает: в этом доме живёт много людей. Разных возрастов, размеров, характеров, настроений. И все они каким-то образом уживаются рядом, переплетаясь друг с другом так же естественно, как эти простыни и рубашки на ветру.
[indent]Раньше он называл семьёй приют.
[indent]Матрона заменяла им всем мать, строгую и уставшую, но неизменно присутствующую; работники были дядями и тётями — теми, кто изредка приносил что-то особенное своим любимчикам, словно выбирая их негласными крестниками. У него действительно было много братьев: драчливых и плаксивых, шумных и почти незаметных, тех, кто, скорее всего, закончит свою жизнь в социальных домах, так и не найдя в себе опоры, и тех, кто будет изо всех сил вырываться из этого замкнутого круга бедности и одиночества, цепляясь за любую возможность.
[indent]Сейчас у него тоже есть семья — другая.
[indent]Маленькая, собранная будто с осторожностью, но оттого особенно тёплая. Та, что нашла его именно в тот момент, когда он был почти уверен: ничего светлого впереди уже не осталось. Грант переводит взгляд на Римуса и Аларика и позволяет себе мягкую, спокойную улыбку — такую, в которой больше благодарности, чем слов.
[indent]Он до сих пор не знает, как показать им, насколько было важно то, что они для него сделали. И вряд ли поймёт.
[indent]— А? — неожиданное предложение застаёт его врасплох, вынуждая глаза раскрыться шире, а бровям взлететь вверх, — Правда? Я... Спасибо, — Ему становится неловко от того, с какой лёгкостью словно Перэсу даётся приглашение, в то время, как сам Чапман бы даже не посмел понадеяться на то, чтобы оказаться там, среди его родственников и близких друзей. Они ведь знакомы всего ничего, и несмотря на то, что у Гранта будто бы и не было ничего такого, чем бы он не поделился сам с Элио, — было бы только чем — едва ли он мог представить, что это взаимно.
[indent]Может мужчина просто открытый. В конце концов, даже до такого, как Грант, доходили стереотипные слухи о том, насколько итальянцы приветливы и дружелюбны. Однако, стоит ему посмотреть на друзей, то волшебник не замечает на их лицах такого же удивления; более того, он хватается за мягкий и понимающий взгляд Люпина, словно тот говорит: тебе будут рады.
[indent]Или он надеется на то, что прочитал именно это.
[indent]Грант не успевает, впрочем, подумать дальше; или позволить себе, несмотря на огромное желание. Как будто бы Италия выглядела чем-то сложным и слишком далёким для него. Не сказать, что он сводил концы с концами, — Сэлвин помог ему научиться финансовой грамоте, отчего юноша даже имел некоторые сбережения на чёрный день — однако представить себя где-то, помимо лондонских улиц и Англии в целом? Юноша дёргает носом, осторожно пряча лицо в своём стакане, делая небольшой глоток золотистой жидкости.
[indent]К тому же, здесь ещё было так много всего, чего он не видел прежде и на что стал обращать внимание только в последние несколько лет.
[indent]— Едва ли, — бегая взглядом от одной руки к другой Элио, завороженный его трепетностью к готовке, он довольно непринужденно добавляет: — Некоторым детям действительно удавалось выбраться за пределы, особенно несколько лет назад: тогда приют получил небольшой грант от государства и несколько человек, кто получал высокие баллы, были отправлены на экскурсии в Ирландию, — один из его друзей в том числе оказался среди них; Чапман улыбается искренней улыбкой, вспоминая о том, с каким разочарованием с ним делились отсутствием золотых горшков на улицах, — Я, к сожалению, занимался другими делами, — Чапман шкодливо смеётся, стараясь попутно затушить внутри себя чувство вины. Зная, по какой причине он вынуждал себя находиться за пределами класса, а не внутри его, ему до сих пор казалось, что столько всего можно было сделать иначе, чем сделал он. 
[indent]Молодой человек запрокидывает голову к потолку.
[indent]С другой стороны, он правда путешествовал по миру. Признаться, Чапман делает так до сих пор. Правда не привычным для большинства способом: глаза закрыты, голова утопает в подушке, а воображение разворачивает карту, где нет границ и расписаний. Вот он шагает по шумным улицам Парижа, чувствуя запах свежеиспечённых багетов и слыша, как звонко перекатываются французские слова на тротуарах; затем оказывается на жарких рынках Марокко, где специи, аромат трав и сладкий дым сладкой дыни заставляли щуриться от переполняющего сознание вкуса и запаха. Он стоит на утёсах Шотландии, где ветер хлестал лицо и гнал за собой чайки, слышались только крики птиц и рев океана, а трава казалась мягкой под ногами, будто сама природа обнимала его ступни. Порой он блуждает по ярким улицам Токио, где неоновые вывески отражались в мокрой брусчатке, а запах жареной уличной еды и сладких напитков смешивался с ароматом бензина. Он стоит на рассвете в пустыне Сахара, чувствуя горячий песок под ладонями, а на губах — сухость и сладкий вкус ветра.
[indent]После знакомства с Элио несколько лет назад, иногда его заносит в небольшие деревушки в Италии, где аромат цитрусов и оливкового масла проникал в каждую улочку, а жители махали руками, приглашая попробовать местные фокаччи.
[indent]И каждое путешествие оставляло на нём след: он слышит голоса, вкусы, запахи, чувствовует текстуру земли и воздуха, как будто пропускает мир через себя и сохраняет его в глубине. Даже лежа в приютской кровати, среди скрипов и ворчаний соседей, он мог побывать в сотнях городов, почувствовать разные климаты, звуки, цвета и запахи — и для него это было ничуть не меньше реальности. Главное, чтобы было откуда черпать вдохновение; Грант хмыкает себе под нос, когда понимает, что ему попросту было не интересно рассматривать журналы, так сильно интересующие его друзей. Те только косились на него, когда вместо всего он выбирал рассматривать чужие фотографии из путешествий на глянцевой бумаге.
[indent]— Список стран, в которых ты побывал, наверное, уже далеко не может быть подсчитан всеми пальцами обеих рук и ног? — Чапман едва заметно отталкивается в сторону, прильнув к стене плечом, чтобы не мешать последней стадии кормления самых голодных на кухне Лу. Стоит тарелке оказаться у него перед носом, как глаза тут же начинают сиять каким-то отдельным восторженным светом; честное слово, даже если бы он не был голоден, Грант не позволяет себе мысли, что посмел бы отказаться от этого. В нос ударяет смесь самых ярких запахов, вынуждая его губы расплыться только шире и даже склониться к тарелке, делая вздох. — Есть ли какая-то, где ты ещё не был, но очень хочешь побывать? — Чапман спрашивает его с любопытством.
[indent]Возможно, когда-нибудь он сможет накопить достаточно, чтобы съездить куда-нибудь со своими друзьями. В конце концов, ему уже свезло, чтобы сесть с ними за один стол, есть приготовленное золотыми руками Элио. Молодой человек не может скрыть своего восторга, когда взгляд снова и снова обращается к тарелке с небезызвестным итальянским блюдом и тому, кто это приготовил; он старается не показывать свою нетерпеливость, ненавязиво перекладывая вилку то в одну сторону, то в другую, как и убирая прочь свой стакан, чтобы он никому не мешался.
[indent]Грант невольно чувствует, как сердце начинает стучать сильнее и улыбается шире, чем собирался, когда в голове снова прокручивается каждая деталь — как Перэс ловко распределяет ингредиенты, как двигается ножом, будто режет не мясо и овощи, а саму ритмичную мелодию процесса. Всё кажется отточенным, лёгким и одновременно внимательным, будто каждый жест давно отрепетирован, но при этом естественен, спонтанен; и в этом есть что-то, что восхищает и вдохновляет Чапмана.
[indent]Грант так точно никогда не сможет.
[indent]Он хочет что-то спросить, но сдерживается: позволяет себе промолчать, наблюдая за тем, как остальные берут приборы. Чапман тихо желает всем приятного аппетита, но сам начинает есть одним из последних, словно пропуская всех вперёд, чтобы успеть насладиться моментом — и быть достойным места за столом, где внимание к деталям, забота о других и собственная лёгкость соединяются в эту маленькую, но почти волшебную картину.
[indent]Волшебную. Чапман хмыкает себе под нос.
[indent]Юноша ловит себя на том, что мысли о путешествиях, о странах, о людях, плавно переплетаются с ощущением этого места: с теплом кухни, смешанным запахом еды, табака и сладковатого аромата вина и пива, с тихим гулом разговоров. Каждый звук, каждый жест вокруг создаёт ощущение целостности — редкое, почти неуловимое в его жизни, но теперь полностью ощущаемое.
[indent]Эти моменты — тоже своего рода путешествие, куда глубже и важнее, чем любые города, которые он видел глазами воображения.
[indent]— Простите, но это лучшее, что я ел! — смотря на Элио, Грант не сдерживается от искреннего комплимента практически сразу же после Люпина, стоит им пересечься взглядами: сколько бы не прошло лет, сколько бы по-настоящему вкусной еды не попробовал бы за это время Чапман, радоваться последнему он будет всегда так, как в последний раз: — Честное слово, я бы ел такое на завтрак, обед и ужин, — смеясь и накручивая очередную порцию макарон на вилку прежде, чем та пропадёт в его рту, вынуждая его замолкнуть, он понимающе поджимает губы, несколько раз кивая головой: — Я понимаю, почему Римус заказывает это у тебя; оно же достойно подаваться в ресторанах!
[indent]Подумать, то Грант на протяжении всей своей жизни всегда тянется к свету, просто не всякий раз понимает, как удержать его рядом достаточно долго, прежде чем тот растворится в привычной серости, а то и вовсе утянет его прочь, по итогу вынуждая смотреть куда-то далеко вверх, словно находясь внутри тёмного и мрачного колодца, без ступенек наружу. Так что в том, что он зовёт Перэса провести с ним время за просмотром кинофильма, не было ничего удивительного: как и тот причудливый мальчишка из прошлого, он каждый раз, когда в его руках оказывалось что-то по-настоящему хорошее, чувствует тихое, почти суеверное желание не отпускать это сразу.
[indent]И всё же дело было не только в этом, думает он, бегая взглядом по лицу Элио, дожидаясь его ответа. Чапману хочется узнать его — вне этого шума, вне компании, вне роли чьего-то гостя или дополнения к вечеру. Хотелось встретиться с ним иначе, где между двумя людьми остаётся чуть больше пространства для слов.
[indent]— Хорошо, — он не сразу замечает, что успевает задержать дыхание и короткое слово словно выходит из него с облегчением, пока губы трогает аккуратная улыбка. Чего он впрочем не ожидает, это того, что волшебник не остановится на простом согласии. Щёки Чапмана неожиданно окрашиваются в ещё более румяный оттенок, чем прежде, и юноша борется с желанием приложить ладошку к своей коже, будто бы это поможет ему хоть как-то остудить лицо. Ненамеренно, прежде держась за стакан, чтобы сделать глоток, он с полузадумчивым выражением лица прижимает к себе прохладное стекло, — Ну мало ли, — только и удаётся отшутиться юноше, то опуская взгляд, то снова всматриваясь с неловким смешком в голубые глаза Элио, — Всё, я слышу, слы-ышу, — махнув на него ладошкой, старается утихомирить итальянца Чапман, засмеявшись пуще прежнего.
[indent]Попытке принизить свои театральные — или реальные — возможности юноша только отмахивается, морща брови:
[indent]— Не понимаю о чём ты, Элио, — он кивает, подбадривающе улыбаясь, впрочем, тут же растекаясь в более хитрой улыбке: — Хочется спросить, что, в таком случае, среднестатический неприличный маггл? — он усмехается, чуть склоняя голову. 
[indent]С едва заметным звонок стакан приземляется на стол:
[indent]— Ещё несколько лет назад я не знал, что магия существует и не похоже, что эти, — он кивает головой в сторону друзей, — Пропускали походы в кино с выходом со школы, а значит, и остальные. Я уверен, что вытащите вы волшебные палочки посреди зала и устройте там фейерверки, все подумают, что это спецэффект для сеанса, даже если на экранах происходит космическая опера, — Чапман украдкой смотрит на Римуса, в попытке получить подтверждение его предположению, а затем вновь переводит взгляд на Перэса. Он задумывается на секунду, только для того, чтобы с мягкостью добавить: — Глупых вопросов не бывает, так что, — уголки губ поднимаются выше, — Я к твоим услугам.
[indent]Он пойдёт с Элио в кино.
[indent]Что-то в груди тихо сжимается. Он прокручивает мысль в своей голове снова и снова; и даже когда разговор возвращается — не без его участия — к путешествиям, особенно к тому большому и единственному, что ждёт впереди его друзей, Грант то и дело мысленно возвращается к этому простому факту, попутно благодаря мужчину за еду и дёргаясь, чтобы помочь ему прибраться. Ему не хочется думать о том, будет ли поход в кино удобен. Не занимает ли он чьё-то время — людей, которые, возможно, должны встретиться с Элио, пока он здесь. Не согласился ли Перэс без задней мысли, из вежливости, чтобы потом пожалеть об этом. Каждую такую мысль Чапман отбивает старенькой бейсбольной битой, собранной из воспоминаний, вытащенной будто с чердака, из коробки забытых вещей. Это его голова делает это с ним. Грант. Но он знает, что умеет радоваться простому — осторожно, неловко, но честно.
[indent]Кажется, это одна из немногих вещей, которые у него действительно получались по-настоящему.
[indent]От того страннее ему видеть, с каким упрямством Аларик Сэлвин даёт бой предложению, которое на первый взгляд кажется почти подарком судьбы. Брови Гранта ползут вверх сами собой: редко он видел волшебника таким — колким и резким. Чапман опускает взгляд к своему стакану, делая вид, что занят куда более важной мыслью, чем чужой разговор. Он умеет это — быть фоном, тенью, человеком, который не требует пояснений. Он понимает: есть истории, которые рассказывают не всем. Есть прошлое, которое не зовёт посторонних. Несуетливо, стараясь занять как можно меньше места, он делает медленный глоток, дожидаясь, пока разговор свернёт сам собой.
[indent]Он не сворачивает.
[indent]Когда Элио вдруг перехватывает его взгляд, Грант на мгновение теряется. Искренне. Его правда включают в эту историю? Внутри что-то дёргается — неловкость, осторожность, привычка заранее извиняться за собственное присутствие. Он уже почти открывает рот, готовый напомнить, что что ему вовсе не обязательно говорить, вовсе не обязательно объяснять, вовсе не обязательно…
[indent]И тут он понимает.
[indent]Португалия. Адрес, аккуратно выведенный на клочке бумаги и письмо, которое так и не было написано. Вина поднимается резко, как холод: касается ушей, сползает по шее, оседает где-то между лопаток. Почти рефлекторно возникает желание оправдаться, хотя казалось бы, кому это уже нужно. Однако, он ведь собирался, и думал об этом, просто не знал, как начать. По мере того, как Элио говорит, его мысли скачут в другом направлении, становятся тише внутри. История — а именно маленькие детали, за которые хватается его сознание — его не пугают или отталкивают; несмотря на историю, его уголки губ дёргаются. Совсем нет.
[indent]Наоборот.
[indent]А вот другое — задевает. Кроткая улыбка мыслям о признании, звучащем так легко, исчезает так же быстро, как появляется.
[indent]Грант Чапман редко на что-то злился; однако сейчас чувствует, что его злит не отсутствие желания. Не несовпадение, которое может произойти у людей, оказавшихся в отношениях. Его злит выбор. Тот самый момент, где один человек, зная другого, принимая его таким, какой он есть, всё равно решает, что имеет право «исправить» ситуацию, ко всему прочему, за его спиной. Что может заменить разговор — действием. Честность — удобством. Любовь — компромиссом, о котором забыли предупредить.
[indent]Грант чувствует, как внутри поднимается тяжёлое, вязкое раздражение, почти неуютное, за Элио. За человека, которого предали из эгоизма, прикрытого рациональностью. За того, кого продолжали держать рядом ещё полгода, причинив боль; Чапман знает, что это такое, и от этого только чувствует, как сильнее сжимаются пальцы, своевременно убранные под стол. Он смотрит, как Перэс нарочно теряется в кухонных делах, коротко вздыхая, понимающе смотря на Сэлвина. Он не знает, что ему можно об этом сказать. Может, ему ничего и не стоит, что не означает, что внутри его нет ясного и твёрдого понимания: если кто-то посмел обойтись с важным для него человеком так — это не та история, мимо которой он сможет пройти.
[indent]Нет, он не попросту не может смолчать, он должен...
[indent]— Элио, я знаю, что я... — неожиданное появление девушки сбивает его с мысли, вынуждая обернуться к ней лицом. Юноша может выглядеть так, будто бы и сам готов дёрнуться прочь, но вместо этого, он вновь возвращает своё внимание к итальянцу, аккуратно спрашивая: — Не против, если я останусь? Хочу составить тебе компанию, — и кивая головой в сторону его действий, добавляет, как если бы его присутствию всё ещё нужна была дополнительная веская причина, чтобы задержаться: — Никогда не видел, как готовят пасту, — а следом улыбается, ловя себя на мысли, что выходит, как с его обещанием не дать ему заскучать.
[indent]Честное слово, когда-нибудь он исправится.
[indent]Упускает ли он свой шанс сказать что-то? Может ли он? Чапман чувствует, как борется с внутренними мельницами достаточно активно, чтобы не заметить, что вынуждает их оказаться в липкой, как начинающее скатываться в руках Перэса тесто, встрепенувшись под его вопрос.
[indent]— Пряничный домик, — чеканит молодой человек, даже не задумавшись дважды, наблюдая за отлетевшим куском теста, незаметно даже для себя дёргая ботинком под столом от движений рядом. Он не знал, откуда именно это было в его воспоминаниях, но всегда держал в голове мысли о том, что мысли о целых пряничных городах его завораживали, — Как в сказках, знаешь? Желательно, — он морщит нос, все ещё не веря тому, что вместо действительно важной мысли, крутящейся в своей голове, произносит, какую сладость с удовольствием бы съел, — Без людоедки из леса, как рисовали детям, по всей видимости, чтобы они никогда не думали о том, чтобы съесть печенье, — Чапман позволяет себе улыбку, — Наверное, это странно.
[indent]Но ведь и он, под определённым углом, не был обычным.
[indent]Хотя сейчас странным для него было продолжать молчать о том, что ему кажется, неправильным. Странным подумать, что бывший молодой человек Элио не совершил ошибку, когда решил потерять его таким образом. Каким угодно, пожалуй. Странным решить, что люди не могут быть такими, какие они есть. А ещё странно для него звучит вопрос Перэса, будто бы решившего для самого себя, что между ними есть какая-то проблема, мешающая им оказаться на бархатных красных сидениях в кинотеатре за просмотром приключения одного симпатичного археолога.
[indent]— Нет я не, — он бегает удивлёнными глазами от его лица к рукам, а затем ровно и добродушно чеканит, без права подумать, что он этого не хочет: — Не передумал. В субботу отлично.
[indent]Пауза.
[indent]Нет, он не может.
[indent]— Элио, я могу сказать, — Грант едва слышно прокашливается, опираясь руками о стол, — На счёт твоего расставания? Хотя, уверен, ты и без меня всё знаешь, я просто хотел сказать, что, — Чапман вздыхает, пытаясь подобрать то, что объяснит происходящее в его голове как можно точнее и понятнее.
[indent]— Мне жаль, что тебе вообще пришлось через это пройти. Вся эта ситуация, то как он поступил с тобой — неправильная. Прости, но решил «проблему» в виде асексуальности? Почему это вообще проблема, почему это что-то, что нужно чинить и решать? Особенно таким гнилым методом? — он морщит нос, как будто произнесённое, сама идея, приносит ему ряд оскомин во рту, которые не удаётся проглотить, — Честное слово, каждый, кто когда-либо пытался объяснить мне, что быть геем — это «не в почёте» и, значит, требует исправлений, может оставить свои советы при себе, — говоря об этом мягче, чем молодой человек думал на самом деле, Чапман вновь обращает своё внимание на Элио.
[indent]— Знаешь... Иногда нужно время, чтобы понять, что с тобой поступают плохо, делая тебя несчастным. Я был там: потерпеть, подождать и всё встанет на свои места, даже когда головой понимаешь, что нет. А вот он — отморозок, который пользовался твоим доверием. Я понимаю, почему Аларик хочет сжечь его дом, каким бы чудесным тот ни был, — он уходит взглядом в сторону, отвлекаясь на мучное белое поле, по которому осторожно ведёт пальцем, рисуя завитушки и  вспоминая, как сам оказывался в ситуациях, из которых не было такого простого выбора. Было ли это отсутствие опыта, выбора, или простая глупость или нет — это не важно. Так или иначе, это было ловушкой, из которой не так легко выбраться.
[indent]А порой не выбраться без помощи других людей, которым ты важен, как это было с ним.
[indent]— Меня никто не спрашивал, я знаю, но... главное, что ты в итоге ушёл. И что ты сейчас здесь, надеюсь, что не думаешь ни о чём плохом, не пытаешься быть удобным, тем более для кого-то, кто этого не заслуживал, — Чапман кивает словно самому себе, — Потому что, Элио, мне кажется, ты заслуживаешь только самого лучшего, — подкладывая ладонь под щёку, искренне говорит Грант; он видит его.
[indent]Представляет Элио почти без усилий — таким, каким тот, кажется, и должен быть в правильной версии своей жизни. С широкой, открытой улыбкой, которая появляется сама собой, стоит кому-то сказать что-нибудь доброе или тёплое; с закатанными рукавами, когда он возится на кухне, напевая себе под нос и двигаясь так уверенно, словно мир подстраивается под его темп. Он видит его за работой — сосредоточенного, внимательного к линиям и коже, к чужим историям, которые оседают под иглой, становясь частью чьей-то жизни. А потом — просто идущего по улице под мягким весенним солнцем, когда свет ложится на плечи почти благословением, и ничего не требует взамен. Его глаза — яркие, чистые, цвета самого неба — скользят по миру с шустрым, честным интересом, будто впереди всегда есть что-то ещё: ещё одно приключение, в которое можно шагнуть, не оглядываясь.
[indent]Он не сразу ловит себя на мысли, что требует от себя более глубокого, осмысленного вздоха, вновь прижимая стакан с подходящим к концу напитком внутри к своей щеке:
[indent]— Я сказал, что глупых вопросов не бывает, и это правда, особенно, когда касается тебя, но, — он робко улыбается, — Если ты не передумал идти со мной в субботу в кино, — пусть Грант чувствует, как теперь развитие их разговора об этом становится своего рода шуткой, что-то внутри него дёргается от мысли, что он мог перегнуть со своим монологом мнения, которого никто не просил, — Я могу забрать тебя откуда-то или хочешь встретиться сразу на месте? Возможно, ты бы хотел, — и пусть он ещё не получает подтверждение на свою первую часть, Чапман стреляет дальше, широко улыбаясь так, как если бы ему было нечего терять:
[indent]— Посидеть где-нибудь и после?
[indent]Ему есть что. Всегда было даже тогда, когда казалось, уже нечего.
[indent]Например, крошечную веру, что никто не передумает.

Подпись автора

— right now I'm just happy to be alive. —